Happy fall to you.

       На перекрёстке Бейонд-авеню в поздний час ни души. Перегоревший центральный фонарь оставляет треть улицы без освещения, а тень от гигантского клена откусывает от неё ещё четверть с небольшим. — Ну и как будем делить их? Через одного? — У тебя полномочий больше, — Тео закладывает руки за спину и непринужденно покачивается с носков на пятки. Его туфли в месте сгиба берутся грубыми складками. — Я ни на что не намекаю, но… — Не надейся отсидеться на лавочке, — сразу предупреждает Грей, бегло просматривая отчёт о выживших. Десять имен. Десять паршивцев, из-за которых он вынужден торчать в отстойнике вроде Дерри сверх нормы. — В конце месяца гонка НАСКАР. «Джоуи» Логано. Высшая лига, если тебе это о чем-то говорит. — Да-да, ты фанат скорости и больших взрывов. Помнится в прошлый раз бетонные перекрытия стадиона не выдержали и какой-то зрительнице «удачно» снесло голову отлетевшим колесом. — Напомнить тебе, кто придал ей «случайное» ускорение на выход пинком под зад? — Если тебе нужна моя компания, дорогой, то мог бы так прямо и сказать, — на ходу переобувается Тео. Никогда не признает за собой прокол, сукин сын. — Обойдусь, — Грей без предупреждения швыряет в него папку. — Исчезни, лодырь.       Напарник довольно лыбится и спокойно, без обиды принимает удар пластиком в грудь, словно заранее знает, что он так поступит. Шесть лет прошло, а Грей до сих пор удивляется, что как-то его терпит. Тео держит руки при себе или на стакане кофе, а он по возможности не пускает в ход свой переменный ток— вот и уживаются. До поры до времени.       Он по приколу вскрывает ближайший почтовый ящик и вытаскивает наружу накопившуюся за неделю макулатуру. Ничего интересного: счета за услуги, садовые выписки, страховые взыскания. Вгляд цепляется разве что за последний выпуск местной газетенки, где на заглавной целая статья в честь открытия мемориала. На фотографии сосредоточенный Тод Баггнер у микрофона. «Никто из нас не думает о смерти». И то верно. А еще никто не проживает пик славы дважды. Местной звездочке из Дерри пора сказать публике «па-па».       Грей отсчитывает седьмой дом с правой стороны от себя и, сверившись по памяти с адресной строкой, сворачивает на широкую подъезную дорожку. Соседский лабрадор угрожающе вскидывается на лапы, заслышав его приближающиеся шаги. Животные чувствительны, их не проведешь. Грей улыбается с ложной добротой и прикладывает палец к губам, мол посиди-ка ты тихо пока. Нечего сбивать его с настроя.       Дом, в который он с легкостью проникает через незапертую парадную внутри выглядит добротно. Обставленный интерьер изобилует креативными сочетаниями деталий в лучших традициях среднего класса. Китайская реплика венецианской вазы под стендом с рогами косули, а напротив торшер с жаккардовым цветочным абажуром. И оригинальный невесомый розовый тюль, край которого он от нефиг делать, шутя, подкидывает пальцами. Отец Баггнера-младшего спит в кресле гостиной со стаканом виски в полурасслабленной руке. Рядом на круглом журнальном столике лежит начатый блистер снотворного и примятая фотография сыновей; один из них уже всё. Второй на подходе. Темно-коричневые стены в серый ромбик ловят цветной отсвет работающего телевизора. На экране по программе выходного дня крутят старенькие фильмы ужасов. Грей ненадолго подвисает на сцене расчленения вопящей жертвы, брезгливо морща нос. Так некрасиво сработанно. Он может лучше.       