Не мои глаза

Свечи дрожат в этом зале небрежно…

Дж. Милль

Вечер. Небо занялось нежно-розовыми разводами уходящего солнца, от чего казалось глубоко темным. Дул ветер и менял формы облаков, как ему было угодно, поэтому коралловые отсветы на них то смешивались с темнотой неба, точно акварель, то становились резкими трещинами, будто черневшая синева —маска из сухой извести. Альсина созерцала закат из окна своей комнаты, зажав между пальцев тлевший окурок. Надо сказать, она в большей степени стряхивала пепел в ониксовую пепельницу, стоявшую на подоконнике, чем затягивалась. Мысли часто уносили ее далеко, и она забывала о сигарете в руке. Так и «курила». Так наступил закат и стал быстро угасать за грядой черных деревьев, словно она заглотила светило своей хвойной зубастой пастью и оставила на небе розовые рваные раны ломаными корявыми пальцами. Солнце скрылось окончательно, прощально вспыхнув багровым. Альсина затянулась последний раз и затушила окурок. Обернулась. Вот уже который день на ее кровати покоилась Джинни, неподвижная, немного бледная, такая спокойная… Девушка не приходила в себя пару дней, всего-то, и, судя по всем признакам, просто спала, но Альсина не могла себя заставить прекратить думать о произошедшем. Не без причины, разумеется. Желтые глаза не выходили из головы. Как и не самые приятные воспоминания. К слову, их также навеяли шрамы Джинни. Меняя повязки и отмывая кровь, Димитреску раздела девушку и, возможно, слишком долго осматривала различные рубцы: от левого плеча до середины грудины наискосок тянулся знакомый порез; свежие и уже почти затянувшиеся ожоги от углей на лице; три дыры в животе от господских когтей; на правой лопатке еще ожог, но такой, будто о кожу тушили окурок диаметром сантиметров десять, причем рана эта чуть кровоточила, да и вообще была не в лучшем состоянии: сукровица смешалась с кровью, а по краям —ободранная кожа. Историю этого ожога Альсина не знала и внутренне ужаснулась, когда увидела его впервые. Это, конечно, породило резонные вопросы — кто посмел? как?.. Но пока женщина могла лишь строить догадки. Однако дольше всего Димитреску рассматривала шрам на левом предплечье — белый рубец-молнию. Уже тогда, перевязывая и накладывая мазь, она вспоминала тот день, когда увечье увековечилось на теле. Впоследствии хозяйка замка решила, что не стоило этого делать: не получалось ни отвлечься, ни сконцентрироваться на чем-то другом. Альсина вспомнила подземелье, в которое она спустилась с Мирандой и Брайтом, коридор, по которому они шли за ключником не самой приятной наружности. Даже запах от сырости и желтоватой слизи на каменных стенах замаячил перед носом. Женщина помнила, что пришлось спуститься по темной лестнице еще ниже в силу того, что «милан Брайт изволил платить за усиленную охрану», как выразился ключник. — Неужели «усиленная охрана» означает для вас «зарыться глубже под землю»? — спросила Миранда, едко усмехнувшись. — Это все старые оружейные склады, — ответил ключник. — Их так построили давным-давно. К слову, та, к кому мы идем, была особо буйной. — Вы не знаете к кому вы нас ведете? — уточнила Альсина, недоумевая. — Заключенным не нужны имена, — ключник неприятно улыбнулся, обнажив почерневшие зубы. Нужная камера располагалась у самого подножия лестницы. Рядом, у входа, на стуле сидел страж. Правда, из экипировки на нем был только правый наплечник и у пояса висел свернутый кольцом несколько раз хлыст. Завидев приближающуюся процессию, он тут же встал и поклонился им. Ключник подошел к кованой двери и вставил ключ в замочную скважину. Пока он открывал дверь, Альсина старалась не выдавать, что боялась