Не потеряно

В аэропорту невероятно шумно, многолюдно и полно движения, словно в каком-то муравейнике. Украинца это раздражает, потому что среди такой оживленной толпы он не может разглядеть до боли знакомую ушанку с ее хозяином, а каждые минуты, встававшие между ними сейчас, были на вес золота. Они не виделись почти три месяца. Черт бы побрал эти политические дела, рухнувшую экономику и бумажную волокиту, свалившихся на них как снег на голову. Это десятилетие обещает быть не самым сладким.¹* Одному лишь богу ведомо, насколько сильно Украина успел соскучиться по лисьему прищуру изумрудных глаз, по колкому юмору их обладателя, по его задорному смеху, прикосновениям, да даже просто по присутствию рядом. Увидь он Федерацию сейчас — накинулся бы, не раздумывая, и не выпускал бы из объятий ближайший век точно. Вспоминать сейчас о том, что на воссоединение им отведена всего лишь одна жалкая неделя, не хотелось отчаянно. Украина усердно пытается высмотреть в толпе своего ненаглядного брата; хмурится из-за того, что безуспешно; но внезапно вздрагивает, когда его глаза накрывают чужие ладони — большие и холодные. Как оказалось, отнюдь не чужие. Родные. — Я скучал, — узнаваемый из миллиона других, низкий голос с хрипотцой, звучавший прямо над ухом и щекочущий шею, пускает мурашки по телу младшего. Где-то на затворках сознания витает мысль о том, что брат, первым делом, словесно признался о своих чувствах, а то было большой редкостью — след воспитания СССР, учившего своих сыновей не показывать чувства, и выражать их только посредством действий и поступков. Душу украинца осознание этой мысли невероятно греет, смущает и радует: русский не боится быть откровенным с ним и помнит о том, как важно младшему словесное подтверждение его чувств. Не раздумывая ни секунды больше, украинец разворачивается, тут же заключив брата в объятьях, и, уткнувшись носом тому в плечо, с наслаждением вдыхает родной запах, смешанный с нотками ментоловых сигарет. Сжимает его в тиски, передавая безмолвное «я тоже» и ощущая, как сходит с ума сердце где-то под ребрами. У него с русским всегда так. А когда поднимает взгляд, пересекаясь с такой полюбившейся глубиной малахитовых глаз, то, кажется, тонет в них безвозвратно и без единого шанса на спасение. Украина усмехается этим мыслям. Он и не хочет быть спасенным.

***

Внезапное воспоминание выбивает из колеи, и русовласый не замечает, что уже добрые несколько минут сидит неподвижно, словно загипнотизированный, и не перестает мешать ложкой в кружке давно растворившийся сахар. Господи, какой же он идиот. Младший осторожно переводит взгляд на русского исподлобья, надеясь, что тот такую перемену в его поведении не заметил, но по легкому подозрению в глазах напротив, понимает, что облажался. Лишь бы не догадался теперь о причине. Украина невозмутимо отпивает чаю, так, словно ни в чем не бывало: словно не его до сих пор окутывают фантомные ощущения эйфории, и не колотится у него сердце как бешенное; словно между ними нет этой давящей на плечи тишины, недосказанности и неловкости. Уроки Союза по подавлению эмоций таки пригодились. Чтобы разбавить эту ядерную смесь, русовласый как можно более обыденным тоном спрашивает: — У тебя хотя бы мобильник при себе? Ответом служит отстраненное отрицательное мычание и пристальный взгляд изумрудных глаз прямо в душу. Украинец старательно его игнорирует. — Тогда надо будет успеть заехать в магазин электроники, — ровным тоном, как само собой разумеющееся, обращается больше к себе, чем к брату, допив наконец остатки остывшего и злосчастного напитка и со стуком поставив кружку на стол. Пристальный взгляд сменяется на полный недоумения, и тот с ноткой растерянности и неверия выдает: — Ты поедешь со мной? Украинцы — народ, стоило признать, довольно