Не потеряно

Жизнь продолжается.

Именно эту мысль активно пытается внушить себе Россия после того вечера. Возвращается в снятый на ночь отель, снимает с себя насквозь пропитавшееся запахом никотина зимнее пальто, закрывает все окна в промозглом номере и включает везде свет, усаживаясь за рабочий стол. Барабанит пальцами по деревянной поверхности, чтобы разбавить давящую тишину, а затем, достав ежедневник, открывает его и усердно делает вид, что ему, на самом деле, интересны все встречи и события, расписанные в нем на следующую неделю и ближайший месяц. Что ему, на самом деле, хочется жить. Россия захлопывает ежедневник и трет лицо так, словно резко очнулся от страшного сна. Он меньше всего сейчас готов дать волю этим мыслям, зная, что в последствии обнаружит себя морально изувеченным, без малейшего рвения к жизни и к чему-либо еще. Помутневший взгляд с долей отчаяния пронизывает окружающее пространство, пытаясь зацепиться за что-нибудь и хоть немного отвлечься от этих страшных, пугающих думов. И за что-то таки цепляется. Из груди вырывается хриплый смешок, ноги сами несут к возбудителю его ироничной забавленности. Но любезно разложенные таблетки на прикроватной тумбочке и сопутствующая им записка с кратким, но ясным содержанием, всё равно остаются нетронутыми; будто бы намеренно проигнорированными. ЕР, видимо, всё же к нему заходил. Как именно он предугадал его скорую востребованность в этих таблетках — Россия не знал и решительно знать не хотел. Признавать, что исход его разговора с Украиной изначально был настолько очевиден даже ему, Федерация не был готов и гнал эти мысли от себя так яростно, насколько мог. Рейс в Москву был назначен на три часа ночи. Федерация выкуривает еще пару ментоловых сигарет, неторопливо собирает и без того малое количество своих вещей, успевает заснуть за перечиткой документов, данных ему Китаем, но просыпается вовремя из-за контрольного звонка Единого России, которому, впрочем, всё равно не отвечает. До регистрации как раз оставалось время, и он успевает на самолёт почти вовремя. Жизнь продолжается.

***

Тишина. До того плоская, пугающая и предательски прозрачная, что в ней слышен каждый чертов вдох и выдох. Украина пытается обуздать нарастающее волнение, чтобы не дышать так рвано и громко, но безуспешно. Смирившись с собой, чересчур шумно сглатывает накопившуюся вязкую слюну и, тут же себя за это отругав, молится, чтобы его не вычислили. Это было бы недопустимой ошибкой. На плечо вдруг ложится чья-то рука. Украина вздрагивает, едва задушив застрявший в горле вскрик, и не сдерживает облегченного выдоха, когда видит на незнакомце форму ВСУ. «Наши, » — звучит в мыслях с воодушевлением, любовью, гордостью. — Они готовы к переговорам, — шепотом сообщает тот, рассеивая весь его настрой. Украина заторможенно кивает. Медленно выходит из укрытия на отяжелевших конечностях, сжимая в руках автомат, и напряженно шагает прямиком к своему врагу. К врагу, который стоит в выглаженном костюме посреди руин города — считавшегося когда-то одним из лучших после его столицы. Украину на мгновение охватывает злость в купе с жаждой мести, но он с силой вытесняет эти эмоции как можно дальше. Ему они ни к чему. Вместо этого, он полной грудью вдыхает в легкие воздух с запахом пыли и пороха, призывая себя к холодной рассудительности, и, наконец, останавливается в метрах десяти от России. В руках русского — такой же автомат, как у него. Республика демонстративно бросает свое оружие в сторону, явно намекая ему сделать то же самое, и именно это, впоследствии, становится его фатальной ошибкой. Потому что Россия ни через секунд пять, ни через десять избавляться от автомата не торопится. Украина растерян; он не может понять, что вообще у него на уме, но когда Федерация усмехается с хищным оскалом, лишь удобнее ухватившись за автомат, всё становится на свои места. Его «брат» невозмутимо направляет ствол прямо на него, безоружного, и целится, характерным щелчком снимая автомат с предохранителя. В гробовой тишине слышно, как перезаряжают оружия солдаты ВСУ и ВСРФ, готовясь в любой момент открыть огонь, и как бешено стучит сердце в груди Украины, как никогда прежде боявшегося за свою родину. Потому что до него доходит пугающее осознание того, что эти переговоры — одна большая ловушка. — Не стреляй! Задушенный крик дерет и без того пересохшее горло, гарантируя украинцу одно из незабываемых пробуждений. Он вскакивает, резко принимая сидячее положение; дышит загнанно, жадно, и отчетливо чувствует, что весь сейчас в холодном поту. Перед глазами — дуло автомата, в ушах — гул, на перебой звучавший с выстрелами, взрывами, предсмертными криками. Он ошалело трет лицо, стонет едва слышно и надломленно — шрамы начинают саднить и ныть так, как это происходит при каждом возобновлении военных действий со стороны Российской Федерации. — Это все не взаправду, — тихо, отчаянно повторяет как мантру, пытаясь «очнуться», вернуться к реальности. Которая, как ни кстати, только упорнее выскальзывала из его хватки. Украина жмурится, хватается за шрамы на предплечье, и тихо мычит сквозь зубы — фантомная боль пронзала нещадно, вынуждая всего его сжаться и сгорбиться почти вдвое. Невыносимо.

