Τύχων - «судьба»

      — Аксёнов! Пасуй сюда, куда ты вообще побежал?! — раздалось на весь спортзал.       По дощатому полу гремело двадцать пар кроссовок, половина уже потеряла счет в собственной команде, еще больше — за кого они играли вообще. 11-В класс — стая постпубертатов, носители щечного пуха, первых щетин и акне. От девочек густо пахло духами и чем-то пудровым, от мальчиков несло «Рексоной» и спиртовым одеколоном, коим они прижигали кожные язвы и первые сердечные неудачи. Словом, как завещал дядюшка — Курт — «смилс лайк тин спирит». — Севастьянов! Пас лови! — закричал кто-то, после чего мне в носок больно прилетело мячом. Я рванул с ним вперед, к воротам, на которых стоял мой футбольный враг, а за границами спорта — лучший друг: Тёма Волков. Он как раз жался у одной из штанг, когда мне довелось нанести пинок такой силы, что запекло по самое колено и я едва не совершил не менее эпичный кувырок назад. — Гол! Тихон забил гол! — взвыли вверху. Ему последовал свисток физрука (я уж думал он ушел на перекур минут двадцать назад), что означало конец матча (или тайма, не сильно разбираюсь в спорте). — У нас сейчас литература? — донеслось из глубины раздевалки. — Или у тебя только? — У нас, — не без злорадства ответил, застегивая рубашку — какой садист придумал ставить физкультуру в середине расписания? — А чего мы там проходим? — с наплевательской ноткой спросил Артём, вытираясь полотенцем. — Какое неуважение к классике, Волков! Фета проходим уже который урок, стих про дуб и берёзу*. Нам его еще выучить наизусть, чего ты, конечно, не сделал! — ворчал я, борясь с желанием огреть своего товарища сборником Афанасия Афанасиевича за такое отношение к литературе. — За перемену выучу, не ори, — хмыкнул он, обходя меня, злого и оскорбленного, — там много учить? — Для тебя — раз плюнуть. Мне в душу как раз. Волков имел два таланта: феноменальную память, что позволяла ему выкручиваться в таких ситуациях и природный пофигизм на все, кроме математики и обществознания. Набрав на основном государственном экзамене максимум по этим предметам, он решил, что поступит на что-то экономическое, оттого и ушел в математический профиль. Я же, как истинный петербуржец, нашел себя в гуманитарном направлении.

***

— …Опять теплом и жизнию дыша, для ясных дней, для новых откровений переболит скорбящая душа! — все надрывалась Ася, стоя под портретом Гоголя. Ее «скорбящей душе» вовсю сопереживала Анфиса Витальевна, горестно баюкающая голову после тридцатого исполнения «дубов и берёз». Артём же чёркал своё задание по алгебре, что была у него через урок — он никогда не делал ничего вовремя, но успевал в последнюю минуту. В его листок я и смотреть боялся — там уже назревал третий корень и логарифм, от вида которого меня бы пришлось выносить вперед ногами. — И какие же метафоры вы углядели в этом произведении? «Какая тема у произведения? —спросила учительница, цепляя журнал. — Слезы…- неловко начала Ася. — Волков! Ты у нас, смотрю, другим занят, присоединяйся к дискуссии. Он молчал, я же шерстил конспекты со скоростью света в надежде помочь другу. Я же точно писал это на прошлом занятии! — Что-то ты сегодня, Волков, дуб дубом: выучить-выучил, а вникнуть - не вникнул. Севастьянов, опусти руку, мне тебя и на дополнительных хватает, давай лучше Епифаньева нам поведает о широкой русской душе… Я опустил руку, Волков не выглядел расстроенным, скорее радовался, что от него отстали и теперь он мог решить свое уравнение с тремя неизвестными. Понимая, что сегодня мои литературные знания не требуются, я перевел взгляд на тёмкины математические очерки: он писал размашисто, с острыми углами — психологи назвали бы его «дисциплинированным и злым человеком с одиночными вспышками агрессии», но это было лишь частичной правдой.       С десяти лет Артём отличался глаженным воротником формы и сдержанностью, он казался строгим скучным мальчиком, воспитанным по линейке, был лучшим в арифметике, перегонял программу и воротил нос от общения, что, конечно же, мало кого устраивало. В особенности, меня — человека, который в принципе не любил молчать и сидеть на одном месте. К тринадцати годам он поменялся: отрастил свой уродский черный ёжик в модную в те года челку, наконец стал расстёгивать верхние пуговицы школьной формы и забывать про галстуки — словом, переходный возраст стал вызовом для его родителей, но настоящей радостью для меня и девочек, наконец увидевшем в нем нечто привлекательное.       К шестнадцати Волков не предал свой стиль, заимел с десяток девушек и репутацию «ловеласа» или, как говорила Света, «мудака и эгоиста, что не ценит человеческого отношения». Отчасти она была права — не зря метила на социолога, но даже это не мешало мне считать Тёму своим лучшим другом да и сложилось так, что с ним, в силу тяжёлого характера, водился только я и пара-тройка таких же «породистых» мальчиков.       На дополнительных занятиях мы разбирали Тютчева, его непонимание и веру в Россию. Анфиса Витальевна, сраженная усталостью, лежала на парте и оттуда ведала о широте мысли поэта, мы с Асей — торопливо записывали. К литературе я относился серьёзно и трепетно — мало того, что любимый предмет, так еще и на экзамене требовался высокий балл. Готовиться стал ещё с десятого класса, сейчас же — вдвое усерднее, хоть за окном только дотлевал октябрь и времени — уйма. Тёма вообще не думал о подготовке — слышал приглушенные сообщения от него в кармане пока дописывал последнюю строчку о главном посыле поднявшегося тютчевского коршуна.