добродушный и эмпатичный, однако чтобы к предателю проявлять такую лояльность… Россия, видно, вообще изначально не надеялся на бо́льшую помощь, чем обеспечение временного крова, и сейчас явно пребывал в замешательстве. Отвлекающий маневр сработал. Украина, разумеется, и без того планировал предложить подобную помощь, но здесь она оказалась как нельзя кстати. — А ты думал, я оставлю тебя на произвол судьбы? — младший выгибает одну бровь, выдержав паузу, и, завидев немного недоверчивое выражение лица зеленоглазого, скептически продолжает: — В чужой стране, без денег, телефона и багажа? Он знает, что Россия в Киеве, скорее всего, ориентируется из рук вон плохо — чудо, что он вообще нашел его дом; знает, что у русского здесь никого нет, кроме самого украинца, а даже если прилетел кто-то из братьев — Федерация связан по рукам и ногам и ни с кем созвониться не может в силу того, что у него банально нет телефона; и, наконец, у РФ буквально нет ничего при себе, не говоря уже о вещах первой необходимости. Это может и аргументирует что-либо с логической точки зрения, но все равно воспринимается русским как нежданное проявление заботы. Тот лишь хмыкает, подперев ладонью подбородок и протянув довольное: — Щедрая украинская душа. — Простая человечность, — пофигистично констатирует Украина в ответ, пожимая плечами. — Акция одноразовая, так что сильно не обольщайся. Судя по физиономии Федерации, походившей на морду сытого кота, говорить последнее уже было поздно, а потому — бесполезно. Невольно вырывается полный усталости вздох. Лишь бы брат не надумал себе лишнего и не воспринял сей жест как зеленый свет на возврат былого. Украина соврет, если скажет, что проявил бы такое милосердие любому, кто попал бы в подобную беду. Он отнюдь не альтруист, и свое время тратить без надобности на решение чужих проблем не станет, но Россия — отдельный случай. Конечно, это, мягко говоря, нелогично, протягивать руку помощи тому, с кем ты буквально в состоянии войны, и на кого у тебя затаены глубокие обиды, но младший не может иначе. Слишком многое их связывало, чтобы прикинуться чужими в ситуации, подобной этой. И даже если у них за плечами болезненный опыт отношений, война, обиды, ссоры и драки, они вряд ли смогут оставить друг друга в беде. По крайней мере, Украина так не сможет. Знает заранее: совесть, на пару с общими воспоминаниями, коих было и есть даже больше, чем звезд на небе, не оставят его разум и сердце в покое. Снова настает молчание. Украинец решает тактично избежать неловкости, принявшись с особой тщательностью мыть чайные принадлежности. У России, наблюдавшего за ним из-за спины, вырывается тихий смешок. Раньше брат ленился даже сполоснуть несчастные кружки сразу после чаепития, не то, что так их отмывать. Значит, ему не показалось — Республика действительно нервничает, да и сам не свой будто. Не хозяюшкой же ему притворяться перед тем, кто его как облупленного знает. Решив на время оставить украинца одного, а заодно восполнить свою потребность в дозе никотина, белобрысый заявляет: — Я покурить, — а затем уточняет: — На балконе можно? РФ помнит, как на одном из международных саммитов, во время перерыва, Украина отказал Штатам в предложении вместе выйти на перекур, обосновав тем, что бросил это дело, и что запахом табака ему надышаться не хотелось бы. И нет, русский не подслушивал специально. Случайно уловил краем уха. Если младший тогда говорил правду, не хотелось бы дымить в его квартире без разрешения. Украина бросает безразличное «мхм», даже не повернувшись в его сторону. Россия, нащупав в кармане пачку Winston — единственную вещь, которая осталась у него при себе после кражи его имущества — проходит на балкон, закрыв за собой дверь. И застывает в ступоре, когда обнаруживает там зажигалку с