Τύχων - «судьба»

      Воскресенье — лежал в комнате в обнимку с некрасовским «Кому на Руси жить хорошо». Вот спросит меня завтра Анфиса Витальевна: «Кому, Тиш, хорошо жилось?» Уж точно не мне. Сегодня страдальческий настрой сбила Женька — мама напугала ее вусмерть что брат, мол, лежал, ни пара с уст, с пятницы молчал! Она девушка полюбопытнее меня была, сразу же грохнулась на кровать, напугала — не так часто приходилось встречать взмыленную Севастьянову в полседьмого утра, еще и в полушубке. — Рассказывай, что уже приключилось. Перепил? — она с напором лисицы выкапывала меня из-под одеяла. — Обидел кто-то? Или…- она снизила голос до недосягаемости тонких стен, — что-то поинтереснее? Девочка? Я обреченно простонал в подушку, проклиная весь род Севастьяновых по седьмое колено. — Жень, при всей любви: отстань, расскажу, когда буду готов. — Сказал максимально обтекаемо: врать не хотелось, но и линчевать со старшей сестрой свежие раны — занятие то еще. Она на всякий случай приложила окольцованную ладонь к моему лбу, круглое лицо приняло озадаченное выражение. — Точно заболел. Или вырос, может, переходный возраст тебя жахнул поздно, как-никак ты у нас, Тишенька, мальчик далеко не ранний. Тестостерона не наблюдаю. — Евгения предприняла попытку поднять футболку на наличие телесного оволосения, но я вовремя укрылся с головой. — Никто меня не жахнул! — при этих словах вконец раскраснелся. — Надеюсь, ты тоже никого. Одевайся и на кухню, там торт. — и она вышла. Сейчас за окном уже около шести вечера. Артём не ответил ни на одно сообщение. С пятницы молчал, на звонки тоже пусто. Может, только я посчитал что случившееся имело смысл? Тогда почему он игнорировал, если Волкову должно быть фиолетово? За двоих думать трудно, особенно если второй — Артём Эдуардович, человек с сугубо мудаческо-математическим складом ума и неясными мотивами. От чего он прятался если завтра нам всё равно пересекаться как минимум на трёх уроках, а там ещё и перемены! А что я ему скажу? Спасибо за первый поцелуй, друг? Во мне горела какая-то раздосадованная злоба, в которой старался сжечь все риторические вопросы к нему и самому себе.

***

«Образ русского крестьянина в поэме Н. А. Некрасова» — смотрю на свой же почерк с пузатой «а» и «е» уже с минуты три. Первая у нас — профильная литература, но несмотря на это я не был готов сопереживать ни братьям Губиным, ни Демьяну. В голове всё одно крутилось — как правильно подступить, какой вопрос задать? Стоило ли оно того? Вдруг это разрушит дружбу? Ася под моим правым локтём дописывала четвёртое предложение тонкой стройной строчкой. Приободрился и тоже начал — нет смысла тратить время, выделенное на крестьян, на какого-то запутавшегося дурака. И это касалось не только Волкова.

