жёлтый лепесток нарцисса.

      Дети, под крики воспитателей, заняли места в просторной гостиной, ожидая чего-то необычного. Марья Ивановна вышла из комнаты, через несколько минут возвращаясь, вводя за собой какого-то мальчика с иссиня-чёрными волосами, что-то шепча ему тихо-тихо, от чего тот едва скривился, но тут же улыбнулся. — Я Олег, Олег Волков, — мальчишка представляется, подходя по очереди к каждому жильцу детского дома «Радуга», сразу пытаясь понять, с кем ему стоит хотя бы попытаться подружиться. Странный мальчишка с ярко рыжими волосами сидит дальше всех, совсем не обращая внимания на новичка, рисует что-то в тетрадке, периодически поправляя волосы, убирая вьющиеся прядки за уши. День шёл незамедлительно быстро, но что странно — Марья Ивановна до сих пор не определила комнату, в которой маленький Олег поселится хотя бы на первое время. Волков неуверенно постучался в дверь администрации, скрещивая ладошки за спиной, теребя рукава растянутого свитера, в котором он едва ли не тонул с головой, но всё ещё не расставался с ним; единственная, что осталось в память о родителях, одежда ещё отдавала ароматом яблочного пирога, что так любила готовить мама. — Это ты, Олеж? Заходи, я как раз закончила с документами, — женщина сняла очки с переносицы, протирая их рукавом блузки, и положила в футляр, — ты что-то хотел? Волков замялся, пожимая плечами, но тут же выпаливая: — Вы так и не сказали, где я буду жить, а сейчас уже вечер, извините, не хотел беспокоить Вас днём, — и нос потирает, чтобы не так страшно было. Марья Ивановна улыбается: -Так что же ты сразу не подошёл? Это дело важное. Смотри, на второй этаж проходишь, ищешь комнату с номером «25», там кровать свободная есть. Сам дойдёшь, или помочь? Он пробурчал что-то вроде «не маленький уже, найдусь» себе под нос, но обернулся и помахал ручкой на прощание: — Спасибо Вам.

***

      Волков зашёл в комнату без стука — непривычно, конечно, в личное пространство вламываться, но никто, кажется, не протестовал. В комнате сидел мальчишка лет шести, тот самый, который при знакомстве даже взгляд не поднял. Олег стушевался, понимая, что знакомство не задалось ещё тогда, но руку протянул в приветствии, улыбаясь. — Я Олег, ну ты помнишь, наверно. Новенький, — Волков кивнул головой, будто спрашивая, может ли он сесть рядом, тут же получая утвердительный ответ, — а ты кто? — взор на комнату обращает, рассматривая обои на стенах, тут же переводя взгляд на чужие волосы. Яркие-яркие, на солнце, словно золото, блестят, и мягкие, наверно, словно мех игрушки плюшевой. — Серёжа, — мальчишка голову поднял, радужка сапфировая блеснула, в янтарный переливаясь, — Разумовский. Ты здесь жить будешь? — мальчишка качнул головой, получая удовлетворительный ответ, — тогда, подружимся, может? Олег утвердительно кивнул, пересаживаясь чуть ближе, — Тогда можешь меня Олежей называть. Это я только для близких так, с остальными хочется олицетворением своей фамилии быть, — и улыбнулся, волосы рукой приглаживая. Серёжа засиял: — Глупенький ты, Олежа, — и руку свою на чужую сверху положил.