блюдцем, использованным в качестве пепельницы два раза подряд. Неужто не завязал? РФ вздыхает, создавая в голове пометку о том, что надо будет спросить младшего об этом, а затем все же закуривает сигарету чуть дрогнувшими от холода пальцами. Через пару минут, вытирая руки о полотенце, к нему заходит Украина. Молча просит стрельнуть, кивнув на пачку, и, получив согласие, почему-то сопровожденное чуть хмурым взглядом, хочет было закурить, но зажигалка огня не дает, сколько бы он ею не чиркал. — Прекращай ее мучать, — севшим голосом говорит тот, протягивая ему свою дымящуюся сигарету. Русовласый недоумевает, к чему Федерация клонит, и переводит на него полный непонимания взгляд. Россия, к которому внезапно вернулось игривое настроение на пару с желанием постебаться над братом, решает воспользоваться заминкой украинца, зажав обратно свою сигарету меж губ, и подходя к нему ближе. — Ты чего задумал, — паникует младший все с той же сигаретой в зубах, отходя назад и утыкаясь спиной в дверцу балкона. Русского это забавляет, он улыбается расслабленно, и почему-то улыбка эта вызывает в младшем спокойствие, хотя должно бы быть с точностью до наоборот. Кто знает, что у этого идиота на уме? — Ничего особенного, — безразлично бросает он, прижав брата к двери, а другой рукой притягивая его к себе за шею. Украина готовится врезать наглому русскому за нарушение личного пространства, но тот не предпринимает ничего плохого: лишь сталкивает сигареты кончиками, после этого сразу отойдя на другую часть балкона. Младший, застывший в замешательстве от такого тесного контакта с русским сквозь года, даже не сразу замечает, что его сигарета загорелась. — Блять, а если бы предупредил, язык отвалился бы? — негодует он, но первую затяжку все же совершает. Русский смеется хрипло и будто беззаботно, а украинцу невовремя думается, что смех его так вписывается здесь, в его компании, на балконе его квартиры и в этой непринуждённой атмосфере. Но данная мысль отгоняется почти сразу напоминаниями о жестоком предательстве и войне. — Видел бы ты свое лицо, братец, — все так же посмеиваясь, говорит русский, пока в его пальцах тлеет никотиновая палочка. А затем, усмехнувшись в привычной для себя манере, продолжает: — Если бы я надумал тебя изнасиловать, не стал бы делать это на балконе. Вдруг люди увидят. — Выблядак ²*, — ворчит русовласый, на что РФ лишь снова тихо смеется. — Откуда мне было знать. Раньше тебя другие люди не волновали. — Кто бы говорил, — бросает старший не подумав. После этой реплики повисает тишина, вызванная открывшимся видом на завораживающий рассвет. А также одним конкретным воспоминанием из их прошлой, совместной жизни, что подобно грому средь ясного неба нарушает идиллию братьев. Раннее весеннее утро. Дневная звезда огненным свечением озаряет все вокруг, красотой своей призывая проснуться и влиться в бешенный поток жизни снова. Россия закуривает сигарету, оперевшись локтем о перила балкона, и блаженно выдыхает дым, откинув голову назад. Они снова не спали всю ночь. Им уже по двадцать с лишним, а они всё молодостью насытиться не могут: жадно ищут ощущений, ввязываются в неприятности, занимаются любовью, закидываются непонятно чем, весь следующий день ловя отходняк и глупо смеясь с непонятно чего — с собственной невменяемости или с абсурдности и смехотворности происходящего. С переездом в Санкт-Петербург от отца и большой семьи их жизнь и отношения изменились кардинально. — Дурачье, провалишься ведь, — негодует младший, становясь напротив и за шею притягивая к себе. Русский не сопротивляется. Он молча наблюдает, как УССР вытаскивает из его кармана пачку Беломора, беря оттуда одну порцию никотина и зажимая ее меж губ. А затем приближается к русскому впритык, прижимая к перилам и ставя руки по обе