Проблемы и их решения

Улица встретила его промозглой сыростью и грязно-серым небом, затянутым тёмными кучерявыми тучами. Солнце уже давно зашло за горизонт. Майор сокрушённо глядел вверх, рассматривая витиеватые убранства питерских домов. Послезакатные сумерки скрыли многие детали фасадной лепнины, делая узор неразборчивыми, но всё ещё завораживающе красивым. В окнах уже потихоньку включали свет, по крышам задребезжал противный моросящий дождь. Холодный, пробирающий, казалось, до самых костей ветер заставил поёжиться и сильнее укутаться в тёплую куртку. Широкая громова ладонь потянулась за помятой пачкой Парламента во внутренний карман. Вторая сигарета за день, Гром, теряешь сноровку. Надо было хорошенько подумать, а трясущиеся руки и полный бардак в гудящей голове никак этому не способствовали. Выдыхая едкий, отвратительно горький дым из лёгких, ему становилось чуть спокойней. Что же творится то? Как так получилось? Гром думал, что может оградить всех от своего омерзительного характера и чувств, заперев их в себе на засов, в защиту поставив только лишь барьер в виде цинизма, едкости и сарказма. Как смогла эта отрава пробраться в его жизнь, это бессилие, эта ненависть к себе, эта глухота чувств, эта глубокая озлобленность, оставляя только после себя ад душевной пустоты и отчаяние? Отравил этим себя, отравил всех вокруг и теперь жалел, несчадно жалел. Готов бить челом, просить у любого бога обернуть время вспять, поменять былое. Да вот только боги слепы, глухи к его молитвам. Тёмное серое небо к нему безразлично, осыпая лишь только мелким градом капель дождя. Нет, надо это срочно прекратить. Гром должен остаться один средь этих грязных улиц, он не хочет никого мучить, никого держать. Ошибка - тот день, когда к нему приставили стажёра. Когда тот решил, что может поменять жизнь майора, что он мог стать ему кем-то большим, чем просто "напарник" . Пусть увольняется, Гром переживёт, не впервой ему копить ноющую боль в груди, а Диме эти проблемы не нужны. Любишь - отпусти, так ведь? Вот Игорь и любил, любил так, что сердце полыхало жарким пламенем. Словно Данко, хотелось вырвать его, опаляющее живот и грудную клетку своим жаром, сердце, чтоб не мучало, окаянное, чтобы легче было жить. Но как не запирай свои чувства на замок, не обвешивай их тысячами цепей, всё равно они просочатся, проберутся в любую щель и будут мучать отчаянно чистый разум. Главное всё узнать, понять полную картину происходящего, а там будь что будет. В этом мог помочь только Димка, вот он проснётся и точно всё расскажет... Дубин открывает глаза и щурится от яркого света. Где он? Сколько проспал? Картины последнего вечера вспышками мелькали перед глазами, складывая пазл воедино. Он определённо был в больнице, рядом слышался какой-то страшный рёв. Повернув светлую голову, Дима разглядел знакомую фигуру, откинувшуюся на стуле. Тот похрапывал громко, сложив мощные руки на груди, на лице была кепка, видимо, чтобы солнце не слепило глаза. Это был Гром, он мог поклясться в этом даже без очков. - Игорь? Что ты здесь делаешь? Тот резко дёрнулся, кепка упала с глаз, повалившись на пол. Но она, видно, не сильно его волновала. Игорь подорвался, подлетел к нему и сжал бедную тушку в объятьях, Дима ответил, мягко сжимая громовы плечи. - Бог ты мой, Димка, ты наконец проснулся! Как же я волновался, как же я переживал, ты не представляешь! - Что.. Почему я здесь? - Дима, ты..., - Гром отстранился, придерживая напарника за плечи, заглядывая в испуганные глаза. Радость майора быстро сменилась серьёзностью и сталью в голосе, - Что ты помнишь? - Я...