***

      За первую неделю мальчишки сдружились так, что воспитатели удивлялись — Серёжа, такой нелюдимый обычно, от Олега не отходил, их словно привязали друг к другу, да крепко так, что не разорвать нити невидимые, которыми связали их. Олег Серёжу защищал, как мог — словами не получалось, дипломатии в детском доме избегали, стыдились — тряпкой прослыть никто не хотел, проблемы все кулаками решались, словно от драки что-то бы изменилось. Словно бы Серёжу меньше публично за увлечения унижать стали, высмеивая рисунки и увлечение поэзией: ну не мальчишеское это занятие — птиц рисовать. Да и с внешностью не легче было — длинные рыжие волосы причиной для издёвок стали — ежедневно слышал он: «принцесса наша косы отрастила, может ещё платье наденешь?». Олег видел всё это, а после уроков дрался с обидчиками, каждый вечер проводя в кабинете Марьи Ивановны. — Да что же ты, Олежа, опять подрался? Ты так в семью не попадёшь никогда! — Директриса злилась, метала злобными взглядами, громко топая каблуком. Волков лишь хмыкнул себе под нос, рукавом белоснежной рубашки кровь из носа текущую вытирая. — А кто вам сказал, что я в семью хочу? — Олег саркастичнее стал, научился отвечать достойно на слова чужие. Знал ведь, что как только в комнату придёт, портфель к стене бросит, так тут же Серёжа подбежит к нему, взгляд свой птичий нахмурит, да тут же улыбнётся, губами одними «спасибо» шепча. А потом неизвестно откуда аптечку достанет, пластыри на запястья наклеит, голубые такие, с мордой волка, и кончика носа губами коснётся аккуратно, ведь мама всегда говорила, что так заживёт быстрее. А на утро, и правда, шрамы затянулись, синяки побледнели, Серёжа их аккуратно кремом тональным замазал, вновь улыбаясь, — Ну красавец же.

***

      Традиция у них такая была — каждую ночь с субботы на воскресенье не спать, разговаривая о всём, что можно было только придумать. Весна, рассвет только-только начал зачинаться, а Серёжа лежал на кровати, подложив ладони за голову, глядя в потолок. Голос раздался с другого конца комнаты — Олег, судя по отстутствию шорохов, всё-таки улёгся удобнее, и тут же начал спрашивать: — Серый, а если не секрет, чего ты боишься? — спросил так тихо, вкрадчиво, понимая, что секретом сейчас с ним поделятся вероятно. Серёжа вздохнул, поворачиваясь на бок, улыбка сползла с его лица, в глазах янтарь промелькнул: — Смерти боюсь. Забвения, — Разумовский шёпотом начал, слегка повышая тон, — ну, знаешь, вот существуешь ты, общаешься с кем-то, работаешь, делаешь то, что нравится, а потом — раз, и нет тебя. И все забыли, что ты делал, с какой целью — ты просто исчезаешь. — Серёжа вздохнул, закрывая глаза, — а ты чего-нибудь боишься? Волков промолчал, стараясь перевести тему. Ну не произносить же «потерять тебя» после таких мирровоззрений? Это глупо, будто навязываешься, ну что значит эта привязанность для Серёжи? Ничего, Олег вряд ли ему нужен, с кулаками, ничего не понимающий в искусстве, такой привязанный, изломанный. Странные чувства зарождались в груди Волкова, но он старался гнать их прочь — всё, помимо самоненависти. Внутри все кричало: «Забери моё сердце, растопчи, разорви на части, и я всё равно побегу за тобой — так сильно я боюсь потерять тебя. Так сильно я привязан».