***

      И только мне стало хорошо и весело от дискуссий с Анфисой Витальевной и Светой по поводу тягостей русских душ, так сразу же прозвенел звонок. Пора возвращаться на общую биологию. Зачем мне, гуманитарию, синтетическая теория Дарвина?! Так ещё и с Артёмом за одной партой! Зашёл в класс — Волков сидел с ногами на столе, о чём-то говорил с неидентифицированным мною затылком. Зыркнул на меня — замолчал и посмурнел. А я стоял. Все мои проклятия, которые наваривал перед сном в своём черепном котелке желчной оскорбительной жижей в миг превратились в нестоящую водицу, коею набил рот и теперь слова не скажу. Что-то изменилось во мне и нём, не стал бы в ином случае Артём так брезговать адекватными объяснениями и прятаться. Стало обидно. Я человек, в конце-то концов! Умеющий обижаться! Но это почему-то не прокричал, а хотелось. — Поссорились? — риторически спросила Морозова, обнаружив меня, растерянного, в проходе. Я неохотно кивнул — назовём это ссорой. — Сядешь с Аськой, перекантуюсь с Юрой. А вы миритесь, — она убрала свой рюкзак и ретировалась. Следующие сорок минут было мягко сказать некомфортно: предпоследняя парта третьего ряда, у самой батареи: слышно бьющих баклуши троечников, что хитроумно мигрировали сюда в восьмом классе. Сидел, смотрел наискосок Артёму в спину через четыре места. Он не заговорил и избегал меня и на перемене, не подошёл ни перед химией, ни после русского языка. Упёрто сидел один. С Асей мы соседствовали исключительно на профильной литературе — в-первых, она не отвлекала, во-вторых: Волков в этот момент был через этаж, на профильном черчении. В остальное время, начиная с пятого класса мы делили парту вдвоём. Артём шутил тихо и метко, я непростительно-громко подхватывал и смеялся до словесной оплеухи от учителя почти каждого предмета кроме экзаменационных моих и математики (из уважения). Он славился ужасным характером среди всех девочек — горькая слава тащилась аж до шестого класса и параллелей. Я контрастировал на его фоне как разноцветная клякса на «Черном квадрате» Малевича — громко, несколько инфантильно, не имея звания любовника, но нося гордое — «лучший друг и товарищ» — как пионер на советских плакатах. Артём был мудрым не по годам, воспитанным по струнке родителей-карьеристов, чуть саркастичным, но лучшим другом. Я находил в нём недостающую дисциплину и общий пофигизм, он осаждал меня при конфликтах, помогал…        -… Человек, убивший десятки людей в гей-клубе в американском городе Орландо, был идентифицирован как Омар Матин — гражданин США, которым ФБР интересовалось с 2013 года…— доносилось из-за двери голос телеведущей, которую не закрыл в спешке, на фоне этого у меня располагался »…отец его, боевой генерал 1812 года, полуграмотный, грубый, но не злой русский человек…»* — словом, куча-мала информации. Телевизор заставил отвлечься, прислушаться. Когда начался сам сюжет, послышалось отцовское: — Доброе дело человек сделал, а его судят! Всех бы их, пидарасов, перестрелять, чище народ бы был! Черти во что общество превратилось! Мама настоятельно попросила его «не ругаться при ребёнке». Я закрыл двери, отложил «Отцов и детей». Случай с Артёмом нажал на невидимый спусковой крючок, который, наверное, срабатывает у многих в таком нежном возрасте. Женский пол был мне сестрой, подружкой, учителем, смотрел неизвестной актрисой с журнала, с вывесок, улыбался в рекламные ролики — и никогда не привлекал так, как должны в буйные пятнадцать-шестнадцать лет. Мы дарили друг другу шоколадки и самодельные браслеты из резинок, обнимались при встрече и никогда не расценивали это как знаки внимания. Или не хотели… Я в этом не нуждался. Теперь, вспоминая всю слепую ревность к Волкову, начинал анализировать: а было ли то простым дружеским капризом, недостатком во внимании со стороны товарища? За Артёма думать не хотелось: если собственные склонности ещё как-то, но бурлили в перегруженном русской литературой котелке, то его… Как было бы проще, испытай я тогда истинное «мужицкое» «тьфу» к мужеложству пьяного друга — не гадал бы сейчас. Самое сложное: поцелуй тогда я его, а не наоборот, паззл сложился — вписывалась и моя внезапно скрытая ревностная натура, и любовь к эпатажу, и те два с половиной стакана водки с соком. С детства я не любил головоломки: кроссворды, судоку, лабиринты на обратной стороне упаковки хлопьев и «Сапёр» на женькином компьютере; нервировали игры на время и сложные детективы. Задачки, словом. И если раньше мне трудно давалось проложить путь поезда от пункта «А» к пункту «Б», с учётом скорости и остановок, то теперь такое условие: как быстро у Севастьянова Т. И. поедет крыша, если Волков А.Э. игнорирует произошедшую ситуацию уже трое суток, которая первый объект ситуации нисколечко не вызвала отвращения, как должно случаться у нормальных людей? Вопрос со звёздочкой. -… Не делится нацело. Решений нет, — Морозова решительно перечеркнула мои попытки в технические науки. Мы сидели на перемене перед математикой, и я ждал Артёма особенно жадно — как и прошлые дни, он не перекинулся и словом, а сообщения так и висели в «непрочитанном». Моя праведная злость медленно дотлевала в обиду — ранее невиданную эмоцию, коею я лишь из баловства изображал, но по-настоящему не переварил. Горько. Наконец Волков заплыл в класс — за это короткое время успел обрасти рифом рыбок-падальщиков в виде нескольких приятелей, что следовали за своей белой акулой. Он было хотел пройти мимо меня, но достаточно! Решительно разворачивая его за предплечье (рука едва потонула в пиджаке, что делала Артёма визуально крупнее), повернул его в свою сторону с такой силой, что тот едва не упал. Рыбки прытко ретировались, оставив неуклюжее водоплавающее. — А теперь слушай, — я попытался придать голосу максимально серьёзный тон, — эти прятки мне надоели. На литературе и алгебре сидим вместе. И на химии. Не хочешь — не разговаривай, но перестань вести себя так. Хорошо? Наблюдал как он тяжело глотал слюну — от моих ли слов или Светы, возвышающейся над правым плечом Волкова как зловещая голова Горыныча, проглотившая собственный пыл от изумления. — Звонок, — подытожил и сгрёб свои вещи с парты Аси и положил их на родное место. Артём и вправду всю математику просидел рядом. Молча. И это я веду себя как клоун и сцены устаиваю?! Одно радовало: теперь Волков тоже оказался в дискомфортно-невыгодном положении, игра потеряла свою главную цель и стала бессмысленной, как и его бойкот. Я горел в немом триумфе, даже пару логарифмов решил, на горячую голову. Хотел было за дополнительное занятие взяться, но вовремя одумался: хватит сегодня принижений и задачек. К тому же, самую главную так и не решил. Ещё пару дней прошло в том же настроении: он списывал у меня тест по литературе, я — контрольную по геометрии, но продолжали презирать общение между собой. Первой не выдержала Света, на сборе в честь назначения дежурных по классу, в пятницу. -…Севастьянов, никаких «Калининых», ты будешь дежурить со своим законным соседом, классная уже всех записала, меняться только по веской причине! — Морозова стояла на месте учителя и угрожающе махала передо мной пухлой зелёной папкой. Видимо, специальная, для бичеваний. — У меня веская! — не унимался — мыть с молчаливым Артёмом полы? Да ни за что! — Ой, не бреши, веская! Вы у меня оба в кишках сидите, вот и закопайте топор войны. Только топор я вам не дам. Швабру могу — с ней что хотите делайте. Для разнообразия — уберёте. — Боже, давай я с ним подежурю, он же не заткнётся, это же Тихон, — цокнул языком Емельянов с последней парты. — Нет! Всё, вопрос закрыт. Тих, не смотри на меня так, всё. Тряпки — на первом этаже, медпункт найдёте в случае несовместимых с жизнью, чао, — и Морозова ушла, за ней — все остальные.