Как ушёл из участка, как зашёл в магазин, пришёл домой... - Хорошо, - Гром перебил его, как делал, в принципе, всегда, - тогда ответь... зачем? - В смысле зачем? - Зачем ты наглотался таблеток, Дима? Из-за чего? Это из-за меня? Или... Стрелкова? Дубин чувствовал себя загнанным в ловушку зверем. Гром смотрел так... разочарованно, снисходительно, будто на глупого ребёнка, болвана, который не может сложить два и два. А он и был болваном. Опять опозорился, опять выставил себя дураком, слабаком, ни на что не способной тряпкой. Позорище. А если Игорь знал про Стрелкова, значит в глазах его он теперь ещё и грязный педик. Удивительно, что майор не побрезговал его обнимать. Раздражение, гнев и гадкая обида вскружили голову, не давая мыслить рационально. Он устал, он так сильно устал... - Товарищ майор, - сухо проговорил Дима, уткнувшись взглядом в белые одеяла, - уходите, не надо меня жалеть! - Стой, ты не понял, - Гром не собирался отступать, тараня бедного, только отошедшего от таблеток Дубина. - Игорь, - Дима, срываясь на крик, поднял на него свои стеклянные глаза, будто готовый разрыдаться в следующую же секунду, пальцем указывая на дверь, - убирайся, немедля! - Да я же помочь хочу! - Поздно уже помогать, Игорь, уходи! Я не собираюсь менять своего решения, уволюсь к чёртовой матери! Хватит с меня, я так больше не могу! Послышался скрип двери и их брань перебила появившаяся на пороге Пчёлкина. Её грозный взгляд направлен на мужчин, руки сжаты в кулаки, в которых находились пакеты с апельсинами и какими-то ещё сладостями, костяшки на её пальцах резко побелели, длинные ногти до боли впились в кожу на ладонях. Она взглядом прожигала дыру в бесстыдной громовой роже, обещая скорую расправу. Юля отвела нахмуренный взгляд, положила пакеты на стол, на котором находилась одинокая пустая вазочка для цветов. - Майор, на пару слов. Он молча отпустил плечи ничего не понимающего Дубина, проходясь лёгкими отголосками касаний вниз по предплечьям и встал, угрожающе уставившись на Юлю. Та вышла за дверь (Игорь договорился, у него и тут нашлись свои друзья, и Дубин удобно расположился в одноместной палате на первом этаже больницы), приглашающе приоткрыв её. Хотя, скорее "выгоняюще" , поправил себя Гром. Он вышел за Юлей и захлопнул за собой. Фигура Пчёлкиной виднелась около окна, пыталась разглядеть что-то в сгущающейся темноте улицы. -Как давно он проснулся? Пчёлкина подала голос, не отворачиваясь от окна, нервно постукивая каблуком туфли по больничной плитке. В общем, Дима проспал около двух суток, но Игорь осмелился прийти к нему в палату только часов шесть назад. До этого он обзванивал его родственников, утверждая, что не стоит волноваться и Дубин скоро поправиться. Мать его рыдала, отец тоже был на пределе. Стыдно, ужасно стыдно перед ними, перед Димой, что Гром допустил такое. - Минут пять назад, не больше. - И он уже с криками тебя выгоняет? - Это.. это ничего не значит!, - он неосознанно повысил голос, - я просто наверное напугал его и всё. - Боже, Игорь, - она прикрыла глаза, нервно растирая лоб и виски ладонью, - ну вот, что и требовалось доказать! Он провёл буквально пять минут наедине с тобой и уже чуть ли не слёзы льёт! Это по твоему, ничего не значит? - А схера ли ты ведёшь себя как его мамка, а?, - Игорь вдруг ухмыльнулся, опираясь плечом о стену и складывая руки на груди, - он что, простоять сам за себя не может? - Ну, сейчас он в полном шоке, только проснулся и не понимает где находится. После передоза у него головная боль и заторможенность, ещё жуткие перепады настроения и нестабильность поведения, мне врач сказала. Ах да, ещё одна небольшая деталь, он чуть не отдал концы! И я не думаю, что он абсолютно случайно наглотался транквилизаторов потому-что перепутал их с мармеладными мишками! Ты не считаешь, что ему сейчас нужна поддержка, а не твои тупорылые расспросы? - Я... не лучший помощник в этом