𝖶𝗂𝖼𝗄𝖾𝖽 𝖧𝖺𝗍𝖾 | 𝖥𝗋𝖾𝖽 𝖶𝖾𝖺𝗌𝗅𝖾𝗒

Первые несколько недель после войны я постоянно следил за Лилит. Я знал, что она пыталась справиться со всем сама, знал, что она пыталась улыбаться и жить новой жизнью… Но я хорошо понимал ее, даже лучше, чем она сама. Она постоянно думала о тех, кого мы потеряли во время Битвы, и я знал, что Лилит чувствовала себя виноватой. Ей все еще снились кошмары, когда мы не спали вместе. Она рассказала, что видит лица тех, кого убила тогда и тех, кто погиб. Ее разум снова играл против нее, и я не мог этого допустить. Первое, что я сделал, когда Джордж сказал мне, что они с Энджи, наконец, решили занять квартиру прямо над нашей — предложил Лилит переехать ко мне. Возможно, я звучу как влюбленный придурок, но, когда она согласилась, я думал, что мое сердце остановится от счастья. Я хотел, чтобы она всегда была рядом, хотел заботиться о ней, защищать ее и обнимать. Хотел, чтобы она никогда больше не страдала. Конечно, Лилит хотела оставаться рядом с Лив и Паулиной, но ей хотелось дать им больше уединения. А теперь она могла жить в доме напротив, да еще и с Джорджи по соседству. Когда она услышала мое предложение, ее глаза наполнились слезами. Я бы убил за эти глаза… Жить с ней было лучшим решением, которое я когда-либо принимал. Я любил просыпаться каждое утро и видеть Лилит рядом со мной. Мне нравились ее волосы, разбросанные по моей подушке, нравилось, как эти зеленые глаза смотрели на меня, нравились ее пухлые губы. Мне нравилось принадлежать ей, проводить время только с ней, вдвоем. Ужинать с ней, заставать ее в любом уголке моей квартиры, узнавать о ней что-то новое, обниматься с ней после работы, болтать, смеяться, просто любить ее… Это было идеально. Я любил свою жизнь. Лилит, без всякого сомнения, была любовью всей моей жизни. Не знаю, когда я влюбился в нее, не знаю, когда она стала такой частью меня, что я чувствовал, что не смогу дышать, если ее не будет рядом со мной… И я до сих пор помню, каким же идиотом я был, когда пытался убедить себя, что ненавижу ее. В школе я наблюдал за ней, пытаясь понять, какие тайны скрывает это кукольное личико, потому что мне никогда не нравилось не знать что-то. Раньше я верил, что хочу узнать о ней все лишь потому, что хотел вычислить способы, как бороться с ней. Теперь же я знаю, что это было потому, что она уже тогда завладела моим сердцем. Сначала это было просто физическое влечение и сексуальное напряжение между нами. Два загонщика из команд соперников, шутник из Гриффиндора и таинственная девчонка из Слизерина… — Чего скрывать, уверен, Арамбелла хорошо трахается. Ты видел эти ноги?! — говорили парни в гостинной вечерами, пытаясь заставить меня признать в который раз, что я ее ненавижу. — Только представьте, что она может делать своим стервозным язычком! — А я бы предпочел поставить ее на колени… Сейчас эти комментарии о ней вызывают у меня физическую тошноту, но тогда это только заставляло меня еще больше обратить на нее внимание. Я ненавидел ее. Но интересно, как это — целовать ее губы? Я безумно ненавидел ее. Но мне было тяжело смотреть в ее глаза. Я бы мог убить ее. Но мне было бы интересно коснуться ее кожи… Как же сильно я хотел прикоснуться к ней, просто почувствовать это… Обычно после наших ссор я думал лишь о том, как наказал бы ее, как бы прижал ее к стене, раздвинул ей ноги и просто взял бы ее… Я бы доказал Арамбелле, что я единственный, кто может доставить ей удовольствие. Сиенна часто говорила в общей комнате о том, какая же Лилит мерзкая, пока я мечтал о том, чтобы заставить слизеринку кончить столько раз, что она, наконец, научилась уважать меня. Наверное, я должен был считать ее гадкой, она ведь была слизеринкой, дочерью Пожирателя Смерти и моим самым главным противником в игре. Какой