того, что могла увидеть. Ей хотелось, и одновременно нет, чтобы в камере навсегда осталось так же темно как сейчас, чтобы сердце перестало стучать в горле так же громко, как капли влаги, стекавшие с потолка и ударявшиеся об пол, как ей казалось, громче всех других звуков здесь. Однако стражник взял ближайший факел у двери и, придерживаясь за стену, зашел внутрь. Нашарив там ближайшую к выходу лампу, он зажег ее, и от не по цепочке загорелись остальные, полностью осветив камеру. Стены там были сложены из тех же круглых крупных камней, но изнутри идеально гладких, а щели между ними были залиты отсыревшей известью. Посреди камеры находилась клетка, сваренная из толстых чугунных прутьев, достаточно высокая, чтобы взрослый человек мог свободно встать в ней в полный рост и достаточно широкая, как двухместная кровать; на дне клетки кое-как валялась куча грязных рваных тряпок, а среди них, повернувшись боком к двери и вошедшим, сидела девушка. Длинные, спутанные в колтуны волосы цвета грязного снега говорили о том, сколько она здесь находилась. Девушка сидела и неотрывно смотрела себе между тонких подергивающихся пальцев, что-то глухо ворча, не обращая внимания на открывшуюся дверь и зажегшийся свет. У Альсины защемило сердце — она знала, кто перед ней. «Гости» вошли внутрь камеры. Между решеткой и дверью было достаточно места, чтобы им всем свободно встать. — И это она? — с насмешкой спросила Миранда. — Расшевелите ее, — тут же холодно приказал Брайт. — Но, милан, она только… — возразил было стражник, за что тут же получил подзатыльник от ключника, и немедля отстегнул от пояса хлыста. Альсина сжала кулаки, чтобы не врезать никому из рядом стоящих; она хотела закрыть глаза или отвернуться, но на ее лице не промелькнуло ни одной эмоции. Хлыст вспыхнул синим светом и со свистом рассек воздух, и ударил по чугунным прутьям, оставив на них красный раскаленный след, который тут же понемногу начал исчезать. От удара клетка содрогнулась, как и плотный сырой воздух вокруг. Но девушка с белыми волосами, казалось, не замечала происходящего вокруг и продолжала что-то ворчать себе под нос, делая странные резкие движения пальцами. Стражник подошел к клетке, наклонился к девушке и с силой вырвал что-то у нее из рук, а затем быстро отошел назад к двери. Лишившись, чего бы там ни было, девушка словно озверела и сразу метнулась к решетке в попытке вернуть забранное. Белые спутанные волосы лезли ей в лицо, черные глаза с желтыми горящими радужками были широко распахнуты, она просовывала руки между прутьев клетки, силясь дотянуться до «гостей». Девушка рычала и шипела, словно дикий зверь в человеческом обличье. Она тянула к ним заляпанные собственной кровью пальцы, хватая ими воздух. — И это ваше обещанное буйство? — криво усмехнулась Матерь, наблюдая за жалкими попытками девушки дотянуться до них. — Хотите сказать, вы видели больше? — ключник заинтересованно посмотрел на Миранду, обнажив свои почерневшие зубы в косой ухмылке. — Если это по-вашему буйство, — ответила жрица, — то вы ничего не видели. Во время экспериментов мне приходилось иметь дело и с куда большим. Некоторых моих пациентов не сдерживали даже цепи. Так, Альсина? — Да, верно, — кивнула Димитреску, не отводя глаз от девушки в клетке. Та, в свою очередь, с пеной изо рта продолжала тянуться окровавленными пальцами уже к милану Брайту, клацая зубами и рыча. В какой-то момент ей даже удалось ухватить край его атласного жилета, но милан Брайт тут же среагировал — быстро отступил назад и ударил прямо по окровавленным кончикам пальцев тростью. Звук соприкосновения кости и дерева заставил Альсину вздрогнуть, а