стороны его бедер; якобы для того, чтобы зажечь свою сигарету с помощью чужой, столкнув их кончиками. Ну да, зажигалки ведь не изобрели. РСФСР усмехается. — Если не отойдешь, точно провалюсь, — произносит тихо, таким пофигистичным тоном, будто был бы действительно не прочь упасть с шестого этажа. Недалеко от правды, на самом-то деле. В голубых глазах один лишь азарт вперемешку с жаждой — этот взгляд вынуждает русского сглотнуть. Украинец выдыхает сизый дым прямо в губы напротив и улыбается с хитрым прищуром, внезапно толкнувшись бедрами в чужой пах. Россия охает от неожиданности и рефлекторно хватается за плечи брата, сокращая и без того малую дистанцию. — Не провоцируй, — вопреки протесту, взгляд русского в миг становится затуманенным, а в области ширинки образовывается бугорок. Украину это веселит. — Я тут подумал, — тянет он, жарко шепча в самые губы и зачарованно смотря прямо в глаза. — А ведь секса на балконе у нас еще не было. Молчание — гнетущее, с неподъемным грузом неловкости — снова безжалостно наваливается на них. Видно, ностальгия застала врасплох их обоих: Россия подмечает это по одному лишь взгляду на брата, опустившему глаза в пол и сосредоточенно уставившемуся в одну точку. Еще и щеки порозовели. РФ почему-то хочется думать, что это вызвано смущением, а не минусовой температурой. Украина тем временем делает особо глубокую затяжку, словно с целью вытеснить не воздух из легких, а ненужные мысли из головы. Как же они мешают. Младший, до визита русского, был уверен, что смог избавиться от чувств к нему: воспоминания не гложили его так часто, как сейчас; сердце не билось, как бешенное, при одном лишь его виде; и наконец, спустя пару лет после войны, он ощущал лишь ненависть и презрение, когда ему доводилось столкнуться с братом. Но теперь он окончательно запутался. Ведь если даже чувства к самому России у Украины удалось искоренить, то с трепетными чувствами к воспоминаниям у него проделать то же самое не получится. Разве что, если удастся чудом стереть из памяти семьдесят лет жизни. — Как же все достало, — невнятно бормочет мысли вслух себе под нос, выдыхая их вместе с паром и дымом ментоловых сигарет. — Что? — переспрашивает Федерация, туша уже затлевший бычок. Украина, которого эта тишина и чертовы воспоминания успели подзадолбать, решает сменить тему, внезапно спросив: — Что собираешься затем делать? Русский смотрит на него нечитаемым взглядом, и украинец молится мысленно, чтобы тот не затеял разговор о другом. — Не знаю, — беспечно звучит в ответ. Младший еле слышно облегченно выдыхает. — Если одолжишь немного денег, куплю костюм к саммиту, мобильник и билет на ближайший рейс. РФ и не подумал бы задерживаться, нарушая покой брата и принося ему лишние неудобства. Как бы ему самому этого не хотелось. Украинец кивает, а затем, задумчиво отводит взгляд в сторону, будто что-то вспоминая. — Пойдем, — произносит вдруг молодая Республика, туша сигарету о блюдце. Выйдя из балкона, направляется в свою спальню, жестом прося старшего проследовать за ним. Тот молча повинуется. Пока украинец роется в своем шкафу, Федерация пользуется моментом, вглядываясь в фотографии, которых в этой комнате оказалось гораздо больше, чем в холле: взгляд цепляется за ту, где они с УССР дурачились, танцуя вальс, а КССР, глядя на них, от души смеялся на заднем плане. Брови русского приподнимаются в удивлении. Неужели даже после ножа в спину украинец продолжает хранить эти фотографии на виду? Россия неосознанно даже тянется к этому снимку, пальцем очерчивая фигуры двух братьев, неумело, но самозабвенно кружившихся в нелепом танце. Им тогда было, вроде, шестнадцать и восемнадцать лет: братец любезно обязался научить русского танцевать вальс, дабы тот не опозорился на выпускном. Украина, усердно что-то