«Я просто хочу мира. Опомнился поздно, признаюсь, но надеюсь, ты хочешь того же.»

Хриплый, прокуренный голос и болезненное, безмолвное раскаяние в отражении малахитовых глаз. Образ этого России воспроизводится в памяти как нельзя вовремя; кошмар медленно, но верно рассеивается, а паника, наконец, высвобождает из своих цепких лап и дышать вдруг становится значительно легче. Украина, вернув нормальное восприятие действительности, медленно прикрывает веки и слегка их растирает, словно пытаясь отогнать остатки нелицеприятных образов и воспоминаний. Теперь всё позади. Теперь всё будет хорошо. Когда дыхание выравнивается наряду с сердцебиением, а раны перестают саднить, Республика, окончательно успокоившись, снова откидывается на подушки. Глядя на потолок, наблюдает, как утренний полумрак по-хозяйски обволакивает комнату — должно быть, сейчас около шести утра — и пытается уговорить себя поспать ещё пару часов. Не получается. Украинец безнадежно вздыхает и снова поднимается с постели. Слегка пошатываясь из-за резкого подъема, сразу идет на кухню — разодранное утренним вскриком горло следовало бы промочить.

***

— Хоть у кого-то на личном всё в порядке. Дай угадаю, сидеть тебе, наверное, тоже больновато? — подкалывает Польша, когда Украина извиняется на международном саммите за сиплый голос (чертов фарингит застал его врасплох, как на зло, под конец зимы) и сообщает, что выступит за него сегодня его делегат. И конечно же, находясь по правую руку от украинца, поляк незамедлительно получает за свою шалость локтем под дых, тут же неволей задохнувшись. А сам Украина даже в лице не меняется при осуществлении уже привычного жеста; нападкам Польши, хочешь-не хочешь, в действительности начинаешь привыкать. Даже, вон, рефлексы не подводят. Тот, смеясь и покашливаясь, трет ушибленное место, а остальные старательно маскируют смешок всеми возможными способами — получать строгий взгляд Великобритании или США в свою сторону не хотелось никому. Впрочем, то, что взаимодействия этой парочки всегда разряжали обстановку и придавали щепотки ребячества и озорства будням даже самых серьезных и деловых стран, не стали бы отрицать даже они. Великобритания демонстративно прочищает горло, призывая к порядку, но смешинки в глазах скрыть у него удаётся с горем пополам. Все присутствующие, хоть и затихают, позволяют себе расслабиться и улыбнуться, устроив негласный обмен взглядами. Вернее сказать, все, кроме России. Когда они на мгновение пересекаются глазами, Украина немедленно отворачивается. Делает вид, что с интересом вслушивается в речь выступавшего первым США, на периферии отчетливо чувствуя взгляд брата на себе и подавляя порыв обернуться в его сторону снова — изнутри скребло любопытство увидеть его реакцию на реплику Польши. Надеялся Украина увидеть там ревность? И да, и нет. Да — потому что хотелось убедить себя, что этот эгоист-подонок-собственник ничуть не изменился с двух тысяча четырнадцатого, и что он совсем не стоит его времени, внимания, нервов и терзаний. Нет — потому что… А вдруг он и вправду изменился? Республика чуть ли не фыркает своим мыслям. Видимо, остатки наивности и крупицы веры в лучшее не искоренились в нём окончательно. Как досадно. Они не виделись неделю после того разговора. Мысли и кошмары за эту самую неделю успели довести украинца чуть ли не до белого каления, но он понятия не имел, что с этим всем теперь делать. Зря, думалось ему, они вообще возобновили контакт; и зря русский поселил в нем саму