же ядовитой она должна была быть. Но ради Годрика… Даже яд вызывает привыкание. Я должен был ненавидеть ее, и все же почти каждую ночь я дрочил, думая и пытаясь представить, насколько круто было бы обладать ею. Однажды я вдруг понял, что она точно не была невинной и мысли о том, что она уже принадлежала кому-то убивали меня. Может это был Малфой? Они казались близки, хоть он и был совсем ребенком. Но вместо того, чтобы просто злиться, я стал думать, что могу сделать, чтобы занять его место. И она, как будто дразнила меня: пряталась с сигаретой, которую сжимали ее розовые губы, и носила те юбки, которые меня с ума сводили. Годрик, я даже простонал ее имя, когда целовал Сиенну тогда, после Святочного бала. Я думал, что мне нужно было трахнуть ее, чтобы, наконец, выбросить из головы, но как же я ошибался. Сначала я попал в ловушку ее идеального тела, а потом она очаровала меня своей личностью. Она делала вид, что ей на все плевать. Казалось, что она может пырнуть тебя ножом, а потом продолжит красить ногти в черный цвет, как будто ничего не произошло, но я знал, что у нее также была мягкая сторона. Не только Малфой обожал ее, но и Лавгуд. А потом еще и Невилл сделал из нее своего кумира, хоть она и была племянницей его боггарта. Впервые я понял, что пропал, когда она призналась мне в ссоре, что спала с Седриком. Кажется, что я никогда не чувствовал такой ревности раньше. И никогда раньше я не хотел так сильно ударить Диггори, но в то же время мне хотелось быть им. Я думал о том, что он знает, как звучат ее стоны, знает, каково это — прикасаться к ее коже. Ревность так кипела во мне, что я осмелился и, наконец, поцеловал ее в раздевалке. Мой голод немного успокоился, и я был уверен, что она по достоинству оценила мои способности, поняла, что лучше меня ее никто целовать не будет. А когда мы, наконец, переспали летом, когда Лилит впервые стала моей… Я мог думать только о том, что Арамбелле все же удалось провести меня: теперь мне всегда будет мало ее. Я понял, что только она может доставить мне такое удовольствие. Теперь я точно принадлежал ей. Джордж знал о том, что мы переспали, потому что он всегда знает все обо мне, а я знаю все о нем. Он постоянно называл меня «тупоголовым идиотом» за то, что я все никак не мог сказать ей о своих чувствах. Я даже не скажу, что заставило меня влюбиться в нее: наверное, это было просто сочетание всех ее качеств. Но когда я обнаружил, что мой патронус превратился в немецкого шепарда, я, наконец, признал это — я был влюблен в Лилит Арамбеллу. Теперь я бесповоротно принадлежал ей. И я был так слеп, так поглощен своими чувствами, мечтая, чтобы она влюбилась в меня так же, как я любил ее, что не заметил, что она уже любила. А потом все мои чувства были как снежный ком: я любил ее все больше, и больше, и больше. Годрик, я никогда не думал, что столько любви может поместиться в одном человеке. Я так устал о того, что столько раз чуть ли не терял ее, устал чувствовать, как она ускользает у меня из рук, что признался ей тогда в порыве. Я почувствовал себя самым счастливым человеком во всей вселенной, зная, что она чувствует то же самое ко мне. И вот, спустя несколько месяцев после войны, она все еще была рядом. Прямо передо мной. Моя Лилит. Я прислонился к дверному косяку, наблюдая, как она смотрит на улицу Косого переулка, укачивая маленького Тедди на руках, что-то нашептывая ему. Мерлин, как же сильно я ее любил… Сначала она боялась, что не сможет стать хорошей крестной матерью для мальчика, после того, что случилось в ночь Битвы, но я убедил ее, что ее любви к этому ребенку будет более чем достаточно, чтобы сделать его счастливым. Сначала они с Гарри часто навещали Андромеду, чтобы скрасить одиночество бедной женщины и помочь с