Не потеряно

Резкое потепление почти под конец февраля в Киеве явление хоть и не редкое, но всё равно вызывает в Украине недовольство вкупе с разочарованием. Белоснежная пелена, до сей поры украшавшая округу своей ослепительной чистотой и красотой, сейчас была вытоптана, вся расстаяла и превратилась в мерзкую, грязную слякоть. Куски льда валились с крыш домов (украинец делает пометку, что надо бы заняться ограждениями), деревья все оголились, не имея на своих ветках ни грамма снега, а земля, будто обедневшая, ныне являла на своей поверхности лишь мертвые, бесцветные листья, опадшие ещё в ноябре. Зная свою столицу, республика почти уверен, что всё это — временно, что это эдакий обманчиво-коварный трюк природы перед тем, как подкинуть ещё парочку морозных дней. Так было почти всегда, и, скорее всего, будет. Раздраженное цоканье вырывается из уст страны, когда он ненароком смачно наступает на сгусток влажной слякоти, и, впоследствии, едва не задевает брызгами подолы своих штанов. Про обувь и говорить не стоит — Украина отчётливо почувствовал, как холодная влага проникла в сапоги, пачкая носки и заставляя пальцы на ногах рефлекторно сжаться. Неприятно. Решил, называется, пешком пройтись до места назначения. Стоило отказаться от этой идеи только завидев этот «зимний пейзаж» из окна. А настроение и без того было поганое — он ужасно не хотел идти на эту встречу, и буквально силком тащил свою тушу на это чёртово кафе. Попутно, конечно, проклиная себя за то, что не успел отказаться, когда был шанс, и свою совесть за одно — она не позволяла ему попросту взять и не явиться, не обуславливая и не подкрепляя этот проступок ничем. Слишком уж он честный, дотошный, дисциплинированный. Просто отвратительно. Украине вдруг неописуемо хочется курить. Он тянется было за пачкой к нагрудному карману, но рука тут же замирает, стоило коснуться замка; ему вовремя вспоминается, что там осталась одна последняя сигарета. И, вздохнув с некой досадой, республика возвращает руку обратно в карман, здраво решив оставить её на потом. Украинец убежден, что после встречи с Россией никотин ему потребуется в гораздо большей мере, чем сейчас. Он стискивает зубы, резко мотнув головой, будто бы в попытке отбросить все эти тяготящие мысли прочь. Запрокидывает голову, устремив взгляд на серое, мрачное небо, и метафорически «курит», выпуская пар изо рта и в сосредоточенности прикрыв веки. В свое время, таким способом «курения» он отучал себя от никотиновой зависимости. До скорой встречи с дорогим братцем республику разделяли ничтожные тридцать минут и пара киевских кварталов впереди.

***

Россия нервно теребит в руках пять раз сложенную бумажку — всю помятую, доселе не разорвавшуюся на куски только благодаря неведомому чуду — и всё оглядывается на вход в кафе, подавляя подсознательный порыв уйти, убежать без оглядки. Он пришел слишком рано, наивно предполагая, что успеет морально подготовиться к встрече, но теперь сидит, вынужденный томиться в собственных переживаниях, и без конца выискивает брата взглядом. Будто тот в действительности мог прийти на час раньше назначенного времени. Вчерашний инцидент со спонтанным телефонным разговором и всеми актами, что последовали после, ничуть не успокаивал. Скорее наоборот, зная украинца, старший знал, что при таком раскладе он переживать должен даже больше, чем если бы этот звонок не состоялся. РФ знает, что сейчас Украина придет к нему весь на нервах, под давлением колоссального стыда, стресса, и, возможно, даже страха. Не перед ним, конечно же. Украина, скорее всего, чертовски боится за свою репутацию, якобы испорченную в его глазах. (Или же, что еще хуже — в своих собственных.)

Flashback

Августовские переговоры в Минске Украины и России 2014 года.