деле... - Ну тогда что ты тут забыл, дружок? Или ты поглумиться пришёл? - Да как у тебя язык поворачивается такое говорить? Он мне друг! - Ну-ну, - Пчёлкина недоверчиво окинула его взглядом, после снова отворачиваясь к окну, - ему вещи нужны, ты ж его сюда в халате и трусах отправил. - Я знаю, хотел привезти, да вот уснул. - Передашь завтра через медсестёр, он, как не сложно догадаться, не очень рад твоей компании. - Да, ты, пожалуй, права. Игорь понурил голову, ударил себя по бёдрам, для чего-то отряхиваясь. Он решил не временить с этим и поехать за вещами сегодня же, чтобы утром отдать. Так он займётся хоть каким-то делом. А завтра он пойдёт в участок уговаривать полковника вернуть его на службу, потому-что если он чем-то не займёт свои руки - точно приложится к бутылке, а там и до алкоголизма недалеко. Все мысли сходились к одному вопросу: почему? Гром помнил из курсов элементарной психологии, что когда человек хочет покончить с собой, в прошлом он хотел доказать что-то миру. Но мир был глух к его потугам. Он безразличен, и человек тот ни на что повлиять не в силах. Поэтому, потеряв рвение к жизни, он решается на крайний шаг - собственную смерть. Это не столько шантаж, сколько смирение, принятие своей беспомощности на фоне вселенной и простое отчаяние. Игорь добрался до той самой квартиры без особых происшествий, отворил дверь. Его встретил всё тот же нелепый коврик. - Звиняй, Димка, сегодня без вина, - сказал в гулкую тишину квартиры Игорь, его слова отдавались тихим эхом, расползались по всему помещению, - Чтож, посмотрим, что у тебя тут есть. Он галантно снял ботинки, поставив где-то рядом с месивом, называемым обувной полкой, проследовал внутрь. Теперь он мог позволить себе внимательнее разглядеть небольшую квартирку. Она была однокомнатная, с раздельным санузлом и простенькой кухонькой, отделённой от гостиной барной стойкой. Самым интересный был, конечно же, зал. У стены стоял тёмный, маленький диван, он явно раскладывался, но, видимо, Диме незачем было это делать, он и так на нём умещался. На желтоватых обоях выше дивана висели две картины с захватывающими дух, такими родными деревенскими пейзажами. Интересно, сам рисовал? Игорь приметил взглядом пакет с давнишней шаурмой, батарею пустых бутылок из-под алкоголя разной крепости, разбросанные повсюду вещи. Они не выглядели слишком свежими и Дубин точно бы отказался их надевать, потому решено было искать шкаф или хотя-бы комод. Таковой был найден тут же, чуть поодаль от письменного стола. Небольшой, как и сама квартира, старенький шкаф стоял в углу гостиной, являясь частью стеллажа, дверца была завлекающе приоткрыта. Не дойдя до заветного шкафа, он обратил внимание на полочки стеллажа, заполненные всяким миниатюрным хламом. Игорь не отказал себе в удовольствии пощупать немногочисленные фоторамки, расставленные внутри секции и на рядом стоящем столе. На каких-то фотографиях Дима был совсем маленький, яркий такой парнишка со смешинкой в глазах. На некоторых был с семьёй, на других с какой-то девушкой, явно сестра, они же совсем на одно лицо. Майор взял в руки последнее фото. На нём Дубин, которому на вид было лет восемнадцать, не больше, солнечно улыбался и крепко обнимал очень пушистую большую рыжую собаку. Губы сами невольно растянулись в доброй улыбке, Игорь ласково погладил димино лицо, вытирая от пыли. Такой он был на этой фотографии счастливый, будто готовый тут же разлиться пленительным сладким хохотом. Ох, Игорь никогда себе этого не простит, но он нагло вынул фотографию из держателя и всунул себе в бумажник. Благо, эту фотографию Гром обнаружил где-то в глубине стеллажа, за стареньким бабушкиным сервизом, потому его жалкое преступление не должно было быть раскрыто. Подойдя к