Матушка

Яр хрипло и тяжело вздохнул. Горло высохло и, казалось, сейчас рассыплется на черепки, увитые трещинами. Ноги щипало от хлестнувшей по ним крапивы и мелких ссадин, которые подарила земля, пока он скатывался с холма — на коленях, кубарем, хоть как-нибудь, лишь бы сбежать. И он, кажется… сбежал? Яр огляделся, не веря такому чуду. Шептались кусты, в любой момент готовые выплюнуть то, что шуршало в них и царапало стволы, хрипело, подражая птицам, но высокой и тонкой фигуры Матушки нигде не было. Или она пряталась. Матушка хорошо умела прятаться в тенях, Яр всегда плакал (хотя семилетнему мальчику плакать уже не полагается) и врал о боязни темноты, чтобы она позволила оставить свет на ночь. Впрочем, он почти и не притворялся, только страшила его не темнота. Но Матушка никогда не оставляла в лампе достаточно масла, чтобы она горела всё то время, пока Яр спал. И со временем он почти подавил в себе эту слабую, зверьковую душу, которая выскальзывала из человеческой оболочки под ночным взглядом Матушки. Надо же было как-то спать. Она сама просила называть её Матушкой. Свою правильную, настоящую маму Яр ещё помнил, хотя, конечно, никому не позволял об этом узнать. Матушка же звала его «милый» или «лучик мой», слишком мягко, чтобы звучать правдиво, слишком часто, чтобы быть любовью. Слишком неправильно, чтобы так просто отпустить его. Ветер снова прошёлся над листвой, заставляя вздрогнуть каждую ветвь, и Яр, пригнувшись, побежал дальше. Грудь разодрали невидимые когти, сдавили шею, подняли корни под ноги. Яр снова упал, не успев подставить руки, и когда он вскочил, по лицу расползлась липкая кровь — разгорячённой кожей он даже не почувствовал её тепло. В горло пустил корни липкий комок, и жаркий ветер больше не проходил в лёгкие. Он душил, как неестественная забота Матушки. Яр начал кашлять, согнувшись, но не переставая бежать — или хотя бы просто переставлять ноги. Как можно дальше от дома. Как можно дальше. Упасть, разорвать одежду и мышцы, задохнуться или истечь кровью, но убежать. Яр выпал на илистый берег реки, жадно захлюпавший под его босыми исколотыми пятками. Глаза слезились, но мальчик сумел узнать место. Совсем недалеко излучина, а за ней домик на дереве — сгнивающий на глазах, теперь уже ничей, но всё-таки существующий. И если сильно поверить, он мог бы стать укрытием. Весь план появился в голове совершенно неожиданно, когда Яр понял, что Лея уже не спасти. Да и какой это план — просто звериный инстинкт. Теми же инстинктами Яр закрывал мысли, пока бежал, а сейчас осознание пронзило его, выбило слёзы. — Да что я мог сделать?! — всхлипнул он в журчащую лесную пустоту. — С первой секунды было уже поздно! С самого начала было поздно! — Оттолкнуть его от себя. Не дружить. Не приманивать. Убежать, как только увидел, что он забрёл на землю Матушки, — услужливо перечислила река, порождая эти варианты в раскалывающейся голове Яра. — Тебе было так весело… Так хорошо с ним… Почувствовать себя наконец ребёнком, поделиться секретами — о, какие секреты ты хранишь!.. И не спасти единственного друга. — Заткнись! — со слезами закричал Яр и тут же испуганно зажал рот — услышит, уже услышала! — Я не хотел! Я не знал! Это не кровь течёт, это давленая вишня под голыми ступнями, это не кости ломаются, скрежеща и плача, а белые веточки и высохшие сенные стебельки. Это не зубы под высветленной тканью кожи. — Всё ты знал… Секретом Лея был им построенный дом, кривенькое убежище из сворованных гвоздей и наломанного ельника. Лей так нежно, любовно описывал домик, что Яр понял — пару минут назад встреченный друг вряд ли пригласит туда даже его. Особенно его. Но сейчас спрашивать разрешения было не у кого, и Яр бросился в неожиданно ледяную воду. Течение снесло его, а берег был по-лягушачьему скользкий, усеянными влажными корнями, как пальцами. Мальчик вновь упал, затемнившись в грязи, и пошёл (бежать он уже не мог) к дому. От него пахло заботой, старательностью и упорностью, на какую только способен был Лей. Матушка не сможет пробраться сюда, просто не сможет. Яр заполз под низкие ветви, накрытые промокшим ковром, поднялся по стволу на развилку ветвей, где был второй этаж — несколько широких досок, прибитых или привязанных, и густая крона-потолок. Там он свернулся комочком и зарыдал. … Разбудили его скрежет и шипение у самой земли. Яр резко дёрнулся и, чтобы не упасть, схватился за ветку там, где гвоздь выходил из коры. Боль заставила вырваться из сна, тёплого, но зыбкого, где всё было хорошо. Его было трудно перепутать с жизнью, но хотелось хотя бы немного побыть счастливым. Скрежет усилился, добираясь до скулежа. «Сюда пробрался зверь? Или… Или Матушка?», — мысль покрыла ноги и спину ознобом, но ничего не оставалось, кроме как спуститься и узнать. Если это Матушка, от неё уже не спрятаться. Если волк — он успеет подняться обратно. Яр перегнулся, глядя вниз, но увидел лишь живую, ползучую темноту. — Я спущусь. Я спущусь и скажу себе, что там никого нет, — прошептал Яр. Рука саднила, и он облизал порез. Кровь была горькой. — Не спускайся, милый, я тоже это слышала, — проговорила темнота голосом Матушки. — Там опасно. Я не хочу, чтобы ты умер, лучик. — Темнота раскрыла пальцы-крылья и придвинулась к Яру, вырисовывая силуэт. — Ты мой сын. И ты никуда от меня не уйдёшь. — Пальцы сплелись под ветвями в колыбель, качнув дерево, и что-то скатилось с них и упало кровью Лея. Или ягодным вареньем. Или молоком.