Ночью всегда проще — меньше людей, меньше ненужного внимания, меньше шума. Двери открылись? Кто будет грешить на сквозняк? Звуки непонятные? Что сквозь сон не послышится? Люди не обращали внимания на знаки, не верили и своей интуиции, хотя шанс трижды избежать рандеву со смертью давался всем. Из-за некоторых, например, рушились целые выстроенные годами схемы и тогда приходилось идти ва-банк, профессионально разыгрывая мотивы индивидуальных «кирпичей на голову». «Да, малыш Билли?». Он не отказал себе в прихоти немного поболтать с ним при первом удобном случае. Прощупать зыбкую почву подошвой. Грей на выводы не разменивался, парень на нервах мог молоть чушь, а мог вывернуться шкуркой наизнанку и оказаться не в меру умненьким. Но это на потом. Сейчас работа. Она не волк —сама убегать никуда не собиралась.       Он отыскивает нужную дверь, за которой ночная жизнь не сбавляет обороты, и без стеснения распахивает её настежь, чтобы войти. Его тут же с ног до головы обдает густыми клубами горячего пара; удивительно, что в ванной кто-то ещё способен самостоятельно дышать. Раскрасневшийся потный Тод, недовольно цокнув языком, запирает дверь — Грей по-джентельменски пропускает его мимо — и щёлкает для надёжности шпингалетом, оставляя их тет-а-тет по одну сторону. Какая умница. Он предупредительно оглядывается в поиске сподручных предметов. На стиральной машинке красуется журнал с порнушкой. Позапрошлый выпуск. Отлично, будет что почитать. — Да, чувак, ты красавчик.       Грей, прислонившись к кафелю спиной, со скепсисом наблюдает за позером в одном банном полотенце вокруг тощих бёдер. Он улавливает момент и бесшумно опускает открытую бутылку массажного масла на кафель, медленно надавливая пальцами на мягкий пластик, чтобы ускорить процесс вытекания. Полупрозрачная зелёная струя булькает и быстро расходится по углублениям швов. Конденсата на пол осело много, будет скользко и так неосторожно. Тод продолжает беспечно вертеться у зеркала под шумовой бит радио, демонстрируя несуществующие бицепсы несуществующим пассиям. И не забывает на финише подрезать торчащие волоски в вытянутых ноздрях.       Акт самолюбования пора заканчивать — масло как раз добирается до пританцовующих ступней. Защитный морок теряет свою изначальную плотность. Грей объемной тенью маячит в зеркале, аккурат за плечом парня, и, не удержавшись, приветствует его рукой. Тод стремительно опадает с лица и, не силясь поверить собственным глазам, оборачивается. Слышится звук подскальзывания. Тод нелепо взмахивает руками и валится в ванную, спиной сшибая банки косметичеких средств с узкого бортика. Под его ногами все гели и шампуни смешиваются в одну склизкую пенящуюся масу, стремящуюся вязким потоком к открытому сливу. Грей точным движением обрывает крепеж с бельевой верёвкой, которая под весом стального окончания хлестко наматывается вокруг шеи. Получается зашморг. Тод силится отыскать утраченное равновесие, но только крепче затягивает шнур своими хаотическими движениями. Смотри, в нём ещё и упрямства хватает. — Не сегодня, дружок.       Грей с усмешкой качает головой и под ошалелым взглядом налитых кровью глаз отодвигает маникюрные ножницы чуть дальше, чем скребущиеся в отчаянии пальцы смогут достать.       Парень натужно хрипит и дёргается в последней попытке придать опоры разъезжающимся ногам. Пока не виснет безвольным мешком мяса на шнуре для стирки. Минус один геморрой. Масло, словно в замедленной съёмке собирается обратно в бутылку. Лёгкий хвойный шлейф не успевает выветриться, и Грей с удовольствием делает глубокий вдох. Релакс. — Неплохо. Посмотрим что за фирма.       Он выкручивает на радио максимальную громкость — еще бы, на записи звучит песня Майкла Джексона из ранних альбомов — и, прихватив журнал, решает поощрить себя за выполненную работу банкой холодного пива из холодильника. К ним на верхней полке находится и тарелочка с едой. Собранная пленка приятно оттягивает карман пальто. Грей успевает досмотреть журнал до конца, похрустывая сырными начос с острым кетчупом, когда в ванную, наконец-то, кто-то совершает паломничество и оттуда доносится душераздирающий женский вопль. А вот это уже без него.