девушка, взвыв, отдернула руку и прижалась спиной к другой стенке клетки, поглаживая свои пальцы, но тут же снова набросилась на Брайта, ударившись о решетку с такой силой, что чугунная клетка пошатнулась. — Усмирите ее, — холодно молвил милан. Стражник, подчиняясь, вновь достал хлыст и замахнулся. Сначала он пару раз щелкнул им в воздухе, просто стращая девушку, но она упрямо продолжала биться левым плечом о решетку, рыча и протягивая к обидчику руку. Тогда стражник ударил уже по ней и попал прямо руке. Звонкий удар и голубоватая вспышка заставил сердце Альсины пропустить пару ударов. Ногти с силой впивались в ладони, но она заставляла себя стоять на месте. После удара девушка отшатнулась назад, схватившись за руку и прижав ее к себе, но, оступившись, упала, ударившись затылком прямо о чугунные прутья так, что искры из глаз посыпались. Она сжалась в уголке, поджав к себе колени и спрятав в них левую руку, а здоровой держалась за голову, скуля и хныча от боли. «Заткните ее» — холодно приказал Брайт, и стражник принялся бить хлыстом по прутьям клетки, сотрясая ее и оставляя на прутьях раскаленные следы. С каждым ударом по клетке девушка сжималась все больше и больше, прячась и зарываясь в тряпки, словно они могли ее защитить. — С нее достаточно, — сказала Альсина голосом, не выражавшим абсолютно ничего, и стражник прекратил бить по клетке. — В самом деле, с нее хватит, — согласилась Миранда. — Я посмотрела достаточно, Брайт, и я разочарована. — Ее тело все еще в состоянии принять Каду, — процедил он, стиснув зубы. — Физически — возможно, — усмехнулась жрица, — раны всегда можно залечить. Однако имеет значение так же и ее психическое состояние, которое в данный момент оставляет желать лучшего. Так что это не то тело, что мне нужно. — Матерь, — вдруг подала голос Альсина, — может, мы могли бы забрать ее с собой и попытаться стабилизировать ее состояние? Уверена, я могла бы… — Ни к чему, Альсина, — перебила Миранда, выходя из темницы, — не нужно давать ему надежду на второй шанс. Это тело меня больше не интересует, — затем она обратилась к ключнику: — Каким образом у вас происходит освобождение заключенных? — Лишь с прямого приказа, — ответил тот. — А если приказа не было? — Деликатная тема, деликатная тема, — он поспешил выйти из камеры к Миранде. За ним последовал и Брайт. — Что вы у нее забрали? — шепотом спросила Альсина у стражника, когда они остались одни. Тот разжал ладонь и показал длинную тонкую белую нитку, заляпанную кровью, которую Альсина тут же забрала себе. — На ее пальцах не было крови, когда мы зашли, — так же тихо сказала она, — не было до тех пор, пока вы не забрали ее. А в таких условиях раны будут долго заживать. Альсина обошла клетку, подойдя к тому углу, куда забилась девушка. Та продолжала сидеть, сжавшись и спрятав лицо в коленях, и прерывисто всхлипывала. Присев на корточки, Альсина легонько коснулась ее руки и услышала глухой рык девушки, в котором можно было различить короткое «Прочь! Враг!». Альсина лишь молча просунула руку меж прутьев и протянула ей нитку. Девушка вмиг перестала всхлипывать, посмотрела на женщину — та улыбалась уголками губ — и взяла нитку, прижав к груди вместе с чужой рукой, и заплакала еще сильнее. Альсина чувствовала ее холодные худые пальцы, горячую кровь и крупные слезы, катившиеся с щек на руки, она с болью рассматривала свежую отметину на левом плече, которая, возможно, навсегда останется с ней. — Моя милая зимняя роза, — прошептала Альсина так тихо, что кроме девушки ее никто не услышал, — прошу прости меня. Я даже не могу обещать, что мы будем вместе, но, пожалуйста, помни, что я всегда