«Что тебе брать в понедельник из выпивки?»

Волкову через неделю семнадцать лет — ровно на десять месяцев раньше, чем мне.

«Апельсиновый сок без мякоти. Ты чего мне пишешь на алгебре?»

Анфиса Витальевна вконец убаюкала себя Федором Ивановичем и лишь бормотала себе под нос. Полкласса последовало ее дремлющему настроению.

«С водкой? :) Я все решил. Скучно.»

«Дурак, не хочу пить много, ты же не хочешь потом мне волосы держать над унитазом?»

«Может я хочу подержать твои волосы.»

Сообщение удалено. Я помотал головой, прогоняя наваждение. «Куплю детское шампанское. Не отвлекайся от своей литературной ерунды.» Я заблокировал телефон, все еще думая над тем сообщением. Слишком впечатлился, Артём всегда так по-дурацки шутил. Не только надо мной. Не только… Продолжил записывать, убрав кудрявые пряди за ухо — прическа отросла и теперь топорщилась диким шиповником во все стороны. Волков прав — не стоит мне отвлекаться на глупости. Ася же, разморённая тягостной русской душой Анфисы Витальевны, уснула. Потом дам ей переписать конспект.        Дома доделывал уроки под аккомпанемент телевизора в соседней комнате, мамы, гремящей поздним ужином и младшей сестры — мы жили в двухкомнатной квартире, крохотной, без высокой питерской архитектуры, но я не жаловался. С тех пор, как съехала Женя, старшая, стало намного просторнее в плане пространства и одиноко на душе — она как-никак мой самый близкий человек. После мамы и Соньки, они слишком впечатлительные к некоторым вещам. Как и я. Поэтому, чтобы не допускать эмоционального взрыва, все самое важное докладывалось ей. Теперь самый старшим оказываюсь я. Отец все чаще говорил, что мне стоило бы «перестать вести себя как мальчик» и «думать как мужчина». Это касалось и внешнего вида, и выбранной профессии. — Какой нормальный мужик пойдет в артисты?! Севастьяновская кровь, черт тебя дери, что за бабье мышление? Наиграешься своим театром, а потом во рту и крошки хлеба не будет, с баловством вашим! — До конца девятнадцатого века женщина не имела право быть адвокатом и что? Мне не помешало им стать. Так почему ему нельзя быть актёром если он хочет? Засунешь его в машиностроительный и что из него будет? Стереотипное мышление. Устаревшее. — Евгения всякий раз кидалась за меня грудью в подобных случаях. Теперь я один в поле воин — не сказать, что слова папы сбивали с пути, но оставляли неприятный налет на языке. Никем другим себя попросту не видел вот и все! Лег ближе к двенадцати — засиделся с репетиторскими заданиями по русскому языку. Гулял глазами по потолку, мыслью — переваривал сегодняшний день подобно сытому пауку.       До будильника мне снились обрывочная местность нашей летней дачи, люди, что-то несвязное и… Волков. Его появление вызвало особенно яркие эмоции, хоть он не делал ничего особенного — был на тех пейзажах, нарисованный моим сознанием, о чем-то говорил, но сами беседы неразборчивые, как бывало во снах. Я вырвался из наваждения под утро, теряясь во времени и собственном сбитом дыхании. Заглянул под одеяло и дернулся — по щекам будто бы надавали пощёчин. Впечатлился.