***

Артём Волков

      Смотрел, как Тихон понесся за водой. Гремел ведрами на весь этаж. Человек-головная боль. Как бы там не надрывалась Морозова — пока нормального диалога у нас не выйдет. Я не готов. Тот поступок был опрометчивым, совершённым в необъяснимом аффекте. Не спорю, мне хотелось попробовать. Проверить ту теорию, что не давала жизни последние полгода. Тут — такой удобный момент. Я не знаю, чего испугался больше: мнения окружающих небезразличных и уважаемых людей или того, что теория подтвердилась самым пренеприятным образом. Почему Тихон? Потому что ему я доверяю больше всех. Он мне симпатичен. И меньше всего ожидал от него такой реакции — Севастьянов задумался. Та же, как и я. Да, испугался, будто разбил родительскую вазу и теперь стыдливо заметал её узорчатые осколки под ковёр. Дал ему и себе время подумать и разобраться. Лучший способ отпугнуть Тихона — замолчать: с пятого класса он терялся, некоторое время дулся, но потом уходил, как котёнок, потерявший интерес к мёртвой тушке. Мне нужно было побыть без него, его такой расклад событий не устраивал, а противиться Севастьянову сравнимо с латанием неисправной плотины скотчем в два слоя — глупо и смертельно опасно. Потому игнорирование перешло в более близкую форму — делить парту как хотелось ему, но заставлять терять интерес ко мне. Это была профилактическая мера. Гомосексуализм в моём окружении всегда порицался: со стороны родителей, массовой культуры через сериалы, где такой персонаж всегда женоподобный и приторно-мерзкий, словом, то, что называлось «педиком». Оскорбление, не более. Как будто в России его не существовало, как и в странах бывшего Союза: он был как неведомый зверь, которого можно посмотреть в нью-йоркском зоопарке, прочитать в разделе рядом с «сибирской язвой». Гомосексуалист — человек больной физически и морально, шут, которого можно только унижать чтобы никто не подумал, что ты его жалеешь. Я подшучивал над Тихоном — в этом плане он выглядел по-книжному карикатурно: смазливый, с большими коровьими глазами и не по-пацански длинными ресницами. Он интересовался искусством и литературой, ничего не смыслил в механике и боевиках, таскал разноцветные заколки у одноклассниц когда в девятом классе волосы стали лезть ему в лицо, у него не росла борода и грудью был гол и лыс, только к весне покрывался веснушками с головы до пят как будто кто-то обрызгал его медной краской, носил старую пурпурную футболку своей сестры с выцветшим принтом «Чародеек» и никогда не смотрел на девочек больше чем на подружек. Я был ему противоположностью и оттого создавался диссонанс: почему этот конфликт первым не возник у него? Мне нравились девушки: высокие, стройные, подобно арабским чистокровным*, привлекал их строптивый характер и красота ума. Тихон никогда не понимал этого. Я планировал оставаться очарованным загадочной женской душой до конца своих дней, обвенчаться с дочерью предпринимателя (себе под статус) и никогда не мучаться тяжёлой мыслью о собственных предпочтениях. Пытался исцелиться одиночеством, делая перерывы в отношениях, но это мало спасало. Отчаянный шаг — проверить, убедиться, что попросту устал, переутомился в буйном море страстей и теперь выдумываю себе черт пойми что. Я целовался в шутку и ожидал в худшем случае — ничего, в лучшем — пробивающееся сквозь хмельную дымку отвращение — как жирная точка, поставленное в конце тяжкого уравнения, подпись специалиста напротив «отклонений не обнаружено». Но нет. Я так заигрался, что теперь эти прятки завели меня в пустой класс, полный пыли и грохота алюминиевых вёдер — вода в них пенилась, разливалась на крашенный пол и принёсший их поскальзывался и чертыхался. — Снимай пиджак, — бросил он — голос у Севастьянова закипал в глотке не хуже принесённого мыльного кипятка. Звучал так, словно пиджаком полы драить и будем. — Ты его запачкаешь, сам я не собираюсь всё тут мыть, — добавил, выживая тряпку грязно-бурого цвета. Сам он стоял в рубашке с закатанными рукавами до самых плеч и уже умудрился заляпать её, зацепив вместе с тем и школьные брюки. Швабра с грохотом приземлилась около моих ног, чудом не попав по большим пальцам — специально или достаточно не прицелился? Интересно, он так злился из-за уборки или бойкота? — Аккуратнее, — попросил негромко. Севастьянов вытянулся и посмотрел так, будто произошло что-то поистине невероятное. — Наша Ариэль решила подать голос? — он картинно поднял брови, — решил поговорить? — А нам есть про что разговаривать? — вопросом на вопрос, пока Тихон молчал — ушел подальше, чтобы вдогонку не получить тряпкой в лицо. — По-твоему ты совсем не видишь поводов? Всё нормально, Тём? Конечно, замечательно, — Севастьянов закрыл дверь — видимо, чтобы не потревожить уборщиц, — я вообще считаю, что не о чём. Обыденное дело, да, Тём, делать максимально несвойственные тебе вещи, а потом замолкать как будто я тебе в душу плюнул… — Я думал. Пойми, для меня это тоже нелегко. — Для тебя?! Конечно, Тёмочка, ты у нас жертва, это тебя поцеловал друг твоего детства, а потом ходил как напыщенный индюк как будто он тут не при делах и так и должно быть, — Тихон краснел от ушей до самой шеи, потом рваным движением убрал курчавые патлы наверх и посмотрел на меня — в глазах друга дрожала влага обиды, такой искренней, что стало не по себе, — ну так вот: я может и инфантильный, как тебе может показаться, но не дурак, не девочка, которую оставил, она поплакала два дня и всё. Нет, Артём, я заслуживаю уважения. Пойми же это наконец. Пожалуйста. — запал спадал с его лица пятнами, он опустил взгляд и добавил: — если тебе хоть чуточку не безразлично. Повисла звенящая тишина. Мне не было стыдно. Скорее, страшно. Все слова, что клал на язык, не подходили ячейкам, как будто мы были на глупой телевизионной лотерее. Я определённо проигрывал. — Если я попрошу прощения, ты же не поверишь? — спросил на пробу. — Чему не поверю, Тём? — в Севастьянове больше не горело ничего, он сорвал голос и теперь горько глотал слюну, — конечно я тебя прощу за то, что ты по неясным причинам игнорировал моё существование, ничего не объяснил, хоть я и нуждался в этом больше всего на свете. Только объясни: за что ты извиняешься? — За поведение. Я думал, что ты примешь всё за шутку. Не до шуток, как вижу. — А для тебя это шутка? — вопрос звучал не риторично: Тихон не поднимал глаз, сидя на корточках, оставив на созерцание макушку. — В этом я и пытался разобраться. Это трудно объяснить. Мои опасения подтвердились и теперь вообще всё неясно. Тихон было открыл рот чтобы спросить ещё что-то, но издал лишь разочарованный смешок — у него явно закончились силы тянуть эту бесконечную волынку. Стало так тихо, что было слышно, как лопались пузырьки в ведре. Севастьянов никогда не плакал при мне, да и не при ком в принципе, но сейчас я готов был поспорить, что ещё одно слово — и он нарушит это правило. Я совсем терялся, когда кто-то начинал проявлять особенно яркие эмоции, не знал какой реакции ждали от меня. — Тебе ещё нужно наше общение? — сказал чуть погодя — голос у него гудел. — А…Да. В этом плане да. — Тогда сними чертов пиджак и помой полы. Больше Севастьянов не заговорил: выкрутил тряпку, протёр все полки от пыли, проверил подоконники и политы ли цветы. Вылил свою воду и больше не зашёл в класс. Я чувствовал себя будто раздавил светлячка. Без всякого сожаления.

***

Севастьянов Тихон

-…Вы ещё чего поскучнее поставьте, чтобы только Анфиса Витальевна пришла! Чего удумали — «Отцы и дети» к юбилею школы! — не унималась Верочка — она была представительницей биохимического профиля, решала многоэтажные задачи на валентность и совсем ничего не смыслила в искусстве, — целый класс гуманитариев, а идей — с одной Светы. — Давайте что-то про школу поставим, дети, только не ссорьтесь…- промямлила классная руководительница — незаметный клубочек шерстяной шали в углу учительского стола. — Глафира Матвеевна, никто не ссорится, — вступился я, от лагеря литературоведов, а потом повернулся к Вере — она обожала спорить, но ненавидела, когда её перебивали, — а гуманитарии в клоуны не нанимались, у нас для этого есть педагог-организатор. Если всё так худо с креативом — поставьте танец. Или песню, как в прошлом году. Гимн сочиним. — Песню! — воскликнула, как будто была глубоко оскорблена, — мы не какое-то там третьесортное заведение, а второе место по городу! Нас по федеральному каналу покажут, а ты — песня! — Не логичнее приобщить всех, а не только…их, — я аж подскочил, даже забыв, что обиделся — Артём подал голос! — предновогодние мероприятия на носу — там целесообразнее и танцевать, и петь. — Хорошо-хорошо, твои предложения, Волков? — День самоуправления. Если, как ты говоришь, будут снимать. Глафира Матвеевна как ожила, всплеснув пухлыми ладонями. — Прекрасная идея, Артёмушка, — говорила она всегда по-старушечьи наивно, — я переговорю с директором, и мы подумаем, как это лучше организовать. Вы ещё подумаете, но пока это самая лучшая идея, предложенная тут. — Снимать будут? — Ася возвела на нас умоляющий взгляд, — не хочу, чтобы меня снимали… — Не переживай, возьмём самых активов: Варьку, потому что она орёт больше всех, — выдал Емельянов, хищно оглянув класс, — Тиха — он ещё погромче тебя будет и Тёмыча — потому он нас в это впутал.       Классный руководитель угрожающе молчала и что-то записывала. Я-то был не против, главное, чтобы меня не впихнули на какую-нибудь географию: отметок плохих не имел только по причине собственной говорливости и уверенности в собственных словах (кажется, в восьмом классе я так случайно придумал несколько новых континентов и переименовал с десяток гор). Литературу, скорее всего, отдадут Свете. Наверное, если не сложится с театром, пойду в преподаватели, вместе с Асей, на филологический.       Ближе к вечеру, когда уже был дома, всё прояснилось: на роль директора утвердили Морозову, Волкова впихнули на математику начальным классам, меня все-таки оставили на литературе — словом, празднику быть. Попросили расписать свою учебную программу. Буду рассказывать про мифы Древней Греции. Ещё в седьмом классе, на приуроченном к дню Учителя самоуправлении, я мечтал, как хотел бы оказаться на месте тогдашней старшеклассницы-англичанки. Сам язык знал плохо, но стоять перед классом, будучи красивым взрослым одиннадцатиклассником и вещать — чем не желание? Тогда Артём спросил: «почему я не хочу стать учителем в таком случае?», на что ответил ему мол День Самоуправления лишь раз в жизни бывает, а преподавать просто так — неинтересно. Я долго смотрел на экран телефона — большой палец завис над клавиатурой в готовности набрать один-единственный вопрос:

«Ты предложил самоуправление, потому что я о нём тебе тогда говорил?» «Да.»

Лицо обдало жаром. За долгие дни я наконец почувствовал себя лучше. Артём не имел ничего серьёзного и извинялся как перед другом. Только я так теперь не считал. С той самой ночи, сквозь водку и апельсиновый сок, неожиданно-трезво понял, что ничего не будет как прежде: в глазах плавали вспышки цвета апрельских одуванчиков и я понимал, что испытывал самую настоящую симпатию — глубокую, шестилетнюю, наконец получившую своё настоящее имя.

***

      К празднику школу организованно умыли: обновили побелку у тополей и сгребли листья; от спортивной площадки едко пахло краской, девочки, на день освобождённые от «белый верх — чёрный низ» порхали в разноцветных платьях, как разнесённые ветром конфетные фантики. Света, казавшаяся в разы строже с крупным «Директор» на прямоугольным бейджике, вела всю процессию учеников-дублёров. Приехали обещанные «федеральные каналы» в лице хилого оператора и репортёра. Послушали слёзную речь директрисы (она раз сто употребила в речи «мои дорогие дети…» и «в этот знаменательный день…»), потом выпихнули «талантливую Самойлову Ксюшу из 6-А» петь гимн школы. Ксюше было страшно, нам — неловко. Дать позвонить в символический звонок мне не дали — сказали, что «от Севастьянова и там много шуму», Артём предложил взять меня на плечо, как первоклассницу. Я — покраснел от ушей, Волков — увернулся от оплеухи Морозовой за нарушение субординации и неуважение к городским праздникам. Все дружно пожалели, что оператор ломал ноги под весом аппаратуры около учителей и не заснял творящейся диктатуры. — Смотри, сейчас подойдут брать интервью в прямом эфире, а я таить не буду, как на духу скажу: тут был хороший бо-орщ, с капусткой, но не красный… Ну, ещё есть какой-то непонятный салат, куда крошат морковку, капусту и чай, он так утоляет жажду, я чувствую себя человеком!.. — не успел договорить под убийственным взглядом Светы. Волков давил очень неуместный «на городском празднике» смех. Как только она отвлеклась, я услышал у самого уха убедительное и достаточно громкое: — Я Никита Литвинков, вот, всё! — Артём! Ты человек или нет?! — она явно была на грани убийства. — Какое низкое владение собой, госпожа директор, крику подняли — все голуби разлетелись! — перенял на себя удар, картинно выбрасывая руки. Долго бить по голове Тёму нельзя, особенно перед контрольной по тригонометрии, мне ещё у него списывать. — Зато сэкономили на спецэффектах, — подытожил тот, посмеиваясь мне на ухо. — Помирились на нашу голову! — возмущалась Морозова, теряя на нас терпение, — то молчали, теперь опять, спелись! У одного рот не затыкается, и этот ещё поддакивает. — Светлана Аркадиевна, не «этот», а учитель математики начальных классов, потому попрошу по отчеству. Можете ручку поцеловать, — Артём постучал по бейджику и отвесил лёгкий реверанс. — А ещё чего-нибудь тебе не поцеловать, ты!..- «Директор» сравнялась цветом лица со своим брючным костюмом. — Ну-ну, не на камеру же. Вас снимают, помашите «Невскому каналу» ладошкой, а не замахивайтесь на педагогов, — он улыбнулся очаровательно и гадко; бедная Морозова побледнела и пошла спасать нашу репутацию в глазах телевидения, а я немо восхищался способностью Артёма так элегантно выводить кого-либо из себя. Проходя мимо меня, он легонько потрепал по макушке, цепляя увесистым кольцом кручёную прядь. На секунду показалось, что на улице стало на несколько градусов теплее. — Ты такой счастливый, — заметила Ася, выплывшая из толпы необязанных одиннадцатиклассников, — рад, что преподавать сегодня будешь? Её вопрос показался таким наивным и глупым! Если бы мог показать ей то крохотное солнечное чувство — она бы всё поняла! — Знаешь, я смертельно влюблён в литературу. — говорил так искренне, что навернулись слёзы и одновременно провожая взглядом математика-первопроходца. Всё прошло, как и представлялось тогда, на уроке английского в далёком октябре 2011того: ряд ровесников меня-шестиклассника и я, одиннадцатиклассник, вещал им про Богов Олимпа, наизусть цитируя отрывки из мифов. Даже не обращал внимание на небольшие детские восстания последних парт. «Федеральный канал» зашёл под конец и спросил наивное: — «Скажите, вы почувствовали тяжесть педагогического труда сегодня?»       Девушка! Хоть лоб мой и покрылся испариной, но нет никакой усталости. У меня, понимаете, как в поэме, пожар сердца! Схвати вы меня с месяц назад — рассказал бы спокойно, как лермотовский пейзаж, а теперь во мне китайские фейерверки и столько неспетого, что хватило бы на троих таких несчастных. Но на деле лишь поблагодарил безликих «преподавателей, которые предоставили такой опыт». Я был ал как пионерский галстук и так же, подобно пионеру, утопически счастлив.