разыскивавший в своем шкафу, тихо матерится, заставляя старшего отвлечься на секунду, вырывая из воспоминаний, и усмехнуться с ноткой издевки. Неужели еще не все потеряно? Эта мысль греет сердце, и усмешка русского невольно переформировывается в улыбку — мечтательную, полную надежды. РФ, опьяненный этим чувством, продолжает любоваться разнообразием снимков в комнате украинца, пока он занят поисками. Тот всегда любил хранить воспоминания на виду — Федерация, в отличие от него, предпочитает стопками собирать альбомы и открывать их раз в сто пятьсот лет. Остальные фотографии были в большинстве своем кадрами с природой. Изредка мелькали общие снимки с ЕС, Штатами или Канадой: на одном из них Украина плетет венок, пока Канада с интересом наблюдает за его умелыми действиями. И Россия… Даже понятия не имеет, какие чувства он испытывает. Он не знает, к чему и кому именно чувствует что-либо: к самому украинцу или к воспоминаниям о нем; хочет вернуть их отношения в качестве пары или братьев. Как же все сложно. Они расстались вот уже как семь лет назад, и только после этого последовала война, окончательно поставившая крест на каких-либо взаимоотношениях между русским и украинцем. Инициатором разрыва отношений, с которого начался необратимый процесс, являлся Украина. Его, откровенно говоря, подзаебала беспочвенная ревность и постоянные вмешивания в его дела со стороны русского: тот обижался, что младший топчет и оскверняет память об отце своим стремлением установить связь с западом, что таким образом предает его, что якобы отдаляется от братьев и сестер. Украинец в ответ ему напоминал о том, как он в свое время поддержал сепаратистов из Грузии и Молдовы; как оказал военную поддержку Азербайджану с Арменией на Карабахе, тем самым лишь разжигая огонь войны меж двумя своими, по факту, братьями. Приправлял это все тем, что «я вот тогда в твою политику не вмешивался, и ты в мою не лезь» и «разделяй политические отношения от личных». Тем не менее, конфликты продолжались и нередко завершались даже драками — мало того, что РФ был упрям, как осел, так еще и младший ненавидел, когда его свободу хоть как-то ограничивали, и не позволял ни в коем случае на нее посягать. Россия же делал это чуть ли не после каждого саммита. Непривычная тишина в питерской хрущевке нарушается то судорожными вдохами, то шипением со стороны украинца, пока Россия бережно проходится ватой обмоченной в перекись по царапинам и ранкам на его лице. Ресницы младшего чуть подрагивают и блестят от влаги, руки нервно сжимаются в кулаки. Глаза полны еще не остывшей обиды, что, конечно же, не ускользает от Федерации, который находился буквально в считанных сантиметрах от их хозяина. — Мне жаль, — шепчет на грани слышимости, невесомо проходясь ватой по очередной ранке, и, во избежание боли, аккуратно на нее дует. — Забавно, — улыбается осторожно тот, чтобы не порвать только образовавшуюся корочку на разбитой губе. Россия отходит, чтобы выкинуть испачканные кровью клочки бинтов и ваты, выдыхая особо громко, словно до этого боялся даже дышать над Украиной. — Что именно? — боязно, наконец, уточняет старший и бережно берет того за руку, чтобы обработать разбитые в кровь костяжки. Переборщили они на этот раз. РФ от украинца тоже досталось, и не хило, но ему попросту плевать. Заслужил. Под левым глазом красуется фингал, лицо в кровоподтеках, костяшки избиты не в кровь, а в мясо — последствия сильного удара по стене в порыве гнева. Он к такой боли привык с детства и запросто способен ее игнорировать, но увечья брата… Ему кажется, что раны на теле Украины отражаются в душе тысячекратной болью. Особенно от осознания того, что это его собственных рук дело. — Раньше мы латали друг друга от его побоев, — русовласый тихо усмехается, едва шикнув от