***

      Им обоим по шестнадцать и оба прекрасно понимают, как сильно они привязаны друг к другу — сердца заочно друг другу подарили, без слов доверяют друг другу, и ни кого в свою обитель не допускают — вот только Олег всё чаще пропадать начал по ночам. Серёжа волнуется сильно, никогда такого раньше не было ведь, хотя Олег ему друг, не больше, как бы ни хотелось надеяться, не может же Разумовский заставить Волкова делать то, что ему не хочется, не может же к себе привязать физически, ходить везде вместе и разговаривать, разговаривать, разговаривать. Из-за стены разнёсся женский стон, Ленкин, кажется, а вслед за ним — мужской. Серёжа к стене прижался, глаза зажмуривая до красных салютов — да быть этого не может, нетнетнет. За спиной громкий звук раздаётся — будто бы крылья расправляются. Серёжа вздрагивает, когда чужие руки его за плечи хватают, оборачивается, наивно думая, что показалось, отмахивается, точную копию себя видя. С жёлтыми линзами только. — Ты ему не нужен, — голос вкрадчиво начинает шептать, в слова самое язвительное значение вкладывая, — он сейчас с Ленкой кувыркается, а тебе в вечности совместной клялся, а ты, дурак, поверил ему? Наивный, — птица усмехается. Серёжа закрывает глаза ненадолго, а открыв — тут же промаргивается — его копия, как ни в чём не бывало, сидит, чистя перья, глядя своими глазами янтарными в душу прямо. — И ты всё ещё веришь ему? После всего, что он сделал? — птица взмахивает крыльями и испаряется, будто и не было никогда. Серёжа в кашле заходится, руку к губам подносит, лепесток нарцисса жёлтого¹ в луже крови обнаруживает. Выдыхает громко, грудь вздымается, слёзы по щекам стекают, Разумовский за простыни руками бешено хватается, в беззвучных рыданиях заходясь, трясётся от страха и безысходности. Сердце колотится от страха быстро-быстро, никакой надежды больше не осталось. Тошнотворный запах лепестков приходилось духами перекрывать — к дополнительным затратам Серёжа готов не был, но в разы важнее была скрытность, Олег не должен был узнать ни при каких обстоятельствах. Серёжа срывался всё чаще — перестал появляться на приёмах пищи вместе со всеми, избегал прямых контактов с Волковым, ночевал не в своей комнате — делал всё, чтобы никто не испытывал к нему сожаления. Ночами срывался на слёзы, вновь и вновь находя у себя в ладонях жёлтые лепестки. И всё больше и больше крови. Он знал, сколько ему осталось — доступ в интернет, всё-таки, был не запрещён, и от этого становилось ещё хуже — не больше трёх недель, его болезнь практически сразу прогрессировала в тяжёлую стадию, убивая изнутри. Подсобка, никому не нужная, в которой Разумовский прятался от остальных, была полностью закидана багряно-жёлтыми, из-за запёкшейся крови, лепестками — сил не было ни на что. Медные волосы потемнели, обрели оттенок сепии, сапфировая радужка в озёрный цвет обратилась, а на манжетах белой блузки чёрно-красные пятна расплывались. Редкие вылазки предпринимать приходилось — обычно, ночные, каждая из них была опасной — его наверняка уже потеряли — он ступал бесшумно, по коридорам проходя. Последняя, кажется, совсем не задалась — от упадка сил Серёжа посреди коридора в обморок упал близ комнаты своей, как назло. Волков в это время на поиски друга изредка выходил — ночи, в истерике проведённые, давали о себе знать. Разумовский, так странно, на полу оказался, тёмные волосы по полу разметались, глаза прикрыты, из носа кровь струйкой течёт, губы орошая — красиво так — Волков на руки лёгкое тело взял, в комнату занося, — едва ли можно, чтобы кто-то его в таком виде наблюдал — дверь закрывая, на кровать укладывая. Любуется, тут же мысли лишние отгоняя, — «Нельзянельзянельзя, он тебе лишь друг, ты не можешь его так просто потерять», — и тут же ещё хуже, — «Он же тебя бросил, а ты его защищать бросишься? Преданный какой, вот только куда ты со своей преданностью?» — голос в голове усмехается, но Олег лишь зубы стискивает: «замолчимолчимолчи, ты не прав». Серёжа в сознание не возвращается даже через полчаса, так что Волков, как бы опасно ни было, в медпункт вылазку предпринимает, сам не понимая, почему сердце бешено бьётся так, и руки трясутся. «Ведь ненормально это, в лучшего друга влюблённым быть?» — Волков вздыхает, закрывая дверь в комнату, в последний раз глядя на Серёжу. Уж лучше так, он вернётся, поможет другу и отпустит его, раз их пути разошлись уже. Сам виноват: думал, что влюблённость перекрыть сможет — повёлся на Ленкины речи сладкие, себя забывая, сердце чужое вдребезги разбивая.