В зале переговоров душно, кондиционер со своими обязательствами не справлялся от слова «совсем», вынуждая присутствующих то и дело оттягивать воротники рубашек и ослаблять натиск галстуков. Делегаты и представители стран Таможенного Союза и ЕС сидели вдоль огромного, овального стола из тёмного дерева: кто с нейтральным и нечитаемым выражением лица, а кто с нескрываемым скептицизмом и неверием. То не было удивительным по одной простой причине — выступавшим на данный момент являлся Единая Россия. Партия большую часть своей речи буднично посвящал предложениям по укреплению экономических связей стран Таможенного Союза. Свою позицию касательно ситуации в Крыму и Донбассе тот начал ведать отрешенно и скользко, уделив этому время лишь в конце всего выступления, да ещё и высказываясь таким образом, будто его сторона вообще отношения к произошедшему не имела и не имеет. Более того, ЕР даже начал давать чистосердечные обещания прислать гуманитарную помощь к востоку Украины, параллельно изъявляя желание нарастить взаимодействия Москвы с Киевом. Проще говоря, ЕР делал то, что у него получалось лучше, чем у кого-либо еще — попросту прикидывался белым и пушистым. Ему если и не поверят, то и сделать-то с этим ничего толком не смогут — никаких доказательств причастности Кремля во всей этой заварухе доселе обнаружено не было. Россия всё это время лишь стоял справа от партии, как некое приложение к нему, и ни единого слова из себя не выдавил. Ему запретили. Вернее сказать, пригрозили — несмотря на свое положение, которое, казалось бы, хуже некуда скатиться не может, он всё ещё имел слабое место в виде собственного народа. Этот чертов подонок знал, на что давить, и бесстыдно продолжал пользоваться Федерацией как своей персональной марионеткой. Пару раз РФ удавалось ловить взгляд Украины на себе — с примесью какого-то замешательства с толикой укоризны («какого черта ты молчишь и пресмыкаешься?»), презрения («нож в спину от тебя я бы не ожидал никогда»), и холодной, добивающей ненависти («ты для меня теперь никто»). Всего этого он, разумеется, не озвучивал — совсем не та обстановка для таких вещей — но русский был в состоянии всё по его глазам прочесть и без оглашения. Больно неимоверно. И от нескрываемого отвращения со стороны до сих пор любимого и родного человека, и от отчаяния, сковывавшего его со всех сторон; абсолютным и безнадежным бессилием выжигавшего грудь. Россия, стоя рядом со своим заклятейшим врагом, и испытывая на себе разрушительную ненависть того, кого считает самым дорогим, что у него есть, думает только о том, что лучше бы предпочел всему этому фарсу мучительную смерть с продолжительной агонией. Когда партия объявляет о том, что «Российская сторона готова ответить на все Ваши вопросы», РФ невольно сжимает челюсти; в кожу рук, сложенных за спиной, впиваются его собственные ногти — физическое проявление разрушительных эмоциональных импульсов, бушующих внутри него, и невыносимого желания исчезнуть, пропасть, испариться. Потому что игнорировать полный осуждения, презрения и холода взгляд родных глаз становится все невыносимее с каждой секундой, ровно также, как и безмерный гнев, направленный на партию. Ввысь в тут же миг вздымается рука самого Украины. Задаёт он вполне ожидаемый вопрос: — Имеют ли отношение к России военные, захватившие власть над местными институтами? ЕР, само собой, вежливо опровергает эту версию, но ничем свое опровержение не подкрепляет. На редкость бессовестный подонок. — Вы хотите сказать, что Россия непричастна к военным, осуществлявшим блокирование частей украинской армии в Крыму? Даже с учётом того, что их форма — копия российской военной формы? Голос Украины звучит твердо и спокойно на первый взгляд, но русский, украдкой наблюдавший за ним из-под спадающей на лицо челки, видит, каких усилий ему стоит это напускное спокойствие, и как, если приглядеться, играют желваки на его лице. Очевидно, он не поверил и не верит ни единому слову Единой России. Никто бы, на его месте, не верил. — Повторюсь. На всё постсоветское пространство военная форма приходится почти идентичной, — ЕР, кажется, ничуть не смущен бредом, который несет, и даже позволяет себе вольность в виде снисходительной улыбки, которую вальяжно сопровождает очередной ложью: — Чтобы убедиться в моей правоте, Вам достаточно зайти в любой магазин, где продают… Украина стискивает зубы и грубо перебивает оппонента вкрадчивым: — Это были российские солдаты или нет? ЕР слегка изгибает бровь в легком замешательстве, обомлевший от такой наглости, и бросает взгляд