***

Волков Артём

      Переменная облачность перешла в октябрьскую грозу. Лило так, что пенились лужи и булькало в сточных трубах, будто те поперхнулись питерской погодой. Мы стояли на остановке — я и несколько «дублёров»-одноклассниц, одна из которых, надавив на вежливость, забрала мой пиджак и теперь жалась к подружкам. Я достал сигареты (курил редко, по особым случаям) — те размякли под пальцами. Видимо, здорово намочил брюки пока шёл от школы. Съёжился. Где-то над нами громыхнуло так, что завыла сигнализация. — Я боюсь! — осведомила всех Катя, визгом перекрикивая всё происходящее. Варвара подплывала к нам, осторожно держа подол строгого платья, а, ступив на сушу, элегантно вывила с туфель воду. И когда уже, казалось бы, все твари Божие прибыли на ковчег, послышалось громкое хлюпанье. Тихон заскочил под навес, разгорячённо пыхтя и яростно заправляя мокрые волосы за конопатые уши (какая часть его не была покрыта веснушками?). — Ну и погодка!..- выдал на выдохе, — так главное: говорили сегодня по новостям: возможность осадков маловероятна, зонтики не бери-ите… Но ничего, — он выжал с пиджака небольшую дождевую лужу себе на туфли, — зато я сегодня, представляете…       И он рассказывал про шестой класс, про «умницу-Ксюшу, вспомнившую больше всех греческих богов, в том числе одного выдуманного ей самой», про интервью и «как все-таки классно быть одиннадцатиклассником». Я был не так поражён: да, решали задачки на яблоки и расстояния и рассмотрели со средней школой основы геометрии и планиметрии. Математику любил, но объяснять особо не умел. Для них — это впервые, для меня — аксиома, что объяснять на пальцах — бессмысленно. Терпения хватало только на одного человека… -…если честно, сегодня я почувствовал себя таким счастливым, — Севастьянов адресовал это кому-то из толпы одноклассниц, но посмотрел на меня. В глазах Тихона, круглых и неправильно-девичьих, светилось что-то потустороннее, верь я в это — точно бы отскочил. Он улыбался взглядом. Я перевёл внимание на губы — такие же улыбающиеся, раскрасневшиеся после долгой болтовни, со скобами ямочек на уголках. Я поцеловал его в пьяном порыве и до сих пор мучился, а теперь хотел повторить это снова… Стыло дул ветер. Автобус, рассекая затопленную дорогу, проплыл к нам, замёрзший до костей 11-В ввалился в салон. Сыро, громко, кто-то передавал за проезд, кто-то — мостился на согретые места. — Я занял нам, Артём! — над головами замаячила веснушчатая пятерня. Упал около окна, придавленный его плечом. Он был мокрым, как воробей из детского стиха, рюкзак на коленях истекал дождевой водой ему под ноги. От Тихона пахло пресным водоёмом и дезодорантом; он никак не мог усидеть на месте: искал наушники, потом распутывал их, чертыхался, крутился юлой и вертел курчавой головой. Севастьянов притих, когда мы проезжали вторую остановку. Я чувствовал, как в мои носки пропитывались влагой так же отчётливо, как и слышал его дыхание (частое и сбитое). Замер. — Ты замёрз? — спросил он обеспокоенно. — Нет, — хотя горло драло. — А у меня только руки замёрзли. Смотри, аж синие! — не без восхищения выдал он, растопыривая пальцы на свет, — это потому, что я перчатки не надел. Хотя какие перчатки в ноябре? Но и карманов нет, пиджак, жертвы профессии! И тут тоже, — он похлопал себя по «обманкам» брюк, — но у меня сильный иммунитет, не заболею. Я думал секунду — решался. Подождал пока он договорил и осторожно, крадучись, перетянул одну из ладоней к себе, на промокшую ткань школьной формы. Периферическим зрением заметил, как дёрнулся в горле кадык, нервно сглатывая, как расширились глаза, выражая немую маску какой-то непонятной для меня, но очень сильной эмоции. Руку не убрал ни он, ни я. Он было открыл рот, но успел перебить коротким: — Для меня это не было шуткой. Ни разу. Тихон повернулся ко мне: растерянный, раскрасневшийся, будто надавали пощёчин. — Опять ты всё решаешь за двоих… Какой ты все-таки дурак, Тём. Ещё математик, называется, «человек холодного ума и логики»! — он освободил руку для широкого жеста. Теперь настала очередь и мне растеряться. — Блин, дурак-дурак, — Севастьянов откинул голову на сиденье, заулыбался в крышу автобуса, — и ты, и я. Вот незадача! — он хлопнул себя по коленям, напугав какую-то особо куняющую старушку. — Я тебя не понимаю. То ты злишься, что я несерьёзный со своими поступками. Теперь наоборот. Объясни. — Если всё было бы так легко, Тёма-а, объяснить, я бы и сам всё понял, — он посмотрел в окно и подскочил, продолжая выглядеть счастливым и потерянным, — чао, до встречи в школе! — и выбежал на своей остановке. Неужели я его напугал? Что опять сделал не так? Дома прохладно; стояла родительская обувь, их голоса раздавались в дальней комнате, через одну от моей. Змеёй проскользнул мимо. Не настроен на беседу. Вытряс наушники из бокового кармана рюкзака, его же — бросил в пустой угол на растерзание плесени, до лежащих там тетрадей пока не было никакого дела. Материнский голос слышался ближе и потому надавил на громкость музыки посильнее, несмотря на разрастающуюся головную боль. Видимо, всё же простыл. — Не слышала, как ты пришёл. Почему не здороваешься? — она стояла в дверном проёме. С самого детства мне твердили что был похож на неё глазами (серыми) и характером (отвратительным). — Устал. Вы были заняты, — неохотно поднял голову, щурясь: ноющая боль перерастала в мигрень. — Как с учёбой? — мать прошагала вглубь комнаты, хищно настроенная на мои закрытые шторы. Не любил яркого света. — Нормально, тебе же никто со школы не звонил, — спрятал голову в подушку чтобы снизить до минимума неприятные ощущения. — Должны были? Ты что-то натворил? Учти, Артём, ты не должен поддаваться глупостям, у тебя аттестат, — она покосилась на меня, всё-таки распахивая путь солнцу в помещение. Резало глаза. — Закрой. — Комнате нужен свет, зрение портишь. Ты почему так рано сегодня? — Отпустили, — про День Самоуправление рассказывать было бы пустой тратой времени. — Понятно, — и она ушла. Я тут же встал закрывать шторы — ненавидел, когда она так делала. Мои родители — занятые люди с несколькими высшими образованиями, каждый из них имел своё дело: мать — заведовала несколькими точками с шубами в центре Санкт-Петербурга, отец — директор на судостроительном заводе. Люди серьёзные уважаемые и временами звучащие так, будто и поженились по выгоде, и я родился по рассчитанным ими схемам. У нас не было друзей семьи — только полезные знакомства, как мне казалось. Я до противного был похож на них. Они нанимали репетиторов, искали лучшие школы и лицеи — делали всё, чтобы жизнь у меня сложилась успешно: экономическое образование, крыша над головой, своё место на социальной лестнице, где каждая ступень прописана, продумана… С ранних лет знал где буду учиться и как нужно стараться чтобы не расстроить их планы по поводу единственного ребёнка: меня научили читать быстрее всех в детском саду, я опережал ровесников по программе математики и физики, но совершенно не смыслил что делать с эмоциональной частью этого мира. Симпатия ко всем моим спутницам завязывалась на физическом желании. Мать всегда твердила: «девушку нужно подбирать себе по статусу, неглупую, с родителями…» — «породистую», как любил иронизировать Тихон. Отец имел своё радикальное мнение: никаких отношений до поступления в Швецию, только учёба, подготовительные курсы и холодным ум. Потому со всеми моими бывшими они знакомы не были ни разу. Расстраивать их своей «распущенной жизнью» не хотелось, а в одобрении на этот счет не нуждался — у меня достаточно знаний и средств для предохранения чтобы не наломать дров. С отцом мы говорили редко, только если что-то срочное, с матерью почаще, но с возрастом её начала одолевать женская истерия и оттого общаться было всё тяжелее. Тих всегда говорил, что я несправедлив и холоден к ним, но в нашей семье так заведено и никто особо не страдал. Через приоткрытую дверь слушал их голоса, иногда перебиваемые гитарными партиями у меня в наушниках: обрывисто долетал басистые нотки отца, говорящий об «…важности этого собрания». Потом опять зашла мать, попросила пойти поужинать (сама она особо не готовила, а довольствоваться сваренной мною же гречкой не хотелось) и сообщила что «им с папой надо отлучится до десятого числа». Чтобы не лежать молча, ответил: — Ясно. Можешь чайник поставить? Зная, что она забудет о просьбе, но уйдёт. Без них я не страдал: хоть до следующего года пусть уезжали на свои съезды и сборы, главное, чтобы не беспокоили. Моё последнее дело: сдать экзамены, поступить в европейский университет и начать полноценную взрослую жизнь. Перевернулся на другой бок: к горлу подкатила тошнота. Сильно ли разозлятся родители, прогуляй я завтра один день? По уважительной причине. Конечно же, они не узнают — краем уха слышал, как звенел замок чемодана и глухой хлопок: мать точно вывалила всё из шкафа и теперь думала, что взять. Телефон завибрировал где-то в районе третьего подреберья, придавленный моей осенней тоской.