боли. Порвал таки ранку. — А сейчас латаем от своих, — невесело заканчивает он, переводя взгляд на РФ, скорчившемуся над его кистью. — Сам обработаю, не парься. Хочет вырвать руку, но попытка проваливается крахом — русский, предугадав это действие, окольцовывает запястье, и тянет к себе ближе, не поднимая головы трепетно запечатлев поцелуй на тыльной стороне ладони. — Мне действительно жаль. Не смеет даже говорить «прости» или попросту смотреть в глаза — знает, что не имеет права. Сам довел, сам затеял конфликт, и сам довел до драки. В который раз. Украина перемещает ладонь на щеку Федерации, аккуратно, чтобы не задеть ссадины и синяки, соскальзывает вниз, приподнимая за подбородок и заставляя на себя взглянуть. Видно, что хочет что-то сказать, но словно боится, а потому молчит, безмолвно разглядывая родные черты лица. России этот пристальный взгляд не нравится. Он словно…прощальный. Русовласый только было открывает рот, чтобы что-то произнести, как тут же жалобно и протестующе мычит от боли: причиной служит то, что русский резко его затыкает, рывком припадая поцелуем к израненным губам. Украинец хочет оттолкнуть, хватаясь за чужие плечи, но руки ослабевают, когда старший, словно извиняясь, проходится языком по ранкам, а затем, притянув за талию ближе, начинает до сладкой дрожи в теле нежно и чувственно сминать его губы своими. Запрещенный прием, которому украинец не находит сил противостоять. И впоследствии которого снова откладывает серьёзный разговор в долгий ящик. *** — Я устал, — заявляет Украина в один из вечеров. Русский даже не поворачивается в его сторону, притворяясь, что увлечен каким-то важным делом на своем телефоне, и всем своим видом показывая, что к разговору он не настроен. Прошел час с их недавней ссоры. До драки не дошло: РФ после последнего раза начал либо уходить из дома, либо запираться в своей комнате, чтобы остыть и в порыве злости не причинить вред брату. Когда хочется замахнуться, еще не отошедшие раны на любимом лице отрезвляют не хуже ледяной воды. Украинец вздыхает, потирая переносицу. Россия всегда избегает этой темы. Раз он не хочет говорить, Украина уйдет молча. — Мне жаль, — цитирует он брата на последок. — Мне действительно жаль. Не договаривает очевидное «что нам не по пути» как раз потому, что эта истина стала понятна еще давно. И откладывалась лишь благодаря крупицам наивной надежды о том, что все наладится. Ничего уже не наладится. Младший, разворачиваясь, спешит удалиться в свою комнату и собирать вещи — не хочет видеть, как начнут дрожать от рыдания чужие плечи. Сомнения в том, что брат истолковал его слова не так, даже не возникают. Россия, застывший подобно статуе после этого воспоминания, зачесывает волосы назад, сжимая их у корней. Боль от, казалось бы, давно пережитого расставания, сжимает сердце в тиски. Чего именно он хочет? — Нашел! — восклицает, наконец, русовласый, как никогда вовремя отвлекая старшего. Украина вытаскивает из шкафа длинный портплед, чуть больше его роста: подол его касался пола даже с учетом того, что республика вытягивал вверх руку, которой держал крючок вешалки. РФ еле сдерживался от того, чтобы не съязвить и не подшутить над братом, но, в конце концов, решает помочь, перехватив чехол. — Чей это костюм? — звучит со стороны Федерации с легким любопытством, пока он параллельно расстегивает портплед. — Твой, — тихо, словно нехотя отвечает Украина. Русский сначала недоуменно хмурится — откуда у украинца мог взяться его костюм? А затем, когда он раскрывает чехол, увидев наряд внутри, до него доходит озарение. 