на членов комитета, ожидая, что кто-нибудь сделает республике замечание по этому поводу — такое допущение считается верхом бестактности среди стран — но те молчат, и он лишь качает головой, невербально донося свое разочарование. Эта мелочь вызывает в русском внутреннее ликование — радует хоть, что сторонников у этой сволочи нет ни среди делегатов, ни среди комиссии. — Это были местные силы самообороны, — хладнокровно отрезает партия. — Вопросы на этом завершились? России кажется, что в гробовой тишине, наступившей после этого вопроса, было сказано гораздо больше, чем за всё время процесса переговоров. Вероятнее всего, ему оно и не кажется: в молчаливом переглядывании присутствующих явно отражалось то, что никто из них не в праве был озвучивать, но то, что каждому и без того было ясно. Комитет объявляет о кофе-брейке, и первым, среди всех делегатов, подрывается Украина. Он не удостаивает Федерацию даже взглядом — торопливо выходит, попутно что-то наскоро нащупывая в своём нагрудном кармане. Видимо, пошел курить. РФ, не раздумывая ни минуты, вылетает из зала прямо за ним. Единой России, не успевшему предугадать его действия и остановить, остается лишь недовольно цокнуть и в бессилии сжать руки в кулаки.

***

Русский застает брата на балконе за поворотом, но заходить не спешит; пользуется моментом, когда тот его не видит, и пару мгновений просто наблюдает за ним со стороны. Во время собрания он едва мог позволить себе даже такую мелочь. Надо же, каких потерь ему стоила его же халатность и чрезмерная доверчивость. Украина, если откровенно, выглядит так, будто не видывал сна несколько ночей, и будто физически нажил себе еще лет десять сверху. Надышаться распаленным воздухом в таком состоянии ему, вероятно, хотелось меньше всего, но в помещении, где температура на пару градусов ниже, курить было запрещено, и потому украинец довольствовался только тем, что оставил пиджак безвольно висеть на перилах, ослабил галстук и отстегнул пару пуговиц рубашки. Россия поздно думает о том, что ему стоило прихватить пару охлаждающих напитков. Не факт, что братец не захотел бы их опрокинуть на него же самого, разумеется, но русский не этого боится вовсе. Он сейчас до дрожи в коленях боится только того, что Украина не захочет его ни слышать, ни, тем более, слушать. РФ набирает побольше воздуха в лёгкие, и, с несвойственной ему робостью, отворяет дверь и заходит к русовласому тогда, когда он нервно чиркает зажигалкой, зажав сигарету меж губ. Когда же та загорается, делает глубокую и быструю затяжку, и лишь затем разворачивается к русскому. Смотрит с холодным безразличием сверху вниз, будто совершенно его приходом не удивлён, и, выдохнув сизый дым, сухо спрашивает: — Чего явился? Россия тушуется. Само собой, он прокручивал в голове сценарий их разговора далеко не один раз, но от пробирающей с ног до головы нервозности все мысли напрочь вылетают у него из головы. От взгляда Украины, отражавшего неимоверное отвращение с брезгливостью, лучше, конечно же, не делалось. — Если сказать нечего, проваливай, — сказал как отрезал. Украина отворачивается к перилам, опираясь о них локтями. Неподьемный груз стыда и вины будто бы вдавливает старшего в пол, не давая и вдоха полноценного сделать, но Россия, собрав в себе все имеющиеся крупицы решимости, встает с ним рядом и тихо произносит: — Я знаю, что ты мне не поверишь, но постарайся хоть выслу- — Что если нет? — перебивает его также резко и бесцеремонно, как Единую Россию десятью минутами ранее. Украина поворачивается к нему корпусом и смотрит непоколебимо прямо в глаза. РФ пытку зрительным контактом выдержать оказывается не в силах и отворачивается спустя пару секунд — чувствует чуть ли не физически, как укол вины, вызванный большой концентрацией осуждения и разочарования в чужих глазах, болезненно протыкает сердце, а после и вовсе разрывает на части. У республики глубокие и чересчур яркие мешки под глазами, на русых волосах поблескивает седина, и Россия представить боится, что же творится у него на душе, если все его переживания вырываются наружу такими разрушительными последствиями. — Прости меня, — единственное, что у Федерации получается из себя выдавить. Младший горько усмехается. — Не прощу, Россия, — отрезает холодно и невозмутимо тушит бычок о кисть русского, отчаянно сжимавшую перила. — Никогда не прощу. Русский шикает от боли, но покорно позволяет остаткам сигареты тлеть о кожу. Он это заслужил. Украина, не проронив ни слова больше, хватает пиджак и удаляется с балкона. Перерыв вот-вот должен закончиться.