***

На математике, в четверг, я сидел тише всех — не хотелось портить аттестат. Учительница это понимала и затрагивала лишь в тех редких случаях, когда хотелось развлечься. Ее любимым пушечным мясом были мы с Асей, но последняя, в силу ранимости, могла расплакаться в случае давления и неудачи, со мной веселее: до слез довести трудно, пыхчу, делю что-то на кого-то, доказываю недоказуемое. Артём говорит, что он временами слышит страдальческие стоны Евклида* под землёй Александрии во время моих алгебраических открытий. Убить бы его, но тогда потеряю единственного, кто давал бы списывать и виртуозно отбирать мой вариант пока я пытался вспомнить «пифагоровы тройки». Словом, рад был, что в нашей стране есть такие понятия как профильные классы и предметы по выбору. «Преобразование выражений, содержащих радикалы» — гласила красивая меловая надпись. Вроде как радикалы это что-то из химии, причем тут алгебра? — Тебе нужно упростить выражение, не тормози, Тих, — Волков говорил вполголоса, настолько флегматично, что стало клонить в сон, — смотри: разбиваешь это выражение, каждое вгоняешь под корень и… — По-моему мы его только усложнили, нет такого ощущения? — Есть ощущение, что ты дурак, дослушивай что говорят. Давай сюда ручку, все равно ничего не пишешь. Смотри: вот тут свое «дэ» переносишь, по формуле умножаешь, тут выйдем на двойку. Иррациональность исчезает. Легко же. — Это точно все? — спросил с подозрением, потому что начёрканное Волковым не внушало моего гуманитарного доверия. — Точно. Теперь бери, — он взял мою пятерню и вложил туда ручку, — и сам пытайся. Пятидесятый номер, первое задание. А я посмотрю. — Если что — поможешь? — даже не скрывал свою надежду. — Да. Решай. — «Зэт», значится. Еще и в шестой степени. Зна-ачит, я могу разложить по формуле как «зэт» в пятой…-после каждого своего действия искоса поглядывал на Артём, смотрящего на меня из-под отросшей гривы цвета вранового крыла. Почему-то именно перед этим человеком хотелось заслужить одобрения. Это появилось недавно: в классе девятом, до этого было абсолютно ровно к тому, что он подумает. Теперь же, возможно из-за его мученских попыток помочь мне, а может по другой причине я старался угодить в меру своих неказистых вычислительных способностей. В последнее время вообще себя не узнавал, еще эти сны… — Умножение не пропусти, — подсказал он. Я застопорился. Много отвлекаюсь в последнее время. Видимо, влияние стресса перед экзаменами на мою лабильную психику. Надеюсь, что экзамены…        — Пригласишь новую девочку на праздник твоего старения, а, Волчара?! — пронеслось через весь класс: учитель физики опаздывал на добрых пятнадцать минут. Еще пять — и можно объявлять всеобщую анархию. От вопля Светы встрепенулась сонная Ася: разговоры про Артёма всегда будоражили её ранимую душеньку и