2013 год. В бутике играет песня La La La — Naughty Boy, которой Украина тихо подпевает себе под нос, сосредоточенно роясь в комплектах костюмов и ища среди них тот, что подошел бы Федерации больше всего. В руках согнуты пополам еще три запасных — на случай, если белобрысому не придутся по вкусу остальные. По мнению украинца, РФ выглядит как модель с обложки журналов даже в чертовом мешке из-под картошки, но его братец капризный и привередливый до ужаса: они задерживаются в каждом бутике чуть ли не по часу-полтора, потому что «у этого цвет стремный», «этот меня полнит», «здесь пошив некачественный», «неплохо, но можно лучше». Украина, которого это все успело малость измотать, клянется себе, что никогда больше не пойдет на шоппинг на пару с русским. Раньше за ним такого особо не наблюдалось — тот мог надеть буквально то, что первым, не глядя, вытащит с полки своего шкафчика, но сейчас речь шла о костюме на собрание в ООН. Может быть, это и является объяснением излишней требовательности и избирательности России к злосчастному куску ткани. — Даже на наши свидания ты не прихорашиваешься так старательно, — усмехается младший, протягивая согнутые у него в локте костюмы сквозь расщелину штор примерочной. — Я начинаю ревновать. Федерация весело посмеивается с такого замечания, принимая из чужих рук комплекты и внутренне поражаясь завидной терпеливости брата. И, решив все-таки сжалиться над ним, произносит: — Ладно, так и быть, это последняя партия. Он буквально слышит, как у русовласого вырывается полный облегчения выдох-стон, и как тело его устало плюхается на сиденье перед примерочной, а потому не может не улыбнуться любовно, думая о том, что ему с братом и парнем чертовски повезло. Россия так сильно его любит. Русский спешно переодевается в один из принесенных братом костюмов, подмечая, что этот сидит лучше всех остальных, и довольный сим экземпляром, останавливает свой выбор на нем. А раз уж с этим покончено, то он твердо решает разбавить чужую утомленность. — Поможешь завязать галстук? — спрашивает обыденным тоном, дабы брат ничего не заподозрил. — Да, конечно, — мгновенно отзывается тот, нехотя поднимаясь с нагретого места, и, отодвигая шторку, заходит к федерации. Не успевает он даже глазком оценить вид РФ, как резко оказывается втянут вглубь примерочной и прижат к деревянной поверхности. Украина охает от неожиданности и хлопает глазками удивленно. Россию, который длинными пальцами берет того за подбородок, а другой рукой прижимает его запястья над головой, это умиляет безумно, и он, давя улыбку, припадает поцелуем к желанным губам. Украинец сразу выражает сопротивление, мыча, пытаясь вырваться и больно кусая губы, но это только сильнее заводит: русский становится лишь напористее, надавливая на его подбородок большим пальцем и углубляя поцелуй. Параллельно Федерация наглым образом размещает колено между бедер брата, чуть надавливая на пах. Это срабатывает. Звучит первый стон, который не уходит дальше губ двух держав, полностью увлеченных и поглощенных любовью друг к другу. Когда протест младшего сходит на нет, являя вместо себя ответную страсть и жажду, они упиваются друг другом: жадно исследуют тела, до мелочи давно изученные, и целуются самозабвенно, абсолютно наплевав на то, что примерочная — не лучшее место для подобных действий. А затем Россия бесстыдно выбивает тихие всхлипы и стоны наслаждения из уст брата, которые ловит губами и заглушает в головокружительных поцелуях. Россия, кажется, находится в оцепенении, не отрывая взгляда от костюма в его руках, и Украина может понять его состояние. Он тоже все помнит. Это было буквально за пол года до того, как все пошло наперекосяк. — Примеришь? — младший произносит это так робко и отрешенно, что даже сам не распознает сразу свой же голос. — Слушай, Украина, я… — Давай позже, — обрывает на полуслове, ловя его взгляд, полный растерянности и нерешительности. — У нас сегодня саммит. Сосредоточься на этом. Точно. Саммит. Россия даже как-то подзабыл.