***

      Билл привыкает ложится поздно. Любящий отец не решается выписать ему нагоняй за топот по полу в два ночи, но ласково намекает, что не мешало бы больше отдыхать. Хотя бы делать видимость, что такое слово как «сон» ему знакомо. А смысл? С вечера, отбыв данность семейного ужина, он изучает статьи о всех масштабных катастрофах мира, сверяется с распечаткой строения салона самолета и разбирается в технических нюансах работы двигателей. Который день вся полученная, сваленная в кучу информация не приходит ни к какому логическом итогу. Черта не подводится. Билл тягостно наваливается на мягкую спинку кресла и, откладывая очередной малопонятный чертеж, обращает внимание на забытую на тумбочке газету. «Новости Дерри». Вчерашний выпуск. Заметки о катастрофе рейса «180» выходят в ней настолько регулярно, что он уверен, что и через год кто-нибудь обязательно поделиться своим авторитетным мнением на больную тему. В нижнем ящике под бельём есть несколько пикантных журналов для взрослых, которые по-дружески оставил на сохранение Балабол, чтобы мать не нашла при случае и не устроила ему новую взбучку. Ну и «Билл, надо отвлечься, раслабиться». Жаль только, что его нулевое либидо в штанах уже ничего не сможет поднять.        Пятиминутный приступ размышлений прерывает громогласное карканье. Слишком близко и внезапно. По коже от испуга нехило бьет морозом. Он через силу смыкает дрожащие губы и со злостью бросает в залетевшую ворону первый подвернувшийся под руку предмет. Прицельно в голову. Всполошенная птица с криком срывается с недружелюбного насеста обратно на волю, а газета попадает в жужащий вентилятор и, перемалывась, взрывается серым конфетти на всю комнату. Атас. Теперь еще тащиться вниз по пылесос.        Лучше бы последовал совету отца и спал, как все нормальные люди. Крошечный клочок бумаги, отделившись от остального летающего газетного вороха, медленно оседает на его колено. И это тоже случайность? «Тод» — красуются три откушеные от заголовка буквы. За открытым окном внезапный шквал ветра треплет забытое с вечера постельное бельё. Билл недоверчиво приглядывается к причудливо завёрнутой в силует человека простыне. До жути похоже на висельника, болтающегося со стороны в сторону на одной единственной прищепке. «На соплях», как любит приговаривать Джордж. С улицы в комнату проникает ненавязчивый ирреальный запах хвои, хотя на версту вокруг не отыщется ни одной сосны или ели. Может кедр? «Будет так скользко и так неосторожно». Воспаленное воображение снова решает сыграть с ним в игру «отгадай, где реальность, или умри»: горло словно перетягивают невидимым шнуром и воздух перестает закачиваться в лёгкие. Билл нелепо запрокидывает голову, царапая ногтями голую шею и тщетно пытаясь вдохнуть. Цветные пятна пляшут перед глазами, предвещая, что он вот-вот свалится в обморок… И всё заканчивается. От неожиданности Билл сгибается пополам, прикладываясь рёбрами о подоконник. Что за хрень? В голове вертится имя «Тод», оно почти что перекочевывает на губы, чтобы быть высказанным вслух. «Тод Баггнер», додумывает он, когда за ним захлопывается дверь комнаты. — Ты куда? — удивленная мама выплывает из кухни со стаканом воды в руках. — К Ричи. Мне нужно отдать ему тетрадь, — Билл мигом расправляется со шнурками и застёгивает молнию на рюкзаке. — Срочно. — В два часа ночи? — Я туда и обратно, — срывается он с дома раньше очередного распроса.       Соврёт что-нибудь правдоподобное, когда вернётся. В гараж Билл по пути не заскакивает — тут рукой подать, а громадина Сильвер будет только время отнимать, да мешаться под ногами. Он без происшествий спускается вниз на Бейонд-авеню трусцой, ускоряясь на бег на пустынных пешеходных переходах, как будто за ним по пятам следует нечто неизвестное и гонит вперёд. «Скорей, Билл. Ты же такой милый», — сладким голосом нашептывает за ухом несуществующая Блэр. Почему всегда она?       Чёрт. Билл резко притормаживает, когда ему на встречу из переулка неспеша выходит человек. Странный какой-то, явно не местный, с папкой подмышкой и в солнцезащитных очках на пол лица, словно ему лунный свет похлеще солнца глаза жжёт. Можно ли в них вообще хоть что-то рассмотреть в темноте? Он сомневался. — Эй, не подскажешь, как пройти на Нейболт-стрит? — Вверх к магазинчику а-автозапчастей и направо. — Merci mon cher ami, — тип с лёгкой улыбкой зачем-то переходит на безупречный французский. — Je ne serais pas si pressé si j'étais toi. C'est déjà décidé. {Благодарю, мой милый друг. Я бы так сильно не спешил на твоём месте. Это уже решено}. — Ça ne vous regarde pas. {Это вас не касается}.       