***

      Разумовский в сознание едва возвращается — щека саднит невозможно, ком в горле противно к стенкам липнет, дышать мешая, глаза пелена чёрная застилает — над ним птица сидит, перья вычищая, да периодически по лицу бьёт — больно, но по-другому никак. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — шипит, к дьяволу, кажется, взывая, — он. мог. заметить. — говорит с расстановкой, психует, явно. А больше ничего и не остаётся. Серёжа на руках поднимается, мысленно посылая свою копию, пытаясь понять, где он. «Бежать, бежать, бежать, — все мысли застилает, сердце колотится, — он видел меня таким, он знает», — едва встает, понимая, что без Олега тут, вероятно, не обошлось. Дверь трясущимися руками открывает, ноги подкашивается — Разумовский на стену облокачивается, съезжает по ней, едва дыша — цветы сердце обвили, ему считанные секунды остались — он делает последний вздох и закрывает глаза.

н а в с е г д а.

Олег всё это видит — и как Серёжа по стене скатывается, и как лепесток жёлтый из его губ с выдохом вылетает — и тут же к другу подскакивает, руками голову обхватывает, пульс считает — двадцать восемь ударов в минуту — в губы холодные горячо-горячо шепча: «Не смей закрывать глаза, не смей бросать меня». Словно пушинку поднимает, подхватывает обеими руками под талией, в комнату донося и над телом остывающим рыдая. «Прости, это я виноват, ты мне доверял, а я так поступил с тобой» — слёзы по щекам скатываются, скулы орошая, на лицо чужое падая, Волков наклоняется, на губах бледных последний поцелуй украдкой оставляя, не сразу замечая, что на поцелуй Серёжа отвечает, совсем по-настоящему. Волков отстраняется когда воздуха перестаёт хватать, в воздухе немой вопрос повисает — Разумовский накидывается на Олега, валит на кровать, ухмыляясь. «Люблю тебя так».

***

      Волков Серёже каждую неделю цветы дарит — будь то розы кремовые² или букеты фиолетовой сирени³ — неважно, ведь Разумовский Олега целует нежно-нежно, в ласке плавится, про ночные кошмары забывая. Любимый человек всегда рядом — он поддерживает всегда, с учёбой помогает, когда Серёжа заболевает — лекарства носит, сердце своё отдаёт навсегда, бесплатно, кредит доверия не иссякает. Серёжа не верил сначала, что всё прошло — но во время простуды он больше лепестками не кашляет, да и сердце бьётся быстро-быстро, о любви мелодию выстукивая, дышать легче стало в разы — Олег рядом. — Олег, ты спишь? — Серёжа спрашивает вкрадчиво, руки к потолку протягивает. Волков голову поворачивает, не отвечая. — Сделаешь для меня кое-что? — шепчет тихо, словно секретом делится. Олег кивает, взгляда медово-шоколадного от любимого не отводя. — Пообщай мне, что никогда не оставишь меня? — его голос звучит умоляюще, будто заплачет сейчас. Волков встаёт с кровати, подходя к Серёже и разрешение рядом лечь спрашивает, со спины обнимая. — Обещаю.

***

      Разумовский в офисе вместе на полу сидит, бумага глянцевая рядом лежит, смятая пальцами трясущимися — на ней карминно-красным цветом ярко-ярко штамп «погиб» виднеется. Слёзы горячие щёки орошают, на кафель чёрный падая, разводы небольшие оставляя. Губы шепчут судорожно «Тыобещалкактымог», плеча рука чужая касается — Серёжа даже не дёргается, знает ведь, что так лучше будет. — И ты правда поверил ему тогда? — баритон хрипящий на ухо нашёптывает, — нет, серьёзно? И исчезает. Кафель пятого этажа медленно покрывается лепестками жёлтыми, теми самыми, вперемешку с чёрными вороньими перьями. Серёжа знал — болезнь не исчезла, лишь отступила, выжидает — поэтому так и беспокоился. А Олега в живых больше нет.