мысль о том, что они друг другу отнюдь не безразличны. Вот что с этого факта изменилось? Украина никогда не будет готов его простить, но теперь, когда всколыхнулось их общее прошлое, и когда, вопреки всему здравому смыслу, в нем зарождаются надежды на то, что РФ изменился, Украину ведь будет разрывать на два фронта. По правде, уже разрывает. Потому что есть вещи, которые «понять и простить» невозможно, и есть вещи, которые не сотрешь с памяти; не перестанешь ценить, лелеять, чувствовать. Ни при каких обстоятельствах. Чертов замкнутый круг. Когда объявляется кофе-брейк, Украина жалеет, что не может курить. Горло и без того было повреждено болезнью, и стоит лишь попробовать сделать затяжку, как его напополам скрючивало от кашля — он знает, испытал это буквально сегодняшним утром. Украинец не дурак — подозревал, конечно, чем рискует, но востребованность в никотине на тот момент была сильнее предосторожности. Как итог: сидит теперь и подавляет порыв жмуриться от боли каждый раз, когда даже просто сглатывает слюну. Такое себе удовольствие. Польша, будто прочитав его невеселые мысли, ставит перед ним полный стакан воды. Украина кивает и криво улыбается в знак благодарности — если попытается произнести даже избитое «спасибо», рискует разодрать горло к чертям собачьим. Тот произносит самодовольное «всегда пожалуйста», на которое украинец демонстративно закатывает глаза, и, игриво подмигнув, удаляется вслед за большинством. Сделав глоток, который, правда, мало чем облегчил его страдания, республика пронизывает взглядом заметно опустевший зал переговоров. России, ожидаемо, не было — в конце концов, он один из самых заядлых курильщиков, и всегда спешит на курилку чуть ли не раньше всех собравшихся стран — и Украина не знает, испытывает ли в большей степени облегчение или разочарование по этому поводу. Диссонанс, так им ранее презираемый, успел плотно вьеться под корку мозга, и не так сильно его теперь возмущает. Он испытывает подобные метания чуть ли не по сто раз на дню в среднем — за пару недель можно даже к этому привыкнуть. Или сойти с ума. Украина, по прежнему не теряя веры в лучшее, надеется на первое. Остаётся примерно пять минут до окончания перерыва, когда в кабинет вдруг врывается запыханный Россия, и, даже не давая себе времени на передышку, подходит к Украине, мягко ставя перед ним полупрозрачный пакет. Брови республики приподнимаются в изумлении, и он глупо таращится на русского пару мгновений, прежде чем догадывается заглянуть внутрь. Несколько видов сосательных таблеток, различные спреи от горла, терафлю и гематогенка. Гематогенка, черт ее дери. — Я не медик, — на рваном выдохе прерывает устоявшееся молчание Федерация. — Но фармацевт сказал, что это должно помочь. Украина не знает, плакать, злиться или смеяться. Организм, впрочем, его не спрашивает и выбирает последнее, о чем почти сразу жалеет — изувеченное горло тут же отдаёт острой болью, вызывая приступ не менее болезненного кашля. Украинец шипит себе под нос красноречивое «твою матір» между перерывами, жмурится, задыхаясь от боли и кашля, и при первой возможности осушает стакан воды, который русский любезно преподносит ему к самым губам, на половину. Россия, обеспокоенный за него не на шутку, затем робко начинает похлопывать его по спине, нависая над ним и успокаивающим шепотом приговаривая «тише, аккуратнее» и «потерпи, сейчас пройдёт». У Польши, ставшего невольным свидетелем этой картины, определённо появляются вопросы к их парочке.