«Ты конечно же не читал «Преступление наказание» на завтра?»

Сразу — предъява. В этом весь Тихон: ни за какой предмет он так не трясся, как за литературу. Примерно в такой же степени, как мне было на неё плевать, но красный аттестат требовал хороших оценок по всем предметам.

«Нет.»

«Хоть краткое содержание почитай, Анфиса Витальевна там грандиозные планы на контрольную строит! И образы, и христианская символика, и мнение своё расписать…»

«Я всё равно читать не буду.»

«Завалишь — потом не жалуйся, литературоненавистник неблагодарный! Слова тебе не скажу на экзамене, попомни!»

Считаю ровно до трёх. Следом за ещё несколькими сообщениями с угрозами пришли сфотографированные листы возможных, как я понял после предостерегающих «это в последний раз», вопросов на контрольной, расписанные круглым севастьяновским почерком.

«Сократи только, ты умеешь. Лоботряс.»

Попытки Тихона казаться серьёзным и обиженным напугали меня всего раз: при его откровенном монологе, который так сильно выбивался из формулы его привычного поведения, что приходилось отходить несколько дней. Я его определённо недооценивал. Он — человек эмоции, чересчур громкий, будто выкрученный на полную катушку, удивительно не устающий от собственной гиперактивности, но поначалу изрядно утомляющий меня. Он был для меня как математическая задачка, составленная тем, кто совершенно не понимал, как работает логика и последовательность действий; мы говорили на разных языках, но дружбе это не мешало. Теперь я не знал, чего хочет от меня Тихон, а он — совсем не понимал моих поступков. — «После литературы с ним об этом поговорю, » — подумал, пока проваривался в болезненный вечерний сон. За Достоевского так и не взялся.