буду любить тебя. — Альсина, мы уходим! — крикнула из-за двери Миранда и Альсина поспешила подняться, но девушка крепко сжала ее руку, не желая отпускать. «Прошу, родная» — как бы сильно ей того не хотелось, пришлось вырвать руку из хватки (Альсина постаралась сделать это крайне мягко). И уходя, она не обернулась, но слышала, как девушка метнулась к решетке, провожая ее взглядом, и отчаянно кричала «Стой!» ей вслед. Ее надорванный хриплый крик продолжал звенеть у Альсины в ушах, даже когда она вернулась домой… До самого вечера в голове звучало: «Прочь!.. Стой! Стой! Стой!»… Димитреску мотнула головой, в очередной раз отгоняя непрошенные мысли. Как бы та встреча не тяготила душу, теперь это уже не имело никакого значения. Женщина села на краешек кровати рядом с Джинни. Неподвижная, немного бледная, такая спокойная… Без макияжа Милль была абсолютно точной копией хрупкой Саманты, но из-за белых волос и ресниц казалось, что ее лицо припорошено снегом. Это ничуть не умаляло красоты. Альсина невольно залюбовалась ей. Кто знает, сколько прошло лет с того рокового дня свадьбы? Было ли их несчетное множество или все они тянулись так долго, что могли бы сойти за вечность? Однако это был не самый главный вопрос, волновавший Димитреску. Она заправила за ухо Джинни белую прядь, размышляя, прикусив изнутри щеку, и хотела было отнять руку, как вдруг услышала урчание. Игривая улыбка тронула губы девушки. — Куда?.. — сонно промычала она, и Альсина застыла. Милль вытащила из-под одеяла руку и попыталась вслепую найти ладонь госпожи, чтобы снова приластиться к ней. Но она только хватала воздух наугад. — И давно ты проснулась? — спросила Димитреску, пожалуй, холодней, чем хотела. — Счастливые часов не наблюдают… — сладостно заурчала девушка и потянулась. Ее голос был тронут хрипотцой спросонья, но это ничуть не умаляло его мелодичности. — Как ты? — спросила Альсина, отвлекшись от разглядывания. Милль лениво приоткрыла один глаз и обвела им лицо собеседницы. — Пока не решила, — был ответ. — Ах, «не решила»? — Не решила, — просто сказала девушка и демонстративно поерзала в постели. — Но отдохнула, полагаю, — хозяйка замка встала и выпрямилась, скрестив руки на груди, и на этот раз она хотела сказать это холодно. Джинни открыла оба глаза и несколько вопросительно посмотрела на Альсину. Та же прожигала девушку одним из своих пронзительных взглядов. — Иди. А пока будешь решать, поработаешь. — Ах, точно, что же это я? — Джинни хлопнула себя по лбу и выбралась из-под одеяла, причем совершенно нагая. — Негоже мне так злоупотреблять господским великодушием. Помню, помню — я — не более, чем служанка. Милль встала на ноги и открыла прямо перед собой портал. — Я не отпускала тебя домой, — грозно сказала хозяйка замка, и маг замерла на месте. — Помнится, Джета, что-то говорила про мой неподобающий внешний вид… — задумчиво протянула Джинни, постучав пальцем по губам, а в глазах, как всегда — игривый огонь. — Что же, что же?.. Я тогда была в одежде, но она, кажется, тоже… — Тебе стоит лишь- — Нет, не стоит, — с усмешкой парировала Милль, сверкнув глазами. Альсина сжала кулаки и челюсть и чуть не задохнулась от столь вопиюще-наглого поведения. Эта девчонка позволяла себе слишком много, даром, что выглядит как Саманта!.. — Я, пожалуй, пойду, — как ни в чем не бывало сказала Джинни. — Ну, знаете, работа. И только было сделала шаг в портал, как вдруг: — И ничего не хочешь мне сказать? Девушка застыла на месте. Ей показалось, или она услышала в голосе госпожи надежду?.. Внутри все отчего-то болезненно сжалось. — Нет, не хочу, — быстро проговорила Джинни и скрылась в портале. Альсина