***

Украина прячет забинтованные и запластаренные пальцы рук за столом и всеми силами пытается сосредоточиться на происходящем. Но поставленную задачу он, разумеется, успешно проваливает с треском; после случая на перерыве, весь остаток собрания, он едва ли мог думать о чем-то кроме того жеста со стороны Федерации. Да и, по правде, этот чертов русский бесстыдно занимал всё пространство в его черепной коробке и до перерыва. Разве что теперь, Украина еще сильнее запутался и вынужден был трепать себе нервы больше обычного. Мысли мельтешили и сменялись одна за другой, своим хаотичным потоком нещадно сбивая украинца с толку раз за разом. Он пропускал через себя будто все и ничего одновременно — уследить за скоростью своих вопросов и доводов казалось задачей уж больно сложной и почти нереализуемой сейчас, когда он, будучи внутренне крайне взволнованным и смятенным, половину своих усилий тратил на то, чтобы таковым не выглядеть. Глубокий вдох, выдох, и заслуженный косой взгляд Польши с Россией в его сторону. Украина пытается снова придать лицу невозмутимый вид, а вздох замаскировать последующим демонстративным зевком. И так. Первое, что он понимает — это то, что Россия, в начале собрания, смотрел на него отнюдь не ревностно, как он изначально предполагал. Он смотрел на него с тревогой, беспокойством, волнением. Не столь очевидными для окружающих, но ясными как день для республики, на тот момент ошибочно принявшего его озадаченность за негодование и порыв давних собственнических замашек. И, черт возьми, даже сорвался Федерация первым к выходу не для того, чтобы выкурить как можно больше сигарет за перерыв. Он хотел успеть забежать в ближайшую аптеку, которая, к слову, от места совещания была отнюдь не близко. Украина проверял. — Ты сказал, что я пофигистичный, — неожиданно подаёт голос РФ, то ли спрашивая, то ли утверждая. — Но мне… мне никогда не было на тебя всё равно. Что ж, видимо, он тогда не соврал. Украина был вынужден признать, что образ этого России резко разнился с тем Россией, который преследовал его в кошмарах и нередко становился причиной очередной бессонно проведенной ночи. Но ведь переживаемое им вполне себе имело основание и первопричину — Федерация отнюдь не всегда был таким плюшевым, как сейчас. — Так значит, это правда? Голос России звучит подозрительно спокойно. Украина — которого он успел прижать к стене, загородив пути к отступлению с обеих сторон — хмурится и внутренне сжимается, потому что успел уже выучить: этот тон ничего хорошего предвещать не может. — Да. Я не собираюсь идти против воли своего народа. Если хотят евроинтеграцию — они ее получат. Пытается звучать твердо и не смотреть в малахиты напротив — знает наверняка, что те сейчас горят ярче обычного. Зрелище завораживающее, но не тогда, когда его причиной является необузданная ярость. Он слышит, как русский саркастично хмыкает, и напрягается сильнее. — Быстро же ты забыл свое происхождение, а, братец? — русский произносит это как предъявление, на грани злости, и заставляет на себя посмотреть, вздернув за подбородок. Голубые глаза республики готовы метать молниями. — Я не твоя ебучая колония, — раздраженно цедит сквозь зубы Украина. И это становится последней каплей. Россия хватает его за волосы и ударяет головой об стену. У украинца все перед глазами плывет, а затылок пронзает тупой болью — кажется, без сотрясения в этом месяце не обойдётся. Впрочем, времени опомниться и прочувствовать боль он себе не дает: хватает русского за воротник и изо всех сил бьет в челюсть, заставляя того отшатнуться. Через каких-то десять минут Украина сплевывает кровь в ванной и ужасается своего вида в зеркале, тогда как Россия, прикладывая к лицу замороженное мясо, роется в аптечке и привычно выуживает оттуда перекись, спирт, вату, пластыри и бинты. Бутылка с перекисью, как оказалось, почти опустела. Они покупали ее две чертовых недели назад. Воспоминание семилетней давности обрушивается на Украину последующим ясным пониманием: он в тот вечер сделал единственно правильный выбор, и метаться дальше нет и не было смысла. Бросив задумчивый взгляд на свои костяшки, республика оглаживает кончиками пальцев едва заметные рубцы. То были очередные шрамы, клеймом оставленные на его кистях именно по вине России; руки украинца в последние месяцы их «отношений» не успевали даже толком заживать — настолько часто приходилось задействовать кулаки и прибегать к ответному насилию. Просто для того, чтобы отстаивать интересы своей же страны, своего же народа, своего же будущего. «Очевидно, — думается ему, — наше прошлое давно определило исход этой истории за нас обоих.»