Севастьянов Тихон

***

— …И вот, казалось бы, да, любовь тут — главный символ, путеводная звезда, так скажет, повествования, но нет! Соня, Сонечка Мармеладова — главный святой лик, почти Дева Мария в обличии, казалось бы, куртизанки захолустного города, она берёт!.. — Севастьянов, всё-всё-всё, остановись, — испуганно замахала руками Анфиса Витальевна, — что она там у тебя берёт — останется на совести Фёдора Михайловича. Гордеева, продолжай мысль. -…берёт судьбу любимого в свои руки! — всё-таки внёс свою лепту я, прерванный и оскорблённый. Тяжело тянуть весь урок самому, когда никто из твоих одноклассников даже пересказ не открывали, а Света с Асей совсем не желали помогать. Артём тоже не пришёл, на сообщения с девяти утра не отвечал (первый урок был профильный). — Может проспал? — закатила глаза Морозова, когда я в очередной раз проверял телефон, — или умер. То-то сегодня день солнечный, радостный… — Света-а, где твоё уважение? Написал сейчас, что заболел, не придёт. В клятве прописано: «Пионер — друг пионерам и детям, даже если они бросили тебя в девятом классе и ушли в математический класс»! Или что-то наподобие. Какой у нас следующий урок? — Биология, а тебе зачем? — Я пойду спасать товарища, зачем же ещё? — Прогуляешь?! Может он с девкой какой-нибудь зажимается, отмазку себе придумал, а ты трясёшься, аттестат портишь. Успокойся. Но я был полон решимости: уже собирал учебники и думал, как сильно будет плакать мама от одной неудовлетворительной оценки по биологии среди стройных «пятёрок». — Скажи, что кошка у меня рожает! Никого дома нет, одна надежда сидит, точнее, уже летит! — У тебя кот, всем учителям сам же разболтал. — Тем более, какой нонсенс, чудеса природы и гендерной теории. Пока! — ничуть не растерялся и выбежал пока Света подбирала слово, коим можно было послать меня далеко и надолго. Волковы жили в элитном районе: таком, где кусты стригли специальные люди, а дома словно смастерённые из «Лего» — пластмассовые и неживые; дети развелись на специально оббитой ковролином детской площадке, около них — поле для тенниса, большое и бесполезное. Тихо и только хлоркой удивительно не пахло. И деньгами. Наверное, тут и дождя никогда не бывало — я поднял голову, будто искал невидимый купол и солнце на батарейках. — Мальчик, тебе кого? — спросила какая-то мамочка пока Артём игнорировал звонки в домофон: наверное, учуяла мой бунтарский дух «хрущёвки». Дверь открылась, спасая меня от неловкости. Парадные — как холлы в московских офисах (никогда в столице не был, но видел в сериалах по «Россия-1»); лифт — бесшумны, без обидных надписей внутри, с сенсорными кнопками. Трезвоня в квартиру Тёмы, думал: конечно, как говорил наш учитель истории: «умейте различать повод и причину войны», в моём случае — реальный мотив приезда. Он мог бы болеть сколького угодно, но меня мучила совесть за недосказанность в автобусе и приехал лишь объясниться дабы, не дай Боже, теперь не настала очередь Артёма смертельно обижаться. С его-то лихорадкой это опасно. — Можно зайти? — спросил у стоящего в проёме Волкова: явно разбуженный, с красными слезящимися глазами от высокой температуры. — Заболеть не боишься? — прогнусавил он, освобождая дорогу. Он был не против моего визита. — Понял, — я распутал шарф и повязал на лицо: со стороны выглядело так, будто пришёл бороться не с инфекцией, а спасать товарища от пожара по заветам ОБЖ, — у меня иммунитет крепкий, не переживай. Ты ел? — Пил какую-то лимонную дрянь противовирусную, — слышался его голос в районе ванной, — голова как болела, так и болит. — Температура? — я критично осмотрел его холодильник. Он что, святым духом питался?! Или решил его испустить в голодном угаре? — Тридцать восемь с чем-то, — ответил безразлично, — не стоило приходить. — Мама твоя скоро придёт? — спросил пока ставил чайник и раскапывал лекарства вместе с шоколадкой, купленными по дороге. — Она уехала. Я сам о себе позабочусь. Возражения не принимались: я уже колотил чай и тащил к нему в комнату. Несмотря на мою нелюбовь к этому району, у Волковых был достаточно чтобы выучить все те помещения, где разрешалось быть и полочки, в коих разрешалось рыться. — Шоколад повышаем иммунитет, — сказал так уверенно, что аж сам поверил, — ещё тут сосательные конфеты от кашля, с малиной и какой-то порошок от температуры. И чай. Артём лежал как девица при чахотке: лицо — на белых подушках, по горизонтали очерченное краснотой жара, выражало выражение благородного страдания, волосы, давно не видавшие ножниц, разбросаны темными прядями, дышал он забито. — Выглядишь как будто сейчас откинешься, — не удержался я. — Чёртовы питерские грозы. — просипел Волков, подтягивая к себе чашку, — а ты почему пришёл? — тот вопрос, коего боялся и ждал одинаково сильно. — Я погорячился, — начал, наблюдая как тот пил, — и очень-очень сильно запутался, понимаешь? Сначала винил тебя, потому что нельзя так, махом, перечёркивать одним необдуманным решением все мысли в голове у другого человека. Я испугался того, что мне не было неприятно, а наоборот… Может, я сильно впечатлился, как-никак это мой первый такой опыт и будь на твоём месте Ася или Верочка, хотя они мне не то, чтобы близкие, я хотел сказать, не такие как ты, не до такой степени. Но ты мой друг! Разве бывает такое с лучшими друзьями? Я не понимаю тебя, Тём, путаю и путаюсь. Нам нужно разобраться с этим вдвоём чтобы я ничего лишнего не нафантазировал. Понимаешь? — Да, — он чуть подвинулся, — присядь, не стой столбом. Сел, уже молча. Дышать сквозь шарф стало тяжелее. — Почему ты решил, что я поступил необдуманно? Скорее, не согласовал с тобой и испугался, — он щурился от головной боли. — Чего ты испугался? — заглянул ему в глаза сквозь болезненную поволоку. — Мне тоже было не неприятно. Только я для себя не решил, что со всем этим делать. — Жить дальше? — глупо предположил я. Артём устало улыбнулся: нас заметно вымотало за эти несколько недель, но в моём ответе он вряд ли нашёл желаемое «рациональное» решение. — Ложись, прогульщик. И шарф сними, как дурак с ним выглядишь, — он хлопнул по месту рядом с собой. — Я ради благого дела прогуливаю, не смей осуждать!..- начал было оправдываться, но Волков резко рванул меня за грудки свитера, укладывая на бок. Замер, как сапёр на минном поле. Волосы на затылке колыхались от чужого болезненного дыхания. Мы никогда не лежали вот так. Да, здоровались и прощались за руку, валяли друг друга в листьях на субботнике, но сейчас Волков казался совершенно чужим человеком. — Тебе неприятно? — спросил он. Я чувствовал руки Артёма на уровне груди и совсем не понимал к чему это шло. — Непривычно, — обычно так отвечали, когда некультурно сказать «не знаю». -«По тебе не заметно, на лицо — горячка с бредовыми идеями, » — подумалось мне. Я был растерян и запутан окончательно: почему нельзя сказать всё словами? Артём совершенно не знал, что делать со своими наклонностями, я — чувствами, совершенно детскими и неподходящими мне. Бред! Никогда бы Тихон Севастьянов не лежал под боком, как дурак, у своего лучшего друга. Друга ли? — От чего ты постоянно убегаешь? — прошелестело в самое ухо. Он был в миллиметре чтобы не клюнуть меня в висок — Ты не понимаешь? — перевернулся на другой бок чтобы видеть лицо, — я никогда не влюблялся, не целовался даже из интереса ни с одной девочкой. Как будто мне до сих пор двенадцать лет и в вселенной есть друзья, родители, сестра, а про этом всё «взрослое» говорят только по телевизору и «более старшие» ребята. Я как будто не дорос до того, чтобы это все было…по-настоящему. Но я не наивный и не инфантильный! Мне сложно разобраться в этом всём… — Конечно-конечно, — притворно закивал Артём, состроив до противного деловую морду, — только тебе не двенадцать, хоть и выглядишь…- он поджал губы под моим недовольством, — младше. На первый взгляд. — Тогда почему ты полез ко мне тогда, вернёмся к вопросу, — не выдержал я: ходить как тигры вдоль вольера уже порядком надоело. — Мне захотелось. — Потому что налакался тогда до беспамятства и поступил как настоящий эгоист? — Ты имеешь право винить меня. Но это лишь повод и подходящие обстоятельства. Я терял терпение от глупости ситуации и того, как долго и бессмысленно длились наши пререкания. Наконец набрал полную грудь воздуха и скороговоркой выпалил: — Ты бы смог повторить это снова? На трезвую голову… — А ты? — он улыбнулся совсем по-кошачьи, с прищуром. — Провокация! — в лицо ударил жар. Видимо, у меня тоже начиналась лихорадка, — не по правилам! — Да-а, я опять винова-ат…- он начал медленно отворачиваться на меня, вытягивая слова нотой тошнотворной волынки, — не инфантильный он, да-да, рассказывай… — Артём, блин! — я поднялся, чувствуя крышесносящий коктейль стыда, задора и желания врезать ему по наглой физиономии, - Я не боюсь, просто… Ты мне нравишься, и я совершенно не знаю, что с этим делать…- вся злоба и азарт отхлынул и оставалось лишь повалиться на спину, сражённый собственными, совершенно не подходящими, нелепыми чувствами. Они были больше меня, как отцовская куртка или мамины сапоги: я тонул, примеряя, путался и чувствовал себя дураком, которому нужно повзрослеть. Но не взрослелось никак. — Я понимаю… — Нет, не понимаешь, Тём, мне не хотелось терять нашу дружбу до последнего. Когда ты молчал, я думал только о том, что ты никогда не заговоришь со мной. Но и это игнорировать у меня не получается! Я боюсь, Тём, до ночных кошмаров, что… Тебя это отпугнёт, понимаешь? — лежал, жалуясь натяжному потолку; в глазах кололо — не хватало ещё расплакаться! -Никогда уже не будет как прежде, я не смогу притворяться вечно. И это делает мне так… — я постучал там, где под свитером обычно находилось поражённое сердце поэта, — но если тебе и впрямь важно наше общение, то…зря я всё это наговорил, наверное…- уже собрался уходить с позором, но пятерня Волкова пришпилила меня к кровати мотыльком. Я был слишком расстроен чтобы рвануть сильнее. — Ты и правда дурак, Тишка, — он называл так меня очень редко, — всерьёз думаешь, что мне равнодушно? Я так же запутался. Может, не так эмоционально, но факт. Хватит, посмотри на меня. — Я тебе в лицо разревусь как Ася над логарифмами, поэтому нет, — пригрозил потолку, но Артём сам развернул к себе и поцеловал до того, как я успел сориентироваться.       Жарко — всё, что ощущал на тот момент. От самого Волкова и от самого себя. Мокро: от моих глупых слёз, от чужого рта и собственной слюны. Как будто совершенно не со мной. Мы вели немой рыбий диалог, одними хлопающими губами, которыми я не владел. Где-то в липкой медовой темноте (совершенно не хотелось открывать глаза) я чувствовал руки: чужие пальцы паучьими лапками пробирались во все щели, меня подкидывало столбняковой дугой и очнулся лишь от тяжёлого звяканья собственного ремня. — Нет! Нет-нет-нет, — я подорвался: красный и растрёпанный, с бешеными глазами, — этого нам не стоит делать, мы и так… Нет, — сел, так сильно интенсивно заправляя волосы за уши, что оставил у себя в ладони приличный клок. — Ладно, — кажется, Артёма я всё-таки напугал. Взгляд вниз мне даже опускать не нужно было — и без этого всё понимал и оттого готов сгореть от стыда прямо сейчас. — Остынь, — Волков туже закутался в одеяла, — рассказывай, как там твоя литература?