шкафу, он выудил из его недр пару поглаженных футболок, джинсы и, на всякий случай, тёплый свитер. Игорь кинул последний взгляд на гостиную, приметил чёрный блокнот, лежащий на барной стойке, так и просящий его открыть. Это был тот самый, от которого Дубин мог не отлипать часами, вырисовывая какие-то ему одному известные формы и линии. Ведь показывал он только рисунки, связанные с работой, типо фотороботов или тому подобного. Но он сомневался, что на этом творчество Димы заканчивалось. Соблазн взглянуть, открыть этот желанный ящик Пандоры был велик, и Гром поддался на уговоры этого змея-искусителя, протянул руки к заветному блокноту. Аккуратно приставил стул к стойке, открывая первую страничку. На корке скетчбука красовалась дата начала, выведенная тонкой чёрной ручкой, как там её, Дубин точно говорил как она называется, но Гром как обычно всё послушал. На первой странице была нарисована девушка, объятая россыпью полевых цветов. Она радостно улыбалась, протягивала руки к белым лепесткам ромашек, нежным бутонам жёлтых лютиков. Весь рисунок дышал красками, начиная с небесно голубых глаз на розоватом лице, бешеных рыжих кудрей, разбросанных по длинной веренице пёстрых цветков, заканчивая золотыми украшениями, пуговицами на теле девицы. На следующих страницах были не менее красочные, но рисунки всё же более скромного размера. Дубин даже не брезговал оставлять записи в своём блокноте, видимо, зачастую используя его в качестве ежедневника. Тут даже нашлась страница, по которой точно было понятно, что Дима устроился в участок. Тут он рисовал, Гром уверен, себя, такого красивого, белобрысого и розовощёкого юнца, стоящего в полный молодецкий рост. А подле него радостные записи "ура, я смог!" и "молодец, доблестный полицейский!". Да даже излюбленная речь Цветкова про ссыкунов и собак удостоилась своей рамки, пылающей красными оборками. Дальше, провалиться ему на этом самом месте если это не так, был нарисован Гром. Множество маленьких эскизов мужчины с щетиной, горбатым породистым носом и коричневой кепкой в компании кожаной куртки. Да, чёрт его дери, это точно был Игорь! На рисунках, казалось, он моложе лет на 10. Без угрожающей укоризны в тёмных коньячных глазах, некрасивых морщин и собачьих повадок. На рисунках он выглядел таким грациозным, уверенным, до невозможности обаятельным... Такого Игоря видел Дима в первые дни своего стажёрства? Яркого, сильного, уверенного в себе мужчину, такого светлого, приковывающего взгляд. Гром со страниц то улыбался заразительно, то отдавал гордо честь неизвестному солдату, то спал, откинувшись на неудобный офисный стул. Такой разный, но такой притягательный! Выдумал себе героя, модель для подражания, глупый, глупый юнец! Словно Икар из древнегреческих мифов, подлетел слишком близко к завораживающему горячему солнцу, растаяли его восковые крылья и упал он в пучину отчаяния и беспросветной боли. Вверял себя Грому, так как верил безгранично. Настолько, безрадостно думает Гром, что позволил себя уничтожить. Пара капель позорных солёных слёз тихо упала на белую гладь бумаги. Гром не мог терпеть, чувства заполонили все щели, брехи, ломая замки, обрывая цепи, вырываясь наружу. Он тихо поскуливал, не в силах что-либо поменять, изменить, сказать тому Дубину из прошлого, что Гром - не тот, на кого нужно равняться, не идеал и никогда им не был и не будет. Он - побитая шавка, выкинутая на обочину жизни, нашедшая единственную усладу в вычищении всякой швали с питерских улиц. Он - кто угодно, но точно не герой! А записи на страницах угнетали, описывая возбуждённое восхищение автора своим идолом, недостижимым идеалом. Совесть тыкала гадко, будто острым копьём, в обливающееся горячей кровью сердце, да так, что тошно было от самого