Тедди, а потом раз в неделю она стала забирать его к нам. Я тоже полюбил этого мальчишку: он был одной из причин, по которой моя девочка снова смогла искренне улыбнуться. Одним своим присутствием он дал ей понять, что скорбь однажды проходит, что Ремус и Дора не хотели бы видеть ее грусть. Ему было всего несколько месяцев, а он уже принес столько радости всем нам. — Идеальная картина, — пробормотал я, привлекая ее внимание, подходя ближе. Лилит обернулась и улыбнулась мне, напоминая мне снова, что я был у ее ног. Я обнял ее сзади, опустив подбородок ей на плечо и чувствуя, как ее запах возвращает меня домой, потому что она и была моим домом. — Я рассказывала Тедди, как ты подбросил мне огненную саламандру в карман формы для квиддича. — Она улыбнулась, заставив меня тут же растаять. Я улыбнулся, мягко притягивая Лилит ближе к своему телу. — Было весело… Тедди подрастет и я научу его своим приемчикам и шуточкам. Она иронично фыркнула. — Значит, дорогой, мне уже начинать готовиться к вашему дуэту? Мне никогда не надоест слышать, как она меня называет «дорогой». — Думаю, стоит подготовиться, — улыбнулся я, а затем пощекотал Тедди, видя, как он смеется и меняет цвет волос на светло-голубой, что он делал всякий раз, когда был счастлив. — Будешь мне помогать, малыш? Я заметил любовь в глазах Лилит, когда она погладила Тедди по щеке. Я хотел, чтобы она была моей до конца наших жизней, очень хотел быть отцом ее детей и состариться вместе. Уверен, мы в будущем станем настолько невыносимыми, что будем переносить только компанию друг друга. Но я знал, что она не была готова стать матерью. Она по-прежнему каждую неделю ходила к психологу и уже добилась большого прогресса — особенно учитывая, что все видели в ней героя войны, а не просто испуганную девчонку — но она не была готова к детям. И мне было все равно, что она никогда не будет готова к этому. Нам было достаточно Тедди. Я бы скорее умер, чем заставил бы ее делать то, чего она не хочет. Она начала тихо напевать что-то из Битлз: Лилит часто так делала, когда думала о Ремусе, но не хотела плакать. — Твой папа однажды сказал мне, что ничего плохого не случится, когда ты слушаешь Битлз, — прошептала она, глядя на Тедди. — Уверена, он сейчас тоже поет с нами, там наверху, — она улыбнулась. — А твоя мама, скорее всего, пытается включить Нирвану. Ты бы обожал свою мамочку… Она научилась превращать эту печаль в позитивные мысли, и я не мог быть счастливее, наблюдая за ее исцелением. — Дора права… Нирвана — это что-то особенное. Помнишь, прошлой ночью, когда мы трахались… — Фред! — зашипела она, смеясь. — Здесь же дети! — Ну он же еще ничего не понимает! Единственная проблемы Тедди — выбрать оттенок синего, который ему сегодня нравится. — Он не понимает, а мы понимаем! И мы вас слышим! — закричал Джордж из своего окна над нашей квартирой, заставляя нас с Лилит засмеяться. — Заткнись, Джордж! Мы ведь вам ничего не говорим, когда вы забываете закрыть окно с Анджелиной! — Лив высунулась из окна напротив, пытаясь сдержать смех. Тедди научился говорить раньше обычного ребенка, и ближе к своему первому дню рождения, когда он уже мог называть Андромеду бабушка, он удивил нас, назвав Лилит «Лили». Что-то похожее на «Фредди» он тоже пролепетал. Лилит расплакалась, как только услышала его, и хотя я думал, что ей будет грустно, это были слезы радости. Она научилась ассоциировать это «Лили» с Тедди, а не с матерью. Мы лежим с ней на диване и смотрим телик. Это Лилит научила меня так сокращать то длинное название этой штуки. И я могу думать только о том, как же мне повезло. Я любил нашу маленькую семью, которую мы создали с нашими друзьями и маленьким Тедди. Мне нравилась жизнь, которую я проживал рядом с ней. Я люблю ее больше всего на свете.