Happy fall to you.

      На место встречи Грей добирается с опозданием. Открытые настежь главные ворота пустуют; обе створки надежно примотаны к прутьям ограды короткой цепью. Сегодня их незачем охранять и они остаются далеко позади, как и поодинокие горожане, неспешащие присоединиться к шумной процессии. Ничем не примечательная школа в Дерри — такая же как и сотни других муниципальных школ в любом городе любого штата. Если бы не одно «но».       Грей от нефиг делать пинает ногой самодельную качель из старой шины и стальных тросов. Тяжёлая конструкция приходит в слабое движение и по инерции толкается ему чуть выше колена. Если свесить вниз голову, как это любит делать детвора, и неудачно перевернуться, то можно восхитительно сломать позвоночник в нескольких местах, а там либо их клиент, либо паралич и пожизненный билет на поездки в коляске. — Тебе не кажется, что они затягивают с прощальными речами? — Тео влезает на лавку, словно на насест, с ногами. В руке у него пластиковый стакан с крышкой-непроливайкой. — Лысый уже на второй круг пошёл. — Там ещё мемориальная доска не открыта. — Охуеть. Не собираюсь торчать тут внеурочно, — Тео мрачно пыжится. Солнцезащитные очки сползают почти на край носа. — Давай по-быстрому разберемся? — Ты предлагаешь мне устроить десять несчастных случаев подряд? — полы растегнутого пальто трепыхают на ветру, как недоразвитые крылья. Синтетика. Вискоза с примесью чего-то там. Тепло от него сомнительное, зато есть эффект электризации. Грей тащиться от мысли, что он как скат способен предупреждающе бить током особо тактильных персон. Все живое на близкой дистанции, если быть точным. И эта мысль заводит его еще больше. — Не все сразу. С недельным интервалом.       Грей неоднозначно хмыкает и, достав из кармана начатую пачку «Winston» и зажигалку с эмблемой сети заправок, закуривает, чтобы избавиться от ноющего давления в висках. Фактически у них ничего не болит, но человеческие привычки искоренить не так просто. Это — маленькая блажь. Радость жизни, сказал бы он, но последнее слово применимо к нему постольку-поскольку. — Кстати, видишь вон того пацана?       Тео, отхлебнув кофе, выпячивает подбородок, указывая на парня, сидевшего в четвертом ряду. Ничего примечательного на первый взгляд, да и на второй тоже. Человек, как человек. Есть руки, есть ноги, нету аппендицита. Стрессует — отсюда и вид затравленный, бледный, словно гемоглобин в его крови ушел в минус. — Вижу, и? — Представляю тебе причину наших горящих дедлайнов. Полистал полицейский отчёт — обоснуя поступка нет. То ли ему приснилось что-то, то ли очко от страха перелета сжалось. Но самое интересное не это.       Тео выдерживает зловещую паузу, за которую Грей успевает незаконнопослушно бросить окурок себе под ногу и втоптать его в мокрый песок. — Я предположу, что его нет в списке? — Ага. Он не должен был никуда лететь. — Прикольно. — Скажи? Было бы стремно устроить акт выживания в таких условиях. — Было бы больше геморра.       Грей нехотя представляет, как они вылавливают перепуганного дрейфующего посреди океана парня и отбуксирывают его к берегу, а фоном играет душераздирающая мелодия из какой-нибудь мелодрамы.       Подобные казусы случаются. Отдел проглядел. По стандарту поднятая температура, неисправная машина, элементарное опоздание или интуиция. Либо слабо простимулировали, либо… Грей еще раз вскользь проходится прищуренным взглядом по парню. Ну это вряд ли. — Ну что — за дело?

