Не потеряно

Февральское раннее утро. Зима не спешит сдавать позиции, кружа в воздухе мелкие снежинки, что мгновенно таяли при контакте с влажной поверхностью. Тонкая снежная пелена, еще никем нетронутая и чистая, как художественный холст, выглядела невероятно хрупкой: России — неосознанно сравнившему украинский зимний пейзаж со своим жестким климатом — думается, что та исчезнет буквально в течение пары часов, будучи растоптанной еще пока не проснувшимся городом, или же унесенной ветром в неизвестные дали. Минусовая температура, хоть и ощущалась вполне терпимо в сравнении с Сибирскими холодами, вынуждает Федерацию кутаться в шарф плотнее, натягивая его выше, чуть ли не до самого носа. Пустынные улицы кажутся почти безжизненными, вызывая некий дискомфорт: все же, слишком раннее время даже для самых отбитых трудоголиков и слишком позднее для таких же отбитых тусовщиков. Русский, которого ноги сами несут по смутно знакомым улочкам, надеется, что его брат вдруг заделался жаворонком. «Еще лучше, если петухом» — думается РФ, когда он пронизывает задумчивым взглядом поглощенную кромешной тьмой округу, искусственно освещаемую лишь парочками уличных ламп. Вся эта атмосфера раннего зимнего утра неожиданно навевает воспоминания, окуная в детство: они, тогда еще с УССР, БССР и КССР, частенько любили дурачиться по дороге в школу, разбавляя таким образом свои монотонные серые будни. Снежный покров в их местности был чуть ли не метровым, и братья этим пользовались, когда самого сонного в ряду безжалостно закидывали десятками снежков, или, того хуже, валили прямиком в сугроб, живьем в него закапывая. Россия, припомнив один из таких резвых игр, невольно улыбается. КССР и БССР шли впереди, увлеченно обсуждая какую-то тему по мировой истории. РСФСР особо не вслушивается. Все его внимание приковано к УССР, лениво волочившему ноги позади, в каждом телодвижении которого так и проскальзывала усталость. Если на украинца напасть сейчас, сразу дать отпор он не сможет: растерянность и заторможенность сыграют с ним злую шутку. А вот РСФСР сей фактор будет только на руку, и при этой мысли губы старшего непроизвольно растягиваются в коварной улыбке. Он терпеливо ожидает, когда УССР отстанет от КССР с БССР на достаточное расстояние и равняется с ним, буднично закинув руку тому через плечо. А тот будто и не подозревает ничего: только жмется к брату теснее, ища заветное тепло, да моргает лениво, будто норовя заснуть прямо на ходу. РСФСР даже немного сочувствует ему. Наверняка снова заучивал какие-то материалы, засидевшись до утра — будь неладен его чертов синдром отличника. Из всей семьи у одного только украинца есть это маниакальное стремление к безупречному табелю оценок. Пока РСФСР думает, осуществлять свой грязный прием или нет, тот плетется рядышком, опираясь на него плечом, весь такой взлохмаченный и сонный настолько, что даже зимняя стужа, кажется, никак неспособна его приободрить. Старший вдруг переводит взгляд на него, и сердце в его груди сладко сжимается от щемящей нежности: настолько умилительно его братец выглядел на данный момент. РСФСР по-доброму усмехается, окончательно решив не донимать этого мученика по крайней мере сегодня, как вдруг резко охает и глазом не успевает моргнуть, как оказывается поваленным на снег самим украинцем. Голубые очи, только недавно отражавшие всю усталость этого мира, теперь были полны азарта и ликования, пока их хозяин с видом победителя восседал на поверженной Федеративной республике. — Попался, — смакуя каждый слог проговорил младший, заключив в своих ладонях запястья брата и прижав их над его головой. Так, для профилактики. — Поверить не могу, что попался на эту уловку, — уже приняв поражение, разочарованно произносит РСФСР, выдохнув свои слова вместе с паром. УССР, нависшему над ним, он щекочет нос, и тот мило жмурится, заставляя сердце русского оттаять в очередной раз. — Ты падок на милые мордашки, братец, — усмехается младший. — В особенности на мою. Чистейшая правда. У украинца, задумавшего этот план с самого начала, даже сомнений не