***

      От Волковых я в прямом случае вылетел: проскакал на одном дыхании все двадцать два этажа, с десяток проулков, и метро, казалось бы, мчало не на двигателе, а на моём безграничном счастье. — Мама-а! — круто повернув в коридоре, помчался на кухню, где едва не сшиб её со спины, — мам, я дома! — Тихон, бульон горячий! Ты чего носишься? — она едва не пролила содержимое кастрюли. — Сегодня был Достоевский! И на дополнительную во-от такую стопку тестов решали! Я всё решил: и те, и дополнительные! — упал на табурет, срывая шарф и прислоняя его к груди, будто затыкал сердечную рану, — всё! Ты представляешь? — Конечно, Тишенька, ты у нас большая умница, только чего так кричишь? — мама накладывала порцию макарон. — Такой хороший день, почему не покричать? — я прислонял обветренные руки к разгорячённым щекам, но пожар души всё никак не утихал. Как жаль, что маме я могу рассказать только про дурацкую контрольную, а не про Артёма и всё-всё, что творилось сейчас у меня на самом деле. От этой мысли немного посмурнел, нагребая полную ложку «гребешков»: никогда ещё мне не приходилось скрывать что-то от близких. Да, мама не знала про наши с Женькой мелких косяков, вроде битой кухонной утвари, но тут на кону достаточно волнующее событие, которое держать втайне — то ещё испытание. Телефон завибрировал. Одно новое сообщение.

«Это останется нашим секретом, хорошо?»

Какая ирония! Или он действительно так сомневался в моём умении держать язык за зубами? Я, опьянённый счастьем, без задней мысли написал:

«Да, конечно, никаких проблем!»

***

      — Вы мне объясните одну вещь: почему мы говорим о новогодней программе в конце ноября? — возмутилась Морозова. Мы неполный классным составов: на внеурочные собрания оставались только самые ответственные и кому не хотелось лишних проблем — то есть, человек десять. — Директор сказала, что программа обширная, нужно подготовить все заранее, — Глафира Матвеевна сидела на месте учителя, похожая на цветастую подушечку для иголок. — А 11-А? 11-Б? Десятые и девятые в конце-то концов? — возмутился кто-то, — почему вечно мы отдуваемся? — Потому что вы лучшие, — не без гордости сказала она, — и среди вашего состава больше всего деток гуманитарного плана. — Я на социального работника пойду, каким местом я к театру, песням и пляскам? -возмутилась Настенька, не самая преуспевающая в нашем литературной классе, — Щербакова в журналистику метит, Васильева вообще филолог, два или три человека всего на творческие профессии. И Тихон. — Тебя никто петь не заставит, угомонись, — Света осмотрела наиболее приближённых к ней, выискивая в глазах светлые идеи, — что скажете? Севастьянов? — Пьеса, — выпалил, не задумываясь, — но надо брать что-то не особо тяжёлое, «Грозу» и «Вишнёвый Сад» никто не поймёт и учить не будет, а опозориться в последний год — такая себе затея. — Маршак? — негромко предложила Асенька, — это детская литература, интересная и лёгкая, можно приобщить не только… — Решено! Будем ставить «Кошкин дом»! — так же резко, как и подскочил, я осел под взглядом Светы. — Драма о пожаре и сиротах перед новогодними каникулами?! Ты головой думаешь? — она поджала губы. — Я имела в виду…- Ася подняла на нас олений взгляд, — «Двенадцать месяцев». Это же новогодняя пьеса… Мне она нравилась. Все (точнее, трое ) задумались. — Мы можем привлечь ребят с других классов… — продолжала Калинина, — младших можно на зайчиков, белочек… Родителей пригласить. — А уроки? Кто их отпросит? — классная чуть не хваталась за сердце, почувствовав угрозу чужой успеваемости. — Договоримся, — заключила Морозова, собирая тетради с парты в стройную стопку, — Тихон, думаешь привлекать Волка? — Он не согласится, — отмахнулся, едва скрывая печаль в голосе: конечно, мне хотелось, чтобы Тёма участвовал с нами, хоть в маломальской роли. Артём с того дня проболел ещё две недели, вернулся почти под конец месяца и не вылазил со своего технического класса, нагоняя упущенные темы. Насчёт того мы не говорили, он лишний раз не пересекался со мной взглядом и отпрянул, когда я ненароком (по крайней мере, я так ему сказал) коснулся его колена. «Это останется нашим секретом, хорошо?» — в тот момент мне, глупому и краснощёкому, подумалось что мы просто не будем вести себя открыто. Но, оказалось, это будет секретом и для нас тоже.