***

Россия, к радости Украины, не подходит к нему ни в последующих коротких перерывах, ни после окончания собрания. Ограничивается лишь тем, что смотрит в его сторону исподтишка, но больше тревожить его то ли не решается, то ли не собирается вовсе. Украина, в какой-то степени, даже впечатляется таким поведением. Неужели не будет настаивать простить? Неужели так просто примет его выбор и не будет стараться переубедить? «Впрочем, какая разница. Так ведь даже лучше.» О том, что такой Россия разительно отличается от того, другого, Украина предпочитает не думать и не анализировать. Хватит с его шестеренок на сегодня. Коридоры штаб-квартиры ООН полны жизни и движения: все страны и делегаты разбились на малые подгруппы, продолжая вести горячие неофициальные дискуссии даже будучи вне зала переговоров. Украина ищет взглядом КНР — ему хотелось раздобыть у него мази, притупляющие боль от шрамов, когда те начинали ныть, и, вместе с тем, пару чудодейственных лекарств от фарингита — и, не обнаружив его, отправляется на этажи ниже. Должно быть, тот успел уже вернуться в свой кабинет. Этаж, на котором находились рабочие места стран-участников Совета Безопасности, встречает Украину относительной тишиной и безлюдьем. Кабинет Китая, как он и предполагал, был приоткрыт, чем и выдавал присутствие своего владельца. Только было украинец направился к двери, собираясь постучаться и прошмыгнуть внутрь, как вовремя останавливается, замедляясь и шагая тише — из кабинета доносились приглушенные голоса, с некой тревожной вовлеченностью обсуждавшие, судя по всему, отнюдь не насущные вещи. — И насколько всё плохо? — У него все запястья в ожогах. Он плохо ест и, кажется, вообще по ночам не спит, — республика распознает голос ЕР и едва сдерживает порыв скривиться от отвращения, однако содержимое им сказанного вынуждает его заторможенно моргнуть и озадаченно нахмуриться. Они что, говорят сейчас о России? — Он принимает… лекарства? — С моим принуждением. Но как видите, господин КНР, они мало чем помогают, — последнее звучит с упреком, будто Китай и в самом деле в чем-то виноват. — Я не могу прописать ему новые, не увидев его и не поговорив с ним воочию, — бесстрастно отвечает ему Народная Республика. Россия… принимает антидепрессанты? — Да приходите, ради бога! — украинец, хоть и не видит, уверен, что партия сейчас возмущенно всплеснул руками. — Сделайте хоть что-нибудь, чтобы он перестал походить на живого мертвеца! — Как по мне, наилучшей терапией для него будет твоё исчезновение, — холодно замечает Китай. — Но так и быть. Я прилечу к нему на этой пятнице. — Спасибо, — сдержанно благодарит ЕР. — Будем вас ожидать. Раздосадованный, и от того же нервный и раздраженный, тот вылетает из кабинета на всех порах, едва не сбив с ног Украину, не успевшего отойти от дверей на приемлемое расстояние. — Подслушивать — не хорошо, — ядовито цедит Единая Россия сквозь зубы, смерив республику ненавидящим взглядом. — Но надеюсь, до вас дошло, до чего его довели ваши треклятые переговоры. Он одаряет его пренебрежительным и презрительным взглядом сверху вниз, прежде чем удалиться, но Украине на него было уже плевать. Республика, напрочь забыв о своей изначальной цели визита КНР, входит к нему с совершенно потерянным видом, и некоторое время пытается осознать и переварить информацию, которую случайно подслушал.

«Но надеюсь, до вас дошло, до чего его довели ваши треклятые переговоры.»

— Здравствуй? Украина глядит рассеянно на Китая, сидевшего у себя за столом, подперев подбородок сплетенными костяшками пальцев, и осторожно сглатывает, чтобы не повредить горло. — Доброго дня, — сипло здоровается в ответ. — Ты за каким-то делом? Республика медленно кивает, а КНР, невозмутимо поправив очки за дужку, указывает на сидение напротив. Китай выписывает ему пару травяных мазей, которые должны, по его прогнозам, уменьшить дискомфорт от шрамов, а в придачу и пару спреев с полоскателем для горла. Когда Республика хотел расплатиться, он сердито отмахнулся, и ясное дело почему — сказывалась его тесная дружба с Союзом, а впоследствии, почти отцовский трепет по отношению к его сыновьям. Украина, уже заметно спокойный и сдержанный, не торопился уходить даже после того, как получил желаемое. Тихо переговаривался с КНР о насущном, явно растягивая время, а тот, прекрасно это сознавая, позволял ему это делать, дожидаясь, пока он соберется мыслями и выложит все как есть. Китай ведь знал Украину далеко не один год — его бесстрастное выражение лица могло обмануть кого угодно, но не его. — Слушай… Это не мое дело, и я не вправе подстрекать тебя нарушать врачебную этику, но… — Я не могу озвучить тебе диагноз России. Украина невесело хмыкает. Несложно было догадаться, в чем состоял его запрос. — Но могу лишь сказать, что времена у него сейчас не самые лучшие. Я бы посоветовал быть с ним... — азиат держит паузу, пытаясь найти правильное определение. — Помягче. «Со мной в двух тысяча четырнадцатом он особо не церемонился» — хотел было ответить он, но лишь кивает в ответ, и, поблагодарив за лекарства, уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Он не Россия. И несмотря на все свои разногласия как с ним, так и с самим собой, не позволит ему увядать в тягучем, бездонно глубоком и цепком болоте депрессии, из которого невозможно выбраться без посторонней помощи: чем сильнее брыкаешься, стараясь вылезть из этой трясины, тем больше в ней тонешь; захлебываешься грязью до тех пор, пока не останется сил даже звать на помощь. Украина знает это, потому что сам еще не до конца выбрался.