весь гуманитарный профиль был в курсе сердечных терзаний пушкинской Татьяны двадцать первого века. — Морозова, завались пожалуйста, тебе какое дело? — огрызнулся он, чем потревожил уже меня, занятым ничегонеделанием на доброй половине парты. — Вдруг ты нашел новую жертву, — пожала плечами Светлана, — которую ты так же потом оставишь через неделю — вторую, полную пустых обещаний. И самое ужасное, тебя же совсем не мучала совесть. Не мучала же? — Тебе скучно? — Волков старался даже не смотреть на неё. — Нет, я просто предупреждаю некоторых личностей, которым не стоит совершать моих ошибок. — она соколиным взглядом зыркнула на онемевшую Асю. Артём было открыл рот чтобы оставить последнее слово за собой, но вовремя вернулся опоздавший учитель. Впервые так радовался физике. Так получилось, что в какой-то особенно темный зимний вечер прошлого года Волкову стукнуло связаться с Морозовой: они с неделю ходили под ручку, он растопил её сердце, а потом бросил. «Не срослись характерами» — прокомментировал тогда. Света — девушка с принципами и подобно вдове, носящей черный головной покров, взяла за пожизненную миссию клевать его в любую удобную минуту, как только он попадался ей на глаза. Я в этом соблюдал нейтралитет: считал всех дураками, но все равно больше поддерживал Артёма. Сколько помню — девушки у него не задерживались более чем на пару месяцев. Истинный Онегин. Я, наверное, в таком случае Ленский, только стреляться нам пока что не было за кого: отношений у меня никогда не было, да и не нужно это. Не хочется, хотя Света по секрету говорила о тайных влюблённостях в мою сторону. Я не спешил действовать — ну не хотелось! При всей красоте Леночки-хорошистки, которая несколько раз дарила мне шоколадки к праздникам, обходилась нежно и все норовила подсесть, обняться и всякие другие сближающие действия в мой адрес и Асеньки — маленького доверчивого котенка в лице семнадцатилетней девушки. Артём говорил, что я упускаю свой шанс и целоваться буду только со сборниками «своего любимого Гончарова». Я всегда говорил, что имею свои принципы и Гончаров — не такой уж и плохой вариант. — Ты же не пригласишь никого? — спросил Волкову под руку, пока тот делал расчеты в задаче. — Вообще никого? — сыронизировал, продолжая чертить какую-то турбину. А вроде же индукцию поля проходим. — Если ты про девочек, то никого, только подруги. Перерисуешь потом схему, хорошо? — Почему? — я с ужасом посмотрел на его рисунок. Откуда он синус угла взял? — Много шума от них, тебя одного вполне достаточно. Черти давай, а то только «дано» написал. — Не похоже на тебя, Тём, темни-ишь, ой темни-ишь…- для эффективности осудительно зацокал. Волков всунул мне карандаш, показывая, что разговор окончен. Перевел обиженный взгляд на лист: угол, говорите, наклона… Так вот откуда он синус вывел!