себя. Дальше в блокноте уже не было былых красок, улыбок, счастливых людей. Был только маленький белобрысый мальчик, следующий из страницы в страницу, страдающий от чего-то, неспокойный, его печальное лицо часто покрывали дорожки слёз. Страницы кишили надписями "недостойный идиот", "убогий", "ничтожество". Чего же ты, Дима, не сказал раньше? Не сказал, как тебе больно. Не доверил свою боль другому. Отчего же? Боялся показаться слабым, беспомощным, таким, каким и окрестил его глупый Гром, потому-что по другому не мог? А тот дурак внимал, внимал каждому его слову! И чуть ли не убил себя, такого дорогого, тёплого, из-за которого сердце заходится безумным ритмом! Как мог! Слёзы лились, застилая обзор, не давая полную картину происходящего. Игорь всхлипнул по детски, растёр красные глаза сухими руками, откладывая блокнот в сторону. Там больше ничего не осталось, только пустые страницы, ждущие когда их испишут, изрисуют новыми идеями и эскизами. И Гром лично проследит, чтобы так оно и было! Нет сил терпеть, скрывать чувства, когда они тонкими реками спускаются по твоим щекам... Отчего-то совсем не хотелось идти домой, совсем хотелось только выпить. Он простил себе эту минутную слабость и уже через пятнадцать минут брёл средь деревьев парковой аллеи в компании двух поллитровых банок пива и небольшого пузыря водки. Покупать их было уже незаконно, но Игорь был очень убедительным, а доблестные полицейские смотрели в другую сторону. Наконец, найдя скамейку по вкусу, стоящую в отдалении от всех фонарей и открывающую живописный вид на небольшой водоём, он с грохотом бухнулся на неё. Откинул голову назад, на ощупь открывая первую банку крепкого пива. Голова гудела осиным ульем, мысли затягивались в тугие узлы, давили несчастного Грома. Хотелось заткнуть, запереть, отгородить их от себя, навсегда умаслить жгучее желание тут же разразиться гулким животным воем. С этим чудно справлялся алкоголь, принося в черепную коробку такую желанную звенящую тишину и гадостный жгучий привкус во рту. Мысли не покинули голову, нет, просто алкоголь, как хороший антидепрессант, сделал свою работу и стало вдруг резко всё равно. Но совесть снова внесла свою лепту, уверяя, что пьянство - не лучшее решение. Гадко засосало под ложечкой. Да как же нет, миллионы алкашей не могут ошибаться! Он горько улыбнулся и в пару глотков осушил банку едкого пива. Луна завораживающе переливалась в волнах, приковывая взгляд.Тут, со стороны, он услышал тихое шуршание травы. Повернув голову, в тусклом свете луны разглядел два ярких пятна глаз и юркое маленькое тельце, запрыгивающее на скамейку подле него. Кот аккуратно приземлился рядом, сам по себе неказистый, худой, подранный дворовой жизнью, без уха и кончика хвоста. Игорь потянул к нему свою большую тёплую длань, а тот только голову подставлял, желая большей ласки. - Отчего так гадостно на душе, скажи мне, друг? Кот глядел так осмысленно, доверительно, будто человек, наклонил голову в бок, точно готовясь слушать чьи-то изречения. А ведь Гром сейчас же мог своими руками свернуть ему шею, переломать кости и тот бы никогда больше не смог вздохнуть, но тот верил, слепо верил, подставляя беззащитный голый живот под мягкие ласки. Тут же Игорь осушил и вторую банку, не в силах терпеть трезвость ума и сознания. Хотелось упиться и забыться, поверить в сказку, что это не с ним происходит, что это всё сон. А завтра он встанет утром, разомнётся и быстрым галопом поскачет к своему родному напарнику, обнимет крепко-крепко и никогда не отпустит, теперь уж точно. Тут же он в два глотка приговорил полпузыря водки, и, не в силах допить, оставил рядом с урной. Пущай бомжи да местные алкаши порадуются такому щедрому подарку судьбы, а Игорю нужно спешить, очень нужно...