Покойный Блудворт должен бы подняться с могилы, чтобы поставить ему два за кривое произношение, но странный тип его понял без проблем и улыбнулся ещё шире. Совсем не злобно, по-дружески, с одному ему известным подтекстом. Билл юмор — если он там был — не оценил. Сейчас не до чьих-то тупых шуточек; и они без единого слова расходятся каждый по своим делам. Остаётся надеяться, что больше не пересекутся.       У дома Тозиеров подозрительно оживленно и свет горит во всех окнах. Дурное предчувствие стучится в груди набатом, когда он замечает Алека, сидящего просто неба на бордюре. Его руки горестно обхватывают обросший затылок, а лицо спрятано в изгибах локтей. Опущенные плечи заходятся в беззвучных рыданиях. Рядом с ним стоит бледный Ричи и молча кусает губы. Его невысказанный вопрос обрывает короткое придыхание: — Тод.       Билл нервно сглатывает и, просто кивнув, остается с ними третьим. Потому, что Ричи и Алеку нужна поддержка.       Полиция обносит периметр жёлтой лентой, снимает отпечатки пальцев и допрашивает соседей; его не трогают, хотя несколько раз он слышит перешептывания о том, «что же забыл здесь посреди ночи этот чудик». «Остынь, чувак, ты грёбаная Кассандра из Дерри». Специфическая слава за ним теперь ходит по пятам; смотри, несколько неосторожных действий и агенты ФБР пришьют-таки какое-то криминальное дело. Билл нерешительно топчется на улице в гордом одиночестве постороннего наблюдателя. Без верхней одежды довольно прохладно и потихоньку начинает закрадываться здравая мысль, что федералы и без него тут прекрасно справятся. Есть ли смысл коченеть в ожидании? С Тодом он был знаком заочно. Пару раз зависали в одной компании, но дальше рукопожатия не зашло. Ему с лихвой хватало своего родного незатыкающегося Балабола.       Увлечённый внутренним монологом, он не сразу замечает жмущийся к будке крупный бесформенный ком; лишь два подвижных глаза пытливо отсвечивают в полумраке. Билл присаживается на корточки и осторожно подзывает животное, не рискуя делать резкие движения. Будет не ахти, если ему прокусят руку до кости, но напуганный, поскуливающий лабрадор всё же показывается на люди и, подсаживаясь боком, позволяет поерошить шерстку. — Не бойся, — шепчет то ли себе, то ли псу, который норовит лизнуть его в щеку. — Жалко пацана, да?       Билл неуклюже оборачивается. Знакомый с дня открытия мемориала незнакомец вальяжно упирается рукой на невысокий белый пластиковый забор и с интересом поглядывает на их тандем. В свете полицейских мигалок глаза больше не напоминают раскаленный в горниле песок, стремясь к мутно-голубой серости. Значит не привидился. — Лучший друг Алека… Я п-плохо его знал. — Хочешь затянуться? — подмигивает незнакомец и протягивает ему сигарету. — Согреешься.       Зажжённый фитиль маняще тлеет. Жеманно мяться не в его стиле — Билл делает несколько успокаивающих затяжек, прежде чем вернуть сигарету владельцу. Незнакомец хитро щурится, выпуская сизый дымок изо рта. — Вы из ритуального бюро? — пальцем в небо тычет своей догадкой Билл. Мало ли, может просто мимо проходил и слюбопытничал заглянуть на соседский огонек. В Дерри редко случаются крупные неурядицы, достойные сплетен. — Можно и так сказать. — Каково это работать с трупами? — Не нужно тесно контактировать с людьми. — А они не люди? — Билл приподымает бровь. — По документам да, но технически — суповой набор для червей.       Абсолютно неуместная тема на месте смерти, но сравнение его смешит. На нервах всё кажется смешным. Билл усилием давит идиотскую улыбку и заботливо почесывает разомлевшего пса под шеей. Рядом, всего в нескольких шагах от него звучно шмыгают носом, но так и не окликают. Он словно по команде подымается. — Говорят самоубийство, — Ричи крепко впечатывается в него, утыкаясь лицом в область виска. — Что за нахрен, Билл? Как такое возможно? — Там был его брат. М-может… не справился. — Да. Черт возьми, я об этом не подумал. Ты абсолютно прав, — он нерешительно кладет ладонь ему на сгорбленную спину, и Ричи ненадолго смолкает. — Не вздумай умирать. Ясно? Чтобы… Ну ты понял. Ты же мой лучший друг. Не смей умирать! — Да п-понял я, — продолжает успокаивать его Билл, ощущая, как в нём самом усиливается притихшая тревога. «Первый пошёл», — дикая абсурдная мысль заставляет мышцы живота предательски сжаться. Теперь выживших девять.       У забора вновь всепроглядная пустота просыпающейся улицы. А его новый знакомый действительно жуткий асоциал.