End of flashback

Россия передергивает плечами. Воспоминания о сломленности и ненависти брата к его персоне в двух тысяча четырнадцатом даже сейчас пронизывают душу ледянящим, колючим холодом. Цифры на циферблате умных часов показывают без пятнадцати пять. Зная, что Украина, скорее всего, не захочет задержаться, и будет сопротивляться любой попытке увести диалог в другое русло, Россия решает предпринять попытки устранить хотя бы первую проблему. Он подзывает официанта и заказывает любимый кофе украинца — каппучино с двойными сливками и ореховым сиропом. Он, само собой, хотел заказать еще и его любимый десерт — один кусочек торта «черный принц» — но Украина вряд ли бы такой жест оценил. С его-то предосторожностью ко всему, что его, Россию, касается, а также излишней подозрительностью и скептическим отношением, важно со всеми этими жестами не перебарщивать. Себе он выбирает эспрессо, о котором мечтал на протяжении всего дня, и, попросив не сильно спешить с приготовлением заказа (он не мог быть уверенным, распространяется ли пунктуальность украинца на него самого), откидывается на спинку сидения, все еще безуспешно пытаясь избавиться от нервозности. Но когда РФ видит в дверях республику, который неспеша, будто с нежеланием снимает с себя верхнюю одежду, а затем тянется к массивной вешалке, чтобы всё это дело повесить, весь этот страх, тревоги и волнения будто куда-то деваются. Пропадают без вести и без остатка. И Россия чувствует, что способен только совершенно по-детски радоваться одному лишь факту того, что он видит Украину перед собой, и что тот вообще пришел на эту встречу. Эта эйфория — такая странная, абсолютно не вписывающаяся в эту обстановку — пьянит и лишает рассудительности настолько, что русскому приходится силой прикусить щеку с внутренней стороны, чтобы отрезвить себя и не выдать свой далеко нерабочий настрой с потрохами. Ему в действительности надо взять себя в руки, если он не хочет испортить всё окончательно. Когда Украина подходит спустя секунд десять, которые для обоих, как ни странно, тянулись подобно одной вечности, но по абсолютно противоположным причинам, они на мгновение пересекаются взглядами и сдержанно, в качестве приветствия, жмут друг другу руки. Холодные и сухие кисти в обхвате его теплых и разнеженных ощущаются невероятно приятным контрастом. Россия как никогда жалеет, что не имеет никакого права продлить это прикосновение, и в то же время неописуемо благодарен, что был одарен честью получить хотя бы его. — Рад, что ты пришел, — откровенно признается РФ вместо приветствия, но звучит эта фраза с его уст так напряженно и серьезно, что постороннему, в доброжелательную окраску сказанного, верилось бы с трудом. Но Украине верить и не надо. Он и без того сам всё знает. — Не обольщайся. Я не на долго. В глаза собеседнику, республика, при том, не смотрит. И потому не видит, как искривляются губы России в усмешке, означавшей, что ничего другого он и не ожидал. Не смел ожидать. Они присаживаются друг напротив друга, и какое-то время просто молчат. Украина — потому что банально не знает, с чего начать, и потому что ему все еще чертовски неловко за вчерашнее, а Россия — просто потому что стремится растянуть время по максимуму. Неизвестно, когда ему выпадет шанс вот так сидеть вдвоем с республикой в кофейне и иметь возможность налюбоваться им вдоволь. Исподтишка, разумеется. Через пару мгновений, устоявшаяся неловкая тишина между ними разбавляется официантом, принесшим заказ. Россия молча благодарит его кивком, и пододвигает капучино ближе к украинцу, который это его действие смиряет слегка изогнутой бровью. Во взгляде же, конечно, читается недовольство вкупе с недоумением. Но тот вздыхает потом как-то устало, и принимается окунать кубики рафинированного сахара в горячий напиток, будто бы сдаваясь и принимая любезность русского под его же пытливый, полный нескрываемого любопытства, взор. — Сейчас дыру во мне прожжешь, — флегматично и невозмутимо замечает республика, когда пересекается с ним взглядом, и, ловя дежавю, тут же отводит глаза. Но Федерация, на этот раз, не успевает ответить что-либо, потому что украинец хрипло добавляет сразу другую мысль: — Я не пью капучино уже лет семь. Но спасибо. Благодарить Россию Украина, само собой, не хотел и не планировал, однако из двух зол он выбрал наименьшее: это было всяко лучше, чем услышать от русского очередную дезориентирующую откровенность. Их и так накопилось с лихвой за последнее время. — Раньше ты его обожал, — коротко отвечает Россия, отпивая свой эспрессо, и едва заметно морщась с его горькости. «Раньше все и обстояло по-другому, » — хотел было сказать он, но вовремя прикусывает язык. Вместо этого лишь нехотя подмечает: — Раньше и ты терпеть не мог эспрессо. — Времена меняются, — произносит русский, казалось бы, не придавая особого смысла сказанному. Украина, неожиданно для себя, хмыкает с ноткой иронии, прежде чем многозначительно согласиться: — Да, ты прав. Времена меняются. Очередная напряженная тишина и молчаливое, но в то же время оглушительно громкое, раскатистое переглядывание между когда-то преданным и когда-то предавшим. Россия оказывается неспособным выдержать эту пытку зрительным диалогом и первым отводит взгляд (дежавю, не правда ли?), отчетливо чувствуя холодный пот, заставлявший его тело неприятно зябнуть, и тремор своих рук, предварительно, с самого начала встречи скрытых под столом. Он прочищает горло, буравя сосредоточенным видом темное дерево столика, и, наконец, более-менее ровным тоном предлагает вернуться к обсуждению рабочих вопросов. Украина чувствует даже некоторое сострадание, замечая и видя всю гамму эмоций и мыслей, которыми русский безжалостно терзал себя самого в этот самый момент, а потому даже легко соглашается, нисколько не огрызнувшись. Но это не означает, что он прекращает свое наблюдение и анализ поведения Федерации. Украина ведет переговоры в качестве представителя своей страны почти на автопилоте — последствием такого «рефлекса» были неоднократные опыты встреч с ЕР. Россия, в свою очередь, вливается в рабочий процесс настолько, что внезапно переходит на Вы. Говорит так строго, отточено и по-шаблону, что это никак не вяжется тем, что в его глазах отчетливо читал Украина; волнением невесть за что и как будто бы диким страхом перед чем-то, которое сейчас и сковывало его полностью, заставляя вести себя подобно бесчувственной политической машине. Только вот Россия что сейчас, что семь лет назад, как не умел, так и не сумел научиться притворяться перед Украиной. Республика замечает, что не один он был подвержен бесконечным и цикличным приступам нервозности за последние сутки; у русского залегли внушительные синяки под глазами, сам он выглядит несколько бледнее обычного и будто изнеможенным своими же думами — это видно по потухшему взгляду обычно малахитовых глаз и уж больно понурым плечам. Украинец не удивится, если вдруг обнаружит ожоги от сигарет на его запястьях — Россия не брезговал такими методами «успокоения» в особенно тяжелые времена. И, глядя на все это, он задается только одним вопросом… Какого черта? Это был совсем не тот Россия, который боязливо сжимался и не смел даже в глаза ему смотреть в двух тысяча четырнадцатом — слишком закалённый, гордый, смелый. И это, очевидно, не тот Россия, внаглую выплескивавший на него всю свою желчь и злость за недоверие спустя пару лет с начала военных действий; как и не тот, который всего двумя неделями ранее вел себя с ним так развязно, нагло и бесстрашно, что в его присутствии семь лет войны и разлуки для украинца показались каким-то слишком реальным, однако миражом. Но между тем Россией, который тогда пришел заявить о перемирии, у них определенно было что-то общее, и это «что-то» уже сидит в печенках у Украины, однако деваться никуда не торопится. Республика чувствует себя из-за этого вопроса растерянным и озадаченным одновременно до тех пор, пока не понимает, что опять занял все свои мысли этим чертовым русским. И он раздражается на себя самого с такой силой, что еле сдерживает порыв громко ударить по столу, и волчком посмотреть на причину всех своих бед, хотя сам Россия, конкретно здесь, казалось бы, не при чем. Почти не при чем. Когда очередные дебаты по поводу Северного потока в очередной раз завершаются безуспешно, Украина, на удивление, первым предлагает выйти на перекур. Во