***

      Купленный в прошлом году костюм маломерит и ощутимо жмёт ему в плечах. Большие пальцы ног при каждом движении упираются в жесткий верх узких носков туфель. Две белые розы в обмотке черной пластиковой лентой покалывают острыми шипами ладонь, не давая окончательно уйти в себя. «Билли, звонили со школы. Тебе нужно прийти завтра на поминальный вечер». Снова дурацкое «нужно». Лететь ему тоже было «нужно» — и чем все это могло кончится?       Билл на родителей не злится, не имеет такого морального права. Ему достаточно вспомнить гремучий коктейль из кромешного ужаса и дичайшего облегчения, читавшийся на их лицах, когда им наконец-то разрешили увидиться с ним. Двери в полицейском участке чудом уцелели. Количество поцелуев, слез и объятий превысило все приличные нормы, хотя повод был веский. Билл всё равно чувствовал себя неловко, даже скорее раздражённо. Что им сказал представитель Национального комитета по безопасности перевозок в том коротком телефонном звонке он не знал, мог только догадываться. «Спешу сообщить, что хоть самолет и взорвался, но ваш сын жив» или «мистер и миссис Денбро, давайте сразу к делу: как насчет компенсации за моральный ущерб»?       Так или иначе, их появление прервало самое долгое ожидание в его жизни; он несколько раз сверялся со стрелками на настенных часах, чтобы убедиться, что они не остановились. Чтобы отвлечься от оглушительно звонкой тишины и постоянных испытывающих взглядов, задающих один и тот же немой вопрос: «Откуда ты, черт возьми, знал, что самолёт взорвется?». Хуже было лишь то, что на смену первичному шоку пришло тягостное напоминание из видения. Никто из рейса «180» не выжил.       Агенты ФБР допрашивали Билла дважды, начиная гонять по кругу вопросы, на которые рационального ответа не было. Желаемого ответа. На записях камер никакой подозрительной террористической активности он не проявлял, но что приводило его в замешательство больше всего — никаких помех в виде слова «выход» на табло на них тоже не было. Не было и бодхиссатвы, хотя листовка — каким только образом? — лежала в его кармане аккуратно сложенная вдвое.       Остальных тоже допрашивали. Не так долго и не с таким пристрастием. Прибывшие агенты продвигали слабую теорию их сопричастности к катастрофе, которая разбивалась в пух и прах без должных доказательств. Вообще каких-либо доказательств. Часть выживших не имела к нему — Биллу — никакого отношения, а сам он не тянул на особо опасного преступника, как не подступись. Видения в расчет не принимались. Билл помнил как агенты на вопросе о наркотиках и психотропных препаратах бегло переглянулись, словно негласно списали его бред на приход химических галлюцинаций. Им же видней.       Но проблемы на этом не закончились. Всю дорогу домой Билл мечтал свернуться калачиком на задних сидениях и пролежать так до бесконечности, оградившись от всего дурацкого мира, подсунувшего ему конкретную свинью, а вместо этого приходилось растрачиваться на скупую поддержку для Беверли, за которой в участок никто не приехал. Среди посторонних людей она держалась молодцом, чего нельзя было сказать о нем.       С тех пор он методично сходил с ума от постоянной тревоги, прочно засевшей в подкорке мозга. Билл, ворочаясь в бессоннице долгими ночами, возвращался в своей голове к мысли, что упускает из вида что-то очень важное, лежавшее буквально на поверхности. Но он, как не старался, не мог разгадать подкинутый ему ребус. Слишком многое изменилось, слишком многое требовало его внимания. Бауэрс, не дававший раньше прохода, заткнулся и не отсвечивал при редких встречах на городских просторах. Выдвигать предъявы условному спасителю даже для него было откровенной тупостью. Следом и Крисс с Хокстеттером поумерили пыл и проявляли худо-бедное миролюбие — читай, теперь по определенным причинам не хотели связываться с «Контуженным». Но и без них он сам себя прекрасно изводил. Биллу повсюду мерещились тайные знаки, навязчивый шепот, мелькающие тени, а количество просмотренных документалок о мистике попахивало гиперфиксацией. Вся его жизнь прератилась в «этот голубь сел на подоконник неспроста», а буквально вчера прямиком в асфальт на перекрёстке около его дома ударила молния. Он около часа простоял у окна в оцепенении, пока напуганный Джорджи не окликнул его и не попросил принести свечки из подвала.       Билл совсем не замечает, как сильнее нажимает на жесткий стебель, вгоняя шипы под кожу. Из ранок постепенно проступают налившиеся капли крови. Боль чувствуется запоздало и как-то отстраненно, словно… Он испуганно шарахается, когда прямо перед лицом внезапно настойчиво машут рукой. — Билл, слушай, — быстро тараторит поравнявшийся с ним Стив. — А ты случаем не скажешь… Эшли и я? — Прости, но это так не р-работает.       Взбешенный Билл устремляется вперед, нагло протискиваясь между Патриком и Карен, и направляется к Ричи, пока ещё кто-то не решил заговорить с ним. — Они заебали пялиться. — Чувак, расслабься, — Ричи ободряюще толкает его плечом. — Ты теперь грёбаная Кассандра из Дерри.        