***

      В понедельник оказалось, что детским шампанским мне угрожали — не заметил ни единой яркой этикетки на кухне, не считая какой-то сладкой дряни. Которую, по всей видимости, буду пить я. Для профилактики поведения. Квартира у Волковых была зловещая — минимализм так и пёр: серые стены, белый четырехугольник холодильника (ни единого магнитика!) возвышался до самого потолка, в тон ему — полочки, очищенные каким-то больным педантом. Темный линолеум — такой чистый, что начинал стыдиться за свои носки. В гостиной все такое же многоугольное и мрачное. Не поклонник этого стиля, но Артём не жаловался, и я не жалуюсь. Конечно же, вслух, из уважения к имениннику. — Тишка, чего тут сидишь? Не похоже на тебя, Анька уже «Твистер» достала, давай с нами? — черноволосая знаковая Волкова, на три холодильные полочки выше тех, до которых доставал я, выудила упаковку апельсинового сока. Что делать — пошёл, хоть и мало хотелось: Артём мне нравился в одиночной концентрации, а не в компании бывших необидчивых барышень и «породистых» мальчиков с залаченными стрижками. — Ань, правая рука — жёлтый. — Волков, хоть и вылакал достаточно, звучал трезвее всех. Около его бока липла какая-то тонконогая — точно не вспомню имени. И не хотел, потому с благодарностью принял из рук кухонной незнакомки стакан с соком и водкой (в не совсем равной пропорции). Глотнул. Надо было все-таки соглашаться над шампанское.       Спустя добрых минут сорок «Твистер» всем надоел. Потом неугомонная Аня предложила «Правду или выпивку», но эту игру отклонил противный Тимур (он мне с самого начала не нравился). Включили фильм, который помню промежутками: несмотря на всю мою эмоциональность, под действием выпивки я не становлюсь веселее, а наоборот: весь раскрасневшийся, ловлю хмельную дрёму и не иду на контакт с общественностью. Напоминаю себе тряпичную куклу, залитую подогретым липовым медом. Такой же тяжёлый и липкий. — Давайте в «Желания»? — захныкала Аня. Видимо, подглядела идею в сюжете того, что мы так упорно и невнимательно смотрели. — Еще скажи в «Бутылочку». — хохотнул кто-то. Не Тимур, но тоже не менее отталкивающий. Пусть тоже будет Тимур, как имя нарицательное. — «Желания», — неожиданно пробился голос Волкова, — только без детского сада. Аня пусть загадывает Инге. — и с дивана поднялась та девушка с апельсиновым соком. Далее я наблюдал ряд самого разнообразного зрелища: танцы стриптиза около дорогущей артёмовской швабры, рисовали помадой на лицах (Артём, уже не стыдясь, закрывал мне рот, когда я рвался предложить свои варианты узора), пародии на всех и всё, что только можно. — О, — светловолосый Дима-не Дима поднял брови и хищно посмотрел на конкретно разомлевших девочек-подружек, — а вот вам такое желание: поцелуйтесь! — Нет! — пропищала одна из них, — а если и так, то пусть потом после нас это повторит. Кто по очереди после меня? — Тёмыч…- прогудел загадавший, но, веселея голосом, продолжил: — давайте-давайте, или пейте. Стакан! Полный! — он поискал осоловелым взглядом бутылку «Белуги». Те отрицательно замотали головой и полные решимости приблизились друг к другу под улюлюкивание мужской части праздника. Девушки молчали — из солидарности. Я тоже молчал — потому что тошнило. Пока они сливались в не самом трезвом поцелуе, думал о той счастливой избраннице, которая выпало быть партнершей Артёму по исполнению желания. Инга? Аня? Она целый вечер сверлила его глазами, неспроста все эти игры, каждый кто смотрел хотя бы один сериал от «Дисней» знал к чему все эти правды с действиями и бутылочки, никому не интересно бегать по этажам в простыне, все для одного делано… Девушки оторвались друг от друга с влажным чмоком — розовый блеск для губ потянулся ниточкой между ними и лопнул. Как прозаично. — Артём, теперь ты, — целовавшая вытерла пухлый рот, — только с девочкой не считается, зуб за зуб. — и улыбнулась полная мести вперемешку с густым ягодным ликёром. Теперь настало время женской половины навести шуму, а мужской — отползти подальше от «голубого крещения». — Тёмыч, ты же не собираешься?.. — взывал кто-то — я плохо различал сквозь тяжёлое одеяло дрёмы. — Идиотию тут развели, девки, нормально же начали!.. -…Только не открывай глаза. — я услышал рокот голоса у левого уха: то в миг вспыхнуло жаром. На губах застыло несказанное пьяное возражение: в следующую секунду я почувствовал влагу чужого рта. Непохожее ни на что, испытываемое за шестнадцать лет. Как будто пробуешь горячий шоколад впервые: вкус, никогда прежде не тревожащий сознание, тепло, разливающееся от головы вниз… Все под веками посыпалось, сузилось до несколькосекундного ощущения — и оборвалось. Я наполнен оранжевым соком, липовым мёдом и тем разрывающим барабанные перепонки, цвета диких ноготков*. Открыл глаза (наверное, держал их закрытыми недопустимо-долго). Артёма рядом нет, только несколько осудительных взглядов. Серые стены, четырёхугольник дивана. Желчь в глазах Димы-не Димы, препротивного горчичного оттенка. — Я хочу домой, — произнес как молитву. Инга и Аня послушно отскребли меня и запихнули сначала в кроссовки, а потом — в вагон метро. С пересадкой на жёлтую ветку. Артём меня не проводил, даже не вышел. Над моей головой догорало тридцать первое октября.