взгляде Федерации мелькает что-то на секунду и рассеивается вновь, но идею республики он одобряет одним робким кивком и подобием улыбки потресканных губ. Они курят в каком-то безлюдном переулке и в полной тишине. На удивление, не в напряженной — скорее, необходимой для них обоих, чтобы хоть на самую малость утихомирить хаотичный гул мыслей; перевести дух и вдохнуть, наконец, полной грудью. Фоном звучавший шум машин и городской суеты отлично справлялся с задачей заполнения их обоюдного молчания. Само собой, до поры до времени, ведь Россия вдруг хмыкает насмешливо, и только было собирается что-то сказать, но украинец, будто прочитав его намерения, тут же его прерывает: — Никаких упоминаний о вчерашнем. И снова, как и в тот раз, на балконе, надеется, что русский его румянец спишет на холод, а не на чертово смущение и стыд. — Зануда, — хрипло смеется Россия, однако спорить, кажется, и не собирается. Украина ему за это даже благодарен. — Мы можем поговорить? — спустя некоторое время, будто без особой надежды спрашивает Федерация. Его задумчивый взор обращен вдаль, и республика, пока он не видит, сканирует его взглядом. Подрагивающие пальцы — вряд ли от холода — и тот самый взгляд, не дававший ему покоя последние две недели. Как бы русский не пытался выглядеть неприступно спокойным, у него всё ещё не получается скрыть свои эмоции от Украины. Республика чувствует, что отказать ему или попросту отклониться сейчас предстоит стать уж слишком непосильной задачей. — Ты еще не наговорился? — без особого интереса отвечает он, стряхивая пепел с сигареты. Пытается прикинуться, что не понимает, о чем речь, хотя и знает — это бесполезно. Сродни с тем, чтобы притвориться слепым на допросе, являясь при этом единственным очевидцем. — Ты сам знаешь, что я сейчас не о работе. И я вижу, что тебе… тоже есть, что сказать. Украина, вместо ответа, тушит бычок о железную поверхность крышки мусорки неподалеку, и в нее же его закидывает, после лишь молча кивнув на пачку в нагрудном кармане Федерации. Россия его жест растолковывает правильно, протянув сигарету вместе с зажигалкой. Засмотреться на то, как лицо брата в темно-синих монотонных сумерках на миг так завораживающе освещается оранжевым огоньком; а затем и на то, как тот грациозно выдыхает дым, откинув голову назад и выпятив острый кадык — у России выходит совершенно непроизвольно. Украина безумно красив. — Хватит смотреть на меня так, — чересчур раздраженно цедит республика. Однако у России даже на созерцание его красоты никаких прав нет. Он послушно отводит взгляд, повернув голову в сторону улицы, но все же тихо, с присущей себе игривостью, хрипло спрашивает: — Как именно? Русский ожидал, что украинец либо не ответит, либо вовсе пошлет его нахуй с такими вопросами. Только вот он отчего-то задумчиво затихает на пару секунд, и когда РФ уже и не ждёт от него ответа, абсолютно серьёзно заявляет: — Так, как раньше. Федерация заметно напрягается, и, видно, совсем не находится с ответом. Когда он снова отводит взгляд, украинец понимает, что он попросту решил притвориться, будто бы не услышал ничего. Прям-таки дежавю какое-то. Украину даже пробивает на смех с абсурдности этой ситуации. Россия смотрит на него обеспокоенно, но не сразу осмеливается подойти или даже спросить банальное «ты в порядке?». Не потому что боится, что он, Украина, окончательно сошел с ума. А потому что панически боится ненароком сделать ему еще хуже. Федерация борется с собой еще пару мгновений, а затем таки подходит к республике, робко, боязливо заключая его в объятья. Немного дрожит, потому что всё ещё испытывает панический страх за брата, но тот, неожиданно, и сам жмется к нему теснее, будто находя именно в нём свою крепость и надёжное плечо. Россия упускает момент, когда истерический смех младшего обращается в безудержный, беззвучный плач, но и не думает прекращать отчаянно обнимать его, успокаивающе гладить по спине и шептать всякие ласковые глупости на ухо. Украина упускает момент, когда объятья и ласка самого ненавистного ему человека обращаются в самое надежное убежище от их прошлого и настоящего, но и не думает отстраниться, цепляясь за чужие плечи только сильнее.