возникало насчет того, что РСФСР не воспользуется его уязвимым состоянием. — Хорошо-хорошо, принимаю поражение, — тихо смеется он. — Отпустишь? Мы такими темпами совсем отстанем от БССР и КССР. Можем опоздать. — Дай подумать, — УССР наигранно хмурит бровки, изображая тяжелый мыслительный процесс, а через пару секунд, глубоко вдохнув, выдает: — Нет. РСФСР скептически выгибает одну бровь, силясь не усмехнуться, мол, ты серьезно. Вместо этого он, не проронив ни слова и не приложив особых усилий, меняет их местами под протестующие возгласы младшего, уже сам прижимая запястья над его головой и нависнув сверху. И сколько бы УССР не брыкался, не материл и не сопротивлялся, это ему ничем не помогает: все-таки он значительно уступает русскому в физических данных, что, на самом деле, естественно при разнице в возрасте длиной в два года. Но честь младшего это все равно задевает. Даже тогда, когда он сдается, расслабившись под весом чужого тела. РСФСР с необъяснимым удовольствием улавливает каждую эмоцию брата, жадно их изучая и отпечатывая в памяти вот это вот недовольное лицо с по-детски надутыми от обиды губами. Он невинно чмокает брата в эти же губы, кажется, не придавая этому особый смысл и, так ничего не сказав, выпускает его из своего «плена», после поспешив догнать остальных своих братьев. А украинец, кажется, так и подвисает, застыв в шоке и не предпринимая даже попыток подняться. Силится осознать произошедшее, пока его громко не окликают откуда-то издалека, возвращая к реальности. Как романтично. Первый поцелуй. С того инцидента и началась их история любви. Странной, запретной, несчастной. Могли бы они тогда, будучи друг для друга центром вселенной и всей реальности, представить, что спустя десятки лет станут врагами? Что будут вести продолжительные войны и конфликты за ничтожные куски земли? Россия вздыхает. Встреча с дорогим братцем, противником и по совместительству бывшим обещает быть, мягко говоря, напряженной.

***

Украина докуривает вторую сигарету, затушивая ее о какое-то блюдце: пепельницы у него, как и зависимости от никотина, на самом деле нет. Ему обычно свойственно курить только в стрессовом состоянии, и то, не всегда он себе такую вредную роскошь позволяет: считает ее медленным поставщиком смерти. Однако с учетом запланированных на сегодня саммитов в его столице и серии кошмаров, измучивших украинца настолько, что тот предпочел не смыкать глаз вовсе, неудивительно, что он решил вспомнить, каково же это дивное ощущение наполнения легких этой отравой, которое еще и бонусом запивалось крепким кофе на голодный желудок. Физически он себя, конечно, гробит, но ему на данный момент лишь бы избавиться от мыслей и образов, поселившихся в его голове после неудачно проведенной ночи. В детстве, когда ему было страшно, его успокаивал Россия, прижимая к себе и убаюкивая хриплым голосом. Как же все-таки иронично, что сейчас сам Россия и является главной головной болью и источником подсознательных страхов украинца. Огрубевшие руки сжимаются вокруг шеи Украины, обвиваясь, подобно змеям, и удушая. Горло першит, на глазах выступают слезы: он отчаянно кричит, колотит по рукам Федерации, пытаясь выбраться, но все тщетно, и это словно только подливает масла в огонь садистическим наклонностям России, потому что на лице брата хищный оскал, который ничего хорошего не предвещает. Тот ударяет с размаху голову младшего о стену сзади, припечатывая, а затем поднимая на весу и душа еще больше. У Украины все перед глазами плывет и единственное, что его удерживает в сознании, отрезвляющая боль в затылке и голове. Он, кажется, ничего перед собой не способен видеть, кроме сверкающих во мраке ядовито-зеленых омутов, смотревших, казалось, прямо в душу. Кровь в жилах леденеет от этого вожделенного взгляда. Республика царапает руки брата чуть ли не до крови, дергает руками и ногами, стремясь освободиться, но задыхается все сильнее с каждой секундой. Сопротивляться не остается сил, тело подвисает, подобно безвольной тряпичной кукле, и это вызывает долгожданное удовлетворение у