Когда на импровизированную сцену выносят трибуну, Билл снова выпадает из реальности. Нет желания слушать постановочную речь директора. Платок, которым дважды наигранно якобы утирают слезы, остается сухим. В отличии от платка мисс Льютон, который сложен в хреново количество раз и с него едва не капает. Смотреть на нее особенно больно, но Билл не отводит взгляд, позволяя раннее задавленным эмоциям поочередно владеть им. Среди них отчетливым синим маркерным следом тянется вина. За что только? Мисс Льютон предсказуемо избегает его. Она конечно же не скажет прямо: «Какого черта ты не предупредил меня, Денбро?!», никто из родителей погибших учеников не бросит в лицо злой упрек: «Почему ты не спас наших детей?!». Не скажут, но думать не перестанут. О нём. О каждом из десяти счастливчиков, которых его нервный срыв спас. — Я прошу всех желающих возложить цветы.       Билл сразу же подымается вслед за мисс Льютон со жгучим желанием поскорее избавиться от роз, исколовших ему все руки. Есть ещё кое-что, конечно же. Пяти минут наедине достаточно, чтобы справиться о её здоровье и выразить запоздалое сочувствие. — Мисс Льютон, я… — Ничего не говори, Денбро. Когда ты рядом, ты пугаешь меня.       Билл сглатывает невысказанный ком и послушно отступает на два шага назад, давая ей необходимое пространство, чтобы развернуться и уйти. В его сторону она даже не смотрит. Билл тоже делает вид, что ему всё равно, хоть на душе противно скребут кошки. Не хватало ещё расплакаться. Открытый мемориал выглядит весьма простенько. Орел, расправивший крылья над табличкой с выбитыми именами. Тридцать семь учеников и два учителя — в лицо из них Билл знал едва ли половину. Он ощущает тошноту от мысли, что внутри закрытых гробов на похоронах находились не полноценные люди, а горелые ошмётки. Не люди, а то, что осталось от них.       Небо, не выдержав многочасового издевательства, просачивается на землю влагой. Вместе с изморосью приходит и странная смесь густых навязчивых запахов — затхлая сырость и лепестки давно утративших свежесть роз. В какой-то момент ноздри заволакивает дым. Он будто снова находится в горящем салоне самолета, а рядом с ним сидит Блэр. Её вылизанное до костей лицо зловеще улыбается, а руки с детской непосредственностью вертят перед ним отпавший от столика крепеж. — Билли, пошевеливайся. Ты задерживаешь остальных.       Он почти что бросает розы на стеллу и уходит, ничего не сказав. Любые слова лишние. В его случае они как никогда любят тишину.       Под каштановой сенью сухо. Ему хочется хоть ненадолго избавиться от навязчивого внимания, которое весь день тянется за ним, как прилипшая к подошве жвачка. Он с облегченным вздохом растегивает пуговицу на тесном пиджаке. Его слегка потряхивает от очередной игры то ли разума, то ли воображения, но образ мертвой Блэр уже ушел, перестав мозолить глаза. Затылок устало упирается в морщинистую кору, остается понадеятся, что она не насыпется ему в волосы. Ему бы постоять вот так в отрешенности, пока толпа не рассосётся, но с другой стороны ствола кого-то пробирает кашель. Вот и побыл один. — У каждой поминальной церемонии свой уникальный запах. У этой например… — Влажная земля, подвявшие розы и… да, определённо кто-то решил пожарить барбекю в неподходящий день.       Мужчина в кожаных перчатках и чёрном пальто внимательно всматривается в его лицо. Глаза напротив кажутся непривычно жёлтыми и слегка косят. Впрочем, у подобных людей даже физические дефекты добавляют плюс сто к харизме. Похрен. Важно то, что Билл проговорился. Теперь ещё и этот будет считать его ненормальным. — То есть… Я всего лишь предположил. Не подумайте. Я не ч-чувствую запаха… Блять.       Почему с ним всегда так? Чем больше он говорит, тем сильнее путается. Потому у всех и складывается единодушное мнение, что у него далеко не все дома. — Ничего, я понимаю, — проявляет снисходительность незнакомец. — Интересно, долго они ещё будут тянуть? — Там спонсоры. И-инвесторы. Всё это за их счёт, ну и… В Дерри не часто что-то случается. Виснет неловкая пауза. Билл думает, что если сейчас уйдет, то не будет ли это выглядеть слишком невежливо? И по-прежнему остаётся стоять на месте. — Не думаешь, что твои друзья будут искать тебя? — Вряд ли. Они считают меня чекнутым. — Есть повод? — в вопросе сквозит ленивый интерес. — Ты не похож на того, кто несколько часов назад сбежал из психушки и скинул смирительную рубашку в ближайшей посадке. — Я не з-захотел лететь, — Билл не чувствует, что для откровенности сейчас подходящее место, но сказать себе «стоп» не может. Мысли лезут наружу и облекаются в сбивчивое объяснение. — Они здесь, самолёт взорвался, а часть хочет, чтобы я предсказал, кто победит в ф-футбольном турнире на следующей неделе, — заканчивает он в сердцах и сам удивляется тому, насколько злобно звучит его голос в конце. — Люди из всего извлекают выгоду.       Билл хмыкает и вскидывает голову вверх, чтобы вовремя заметить, как изморось превращается в полноценный дождь. Густая листва ненадолго задерживает грохочущий поток, готовый вот-вот обрушиться на него и тем самым вписать сегодняшний день в колонку «мерзость». — Вот ты где! Ты бы хоть сказал, что отойдешь! — беззлобно бурчит Ричи, надвигая над ним раскрытый зонт. Однотонный, как смола. Губы непроизвольно кривятся. Он единственный человек в Дерри, у которого нет гребаного черного зонта. — Я ж-ждал, пока вы закончите прощаться, ну и разговорился немного. — С кем? С деревом? — брови Ричи стремительно ползут вверх, пока он недоверчивым взглядом огибает широкий ствол. — Да нет же…       Билл с недовольством поворачивается. Если Ричи и сейчас пытается вставить свой «искромётный» юмор… У дерева нет никого. — Чувак, ты меня пугаешь. Пойдём, нас уже ждут.       По пути к машине Билл оглядывается на дерево еще дважды, чтобы окончательно убедиться, что он спятил.