***

— Ты не обязан говорить на эту тему, если еще не готов, — пытается вразумить его Россия, когда они сидят напротив друг друга всё в том же кафе, после того как республика всё же успокаивается и приходит в себя. — Или если не хочешь, — дополняет он в след чуть тише. Украина изгибает бровь и смотрит на него слегка презрительно, прищурив и без того красные, опухшие глаза. — Боишься, что заплачу? — Что за-… Нет, конечно! — резко оспаривает его слова Федерация. — Тогда не вижу проблемы, — тоном, не терпящим возражений отрезает он. Насупленный, упрямый, и пытающийся казаться строгим при своих-то опухших глазах и красных щеках, младший, неожиданно, вызывает в России приступ веселья и умиления. — Как скажешь, братец, — усмехается он ехидно, тут же замечая, как республика начинает закипать только сильнее. И русского это, разумеется, забавляет еще больше. Украина едва сдерживает в себе порыв проехаться кулаком по этой наглой роже. Вместо этого, он вдруг вздыхает как-то устало, потирает переносицу, и, неожиданно, спрашивает без тени веселья: — Что с тобой не так? Выражение лица России меняется на глазах. Образ развязного и игривого задиры тает; во взгляде тухнут остатки озорства, заменяясь сначала недоумением, а затем поникшей, задумчивой серьёзностью. У республики такое чувство, что у его брата чертово биполярное расстройство, потому что этот Россия является чуть ли не полной противоположностью себе же самому только одной жалкой минутой ранее. — Что ты имеешь в виду? — наконец, уточняет он. Даже голос будто подменили. Удивительно. — Ты не замечаешь? — отвечает вопросом на вопрос, и, наткнувшись на непонимающий взгляд, нехотя продолжает: — Твоё поведение сбивает с толку. То ведешь себя как самовлюбленный, пофигистичный мудак, то… трясёшься над каждым своим и моим словом. Федерация выглядит так потерянно и сбито с толку, словно в действительности за собой ничего такого не замечал. Он с некоторым удивлением и недоумением смотрит на пространство перед собой, будто прокручивая в голове события последних двух недель, и, вдруг, его взгляд проясняется, но становится еще более потерянным. Кажется, будто он осознаёт, что Украина прав, но на поставленный им вопрос даже сам себе ответить не может. Пока русский ведёт внутреннюю борьбу, украинец отворачивается к окну, намеренно освобождая его от своего внимания и давая время подумать над ответом. Торопиться им некуда. — Ты сказал, что я пофигистичный, — неожиданно подаёт голос РФ, то ли спрашивая, то ли утверждая. — Но мне... мне никогда не было на тебя всё равно. Он отрывает глаза с точки на столе — на которую, в сосредоточенности, смотрел безотрывно с минуты — и, с завершением фразы, переводит их на республику. У Украины что-то внутри сжимается от этого взгляда; как будто чистого и преданного, но по прежнему принадлежевшего тому, кто его, как ни парадоксально, и предал. — Я не это у тебя спросил, — говорит он, обрывая зрительный контакт, и снова отворачивается к окну. — Если ты даже в эти мои слова не веришь, я не смогу ответить на твой вопрос. Россия лишь констатирует факт, но он, очевидно, попадает в яблочко, потому что его правоту вдруг начинает понимать даже Украина. Действительно. Зачем он вообще настоял на разговоре, если не собирался слышать никого, кроме себя? Республика снова потирает переносицу. — Хорошо. Говори, как есть. Я постараюсь тебя выслушать. Русский выжидающе на него смотрит. Украина закатывает глаза, но всё же, сдаваясь, тихо добавляет следом: — И поверить. Федерация хмыкает, и улыбается слегка криво, будто этим жестом безмолвно выражая свою благодарность. Он прекрасно понимает, что это, должно быть, неимоверно тяжело — дать право на исповедь тому, кто разрушил всю твою жизнь. — Я не хочу даже пробовать оправдаться. Заранее знаю — ты не поверишь. Не верил до этого, не поверишь и сейчас, — он потирает переносицу, полностью сосредотачиваясь на функции подборе правильных слов, и, параллельно, всячески избегая зрительного контакта. — Но я и не отрицаю своей вины. Да, я скотина редкостная. И да, я не заслуживаю даже того, чтобы говорить с тобой сейчас. Россия замолкает не на долго, будто бы не решаясь произнести то, что задумал изначально; республика ясно видит, как он напрягается, и как безжалостно снова его терзают сомнения, тревоги, страхи. Взгляд малахитовых глаз нервно метится, сам он хмурится, и сжимает челюсти с такой силой, что это даже становится заметно со стороны. Что такого он собирается сказать? — Но несмотря на это, я знаю, что тебе тоже не всё равно, — звучит вдруг с его уст тихо, отчасти неуверенно и даже надломленно. Украина впадает в ступор, а Россия, кажется, мгновенно жалеет о том, что вообще посмел это произнести. Он еще сильнее тупит взгляд вниз, как никогда прежде боясь поднять глаза — ему до дрожи страшно столкнуться с колоссальным гневом и отвержением в голубых омутах напротив. Украина глубоко вдыхает и выдыхает через нос, после совершая жалкие попытки отвлечь себя от нежданно нахлынувшей волны эмоций; а именно, прикрывая глаза и стараясь изо всех сил сосчитать про себя хотя бы до десяти. Оглушенный гневом, он чувствует, как злость пульсацией отдаётся в висках; как с силой сжимаются кулаки и бешенно, гулко стучит сердце в груди. Только вот в отличие от того, что себе там надумывает русский, республика злится совсем не на него. Он сокрушительно злится на себя самого, потому что Россия, черт возьми, был абсолютно прав. Ему тоже не все равно. Никогда не было, и не могло даже быть, сколько бы он себя в этом не переубеждал. Потому что они слишком к друг другу привязаны, и отвязаться уже никогда не смогут. Всепоглощающая злость резко переключается на такое же импульсивное чувство отчаяния, когда Украина-таки открывает глаза, встречаясь с испуганными, ошалелыми малахитами. Россия, по видимому, не на шутку переволновался за то время, что он пытался совладать собой и не сорваться. Федерация тушуется, и только было открывает рот, чтобы, наверное, извиниться дрожащим голосом, и сказать чертово «забудь», но Украина опережает его. — Ты прав. Русский подвисает и неверяще глядит ему в глаза. Значит, он не ошибался? Еще не все потеряно? — Но даже если это и так, мое не безразличие — исключительно моя проблема, — дополняет вдруг республика, отрешенным, строгим тоном, не решаясь смотреть даже в сторону брата. А когда все-таки решается, мгновенно об этом жалеет. У Украины сердце ужасно болезненно сжимается в тисках, когда он видит то, как в глазах Федерации в дребезги разбивается надежда, вызванная его первым предложением. Еще больнее становится, когда Россия, словно ничему не удивившись, искривляет в губы в ироничной усмешке — будто бы ему сейчас непереносимо горько, но ничего другого он и не ожидал. Не смел ожидать. — Да, конечно. Ты прав, — хрипло заключает русский. Республика едва сдерживает себя от того, чтобы взять свои слова назад, и, зажмурившись, скомканно прощается, прежде чем уйти. Он совершенно не готов простить его сейчас.