Федерации. РФ, другой рукой ласково перебирая русые волосы, нависает над умирающим братом, в самые губа жарко и одержимо шепча: — Если ты не будешь моим, то не будешь ничьим. И как только звучит этот предсмертный приговор, Украина, обессиленный и беспомощный, навсегда проваливается в небытие. По бледной коже пробегают мурашки. Украина убеждает себя, что это потому, что он стоит с голым торсом на балконе в февральское раннее утро, а не потому, что его до чертиков пугает это сновидение. Ему, черт подери, еще предстоит пересечься с этим ублюдком: не хватало схватить паническую атаку при одном лишь его виде. Когда на душе становится хоть чуточку спокойнее, он допивает остывшее кофе и шагает босыми ногами по ледяному полу, съеживаясь от холода. Небрежно, с громким стуком ставит чашку в раковину и направляется к себе, чтобы одеться: Украина, хоть и закаленный, с заложенным носом на саммите торчать отнюдь не хочет. Спустя минут пять он сидит у себя в комнате, утопая в свободной толстовке и кутаясь теплее в плед, с забавным пучком из отросших русых волос на голове. Сопротивляясь накатывавшей сонливости, украинец упрямо заучивал свою приветственную речь, которая все никак запоминаться не хотела, и вдруг отвлекается, когда до него доносится звук его дверного звонка. Кто к нему мог пожаловать в полпятого утра? — Не немцы же, — шаркая домашними тапочками к двери, тихо шутит он себе под нос, усмехнувшись. Будь отец жив, Украина получил бы от него по первое число за такой юмор. Особо не думая, он сразу отворяет дверь, даже не посмотрев в глазок: скорее всего, это баба Варя со второго этажа, любившая ранние пробуждения и компанию украинца за чашечкой черного чая. Однако, когда вместо милой бабули перед ним оказывается РФ с отцовской ушанкой на голове и пронзительными глазами цвета малахита, что не раз преследовали его в кошмарах этой ночью, русовласый рефлекторно захлопывает дверь прямо перед носом русского. Какого черта? Сердце отбивает ритм чечетки. И не разобрать сразу, почему: то ли от страха, то ли от неожиданности, то ли от безумного волнения. А может быть, от всего разом, черт его знает, Украине не до выяснений сейчас. Он пытается угомонить свое сердце, вспоминая дыхательную практику, которой его так любезно научил Канада, тщательно игнорируя Россию, который, видимо, сдаваться не хотел и решил добить шаткое ментальное здоровье своего брата, начав требовательно стучать в дверь. В мыслях навязчиво возникает ядовитый взгляд зеленых глаз, чей обладатель жестко окольцовывал шею Украины и заставлял биться в конвульсиях — и от страха, и от нехватки кислорода — сжимая хватку сильнее. Республика изо всех сил эти сцены из своей головы вытесняет, пытаясь внушить, что это всего лишь сон, и ничего общего он с реальностью не имеет. Спустя секунд десять младшему удается более-менее ровно дышать. Украинец глубоко вдыхает и выдыхает воздух, стараясь успокоиться окончательно и придать лицу как можно более нейтральное и невозмутимое выражение, а затем, немного поколебавшись, снова открывает дверь. — Спрошу сразу: какого черта ты тут забыл? — Украина решает не церемониться. Ему бы выгнать РФ по-хорошему и быстро, чтобы пересечься с ним только на саммите и нигде более. Компанию наедине с федерацией его нервная система может попросту не выдержать. — Вижу, успел надеть маску. А я так хотел облюбовать твое офигевшее от жизни личико, — Россия, так нагло усмехавшийся Украине в лицо, начинает вызывать у второго больше раздражение, чем страх и желание забиться в угол. Он и забыл, насколько издевки брата могут злить. Младший еле воздерживается от того, чтобы не цокнуть и закатить глаза, вместо этого требовательно вторя: — Говори уже, что ты здесь забыл? РФ, на удивление себя самого, даже не чувствует угрызения совести, наоборот, будто подпитываясь недовольством украинца. Давно позабытое чувство, что приятной ностальгией пронизывает его тело и мысли, рождая расслабленную усмешку на губах. — Мне негде остановиться, — чистосердечно признается он, слабо пожимая плечами, и вдруг давит в себе улыбку, когда замечает причудливый пучок на голове брата. Как русский сразу это не заметил? Младший скептический выгибает бровь, и картина для России становится еще милее и комичнее. Он ныряет носом в шарф, чтобы не выдать свое игривое настроение — вряд ли Украине, который отнюдь не рад его видеть, это понравится. — Любая круглосуточная гостиница Киева к твоим услугам. — То есть родного брата к себе погостить ты не пустишь? — прокашлявшись, чтобы скрыть нотки веселья в голосе, спрашивает русский. Он, кажется, специально умалчивает об их далеко не братских взаимоотношениях, и украинец, честно признаться, даже благодарен ему за это. Самую малость. — Я тоже думал, что мы братья, — Федерация, только опомнившийся, догадывается, к чему он клонит, и хорошее настроение с ностальгией испаряются словно по щелчку пальца. — Но 2014 открыл мне глаза на все. Совсем забылся. Не стоило поднимать эту тему. Ответом служит тяжелый вздох, уместивший в себе и сожаление, и отчаяние. Россия снимает ушанку — в подъезде работает отопление, из-за чего становилось жарко — и взгляд Украины невольно цепляется за белоснежные волосы, растрепанные из-за небрежности их хозяина. Раньше он допустил бы себе мысль о том, что ему так даже больше идет, сердце защемило бы от болезненных остатков чувств, и младший бы тут же себя одернул, коря за секундную слабость, но сейчас… Украина не чувствует ничего из этого. И не соврет, если скажет, что чертовски рад такому достижению. — Я же не раз тебе говорил, что это все дело рук Единой России. Я не могу повлиять на его действия. — Но ты тогда почему-то повелся на его поводу, поддержав аннексию Крыма, — он выдерживает небольшую паузу, тяжелым взглядом глядя прямо в изумрудные омуты, что смотрели куда угодно, но не на брата, избегая зрительного контакта. — Подписал даже нужные бумаги, дающие привилегии твоим «добровольцам» на Донбассе, — саркастичная, полная иронии усмешка, вслед за которой звучит добивающее: — Это зовется предательством, Россия. Украина никогда не забудет весь масштаб и спектр боли, которую ощутил и пережил, осознав, что войну ему объявил некогда самый родной и любимый человек. Как жгли ранения, нанесенные его военной техникой и его военными силами; как он, захлебываясь от слез, обрабатывал их, мечтая иметь возможность хоть немного заглушить саднящую боль душевных ран, которые, казалось, превосходили физические увечья в миллионы раз. — Я действительно не думаю, что лестничная площадка — лучшее место для выяснений отношений. Русовласый горько усмехается. Избегать или отсрочивать неприятные темы в репертуаре Федерации. Он имеет полное право послать сейчас державу на три веселые буквы, отправив мерзнуть на холоде и добавив вдогонку, чтобы тот больше к нему не подходил, не говорил и не контактировал никогда — по крайней мере, на поводу эмоций, Украина поступил бы точно так же лет, эдак, пять назад. И нет, не то, чтобы он забыл обо всем, или не то, чтобы простил и отпустил — душевные раны такой глубины никогда не имели свойство затягиваться настолько быстро. Украина лишь пережил самую болезненную и острую стадию принятия, и сейчас находится на той самой, когда тебе неприятны и презренны напоминания о произошедшем, есть отголоски обиды и страхов, но ничего более. Младший признал, что даже самые родные люди могут предать, и если не простил, то хотя бы усвоил этот урок и повториться подобному больше не позволит. А сейчас, как минимум из уважения к их общему прошлому и кровным узам, он бы ни за что не позволил брату скитаться по Киеву, где украинский народ его не то, что не жалует, а вполне был бы не прочь избить или искалечить в подворотне. Да еще и в феврале, когда снаружи минус двадцать с чем-то градусов по Цельсию. — Что ж, окей, проходи, — устало вздохнув, младший, нехотя, но отворяет дверь шире, пропуская внутрь. — Но если не будешь держать язык за зубами… Не гарантирую, что не буду иметь честь и удовольствие оставить тебя замерзать на улице. Россия опускает глаза, и, будто послушавшись, не пророняет ни слова, послушно проходя в квартиру. Украина близок к своему народу, а потому и хоромы у него тоже довольно скромные. Квартира однокомнатная, ничем особо не выделяющаяся, помимо присущему украинцу минимализму: стены однотонные, кое-где мелькали картины или фотографии. Холл представлял собой небольшое пространство, где справа — дверь в спальню, спереди — на кухню, а слева — в ванную. И ничего лишнего, кроме маленькой горки для одежды и миниатюрной тумбы для обуви. — Где твои вещи? Ты же не прилетел абсолютно без ничего, — невольно вырывается у него вопрос. Младший слегка недоуменно хмурится: как он сразу не заметил, что у его незваного гостя абсолютно ничего при себе нет? И нет, он не волнуется. Просто выглядит это всё как минимум странно. Россия, до этого занятый снятием обуви и параллельно разглядыванием фотографии в рамках, поворачивается, чтобы что-то ответить, но вдруг тормозит, нервно закусывая обветренные губы. Этот жест и мимику русовласый расшифровывает как «у меня что-то стряслось, но я неуверен, стоит ли тебе об этом сообщать». Украина скрещивает руки на груди и прислоняется плечом к дверному косяку кухни. — Что с тобой произошло? Тот, в свою очередь, мнется несколько секунд, словно не желая признаваться или силясь придумать ложную отмазку, но в итоге не выдерживает под выжидающим взглядом брата и, тяжко вздыхая, признается: — Обокрали в аэропорту. Твой народ, как ни странно, не шибко-то меня жалует, — русский, завершив короткий рассказ, усмехается саркастично, будто высмеивая как нелепость ситуации, так и самого себя. Украинец пытается сдержаться, чтобы не улыбнуться: безумно забавлял тот факт, что его люд умудрился обокрасть посреди ночи само воплощение страны, так ими презираемого в виду последних событий. — Ну, что сказать, заслужил, — легкомысленно бросает он, чуть пожав плечами. Россия промолчал. Украина, во избежание неловкой тишины, проходит на кухню, предварительно бросив «иди умойся» и кивнув в сторону ванной комнаты.

***

Чаепитие проходило в донельзя неловкой обстановке и в полном обоюдном молчании. Да и говорить было попросту не о чем: оба брата находили какие-либо нейтральные темы дотошно поверхностными и глупыми в отношении друг друга, а все, что касалось непосредственно человека напротив, они знали получше собственной конституции: жизнь под одной крышей на протяжении почти семидесяти лет и отношения, что продлились приблизительно столько же, попросту не могли бы привести к иному результату. Россия, изредка отпивая из кружки подстывший чай и делая вид, что сосредоточенно следит за обстановкой за окном, думал о том, как же иронична все-таки жизнь: они, последние семь лет друг друга игнорировавшие и ненавидевшие до скрежета зубов, сейчас сидят напротив, за одним столом, на какое-то время забыв о разногласиях, такие родные и чужие одновременно. Удивительно, как одна ошибка могла обойтись ему настолько дорого. Когда Украина не смотрит, русский любуется. Тот, словно, не меняется с годами вовсе, оставаясь все таким же красивым: с выразительными глазами, в морских пучинах которых РФ когда-то захлебывался от чувств, и с россыпью веснушек, которые тот любил поэтично сравнивать с звездным небом и самой галактикой. Подметил, что братец сменил имидж, отдавая предпочтение длинным волосам и темному гардеробу, что губы у него обветрились, иссушившись из-за частых терзаний им же самим, и что тот не избавился-таки от привычки отрывать кутикулы до крови. Беспечный. — Ты пялишься, — обыденно и флегматично подмечает Украина, подперев щеку кулаком. — Не могу не, — в тон отвечает Федерация, уже не скрывая свое любование. Младший выгибает одну бровь в примеси легкого удивления и замешательства. Сбивает все-таки с толку, когда человек, относившийся к твоей персоне в последние годы холодно, враждебно и пренебрежительно, вдруг говорит подобное. Даже если этот человек — тот, с кем ты провел и разделил почти всю свою жизнь. — Я скучал, — отводя, наконец, взгляд, еле слышно заявляет русский. Так, словно это все объясняет. Украинец, в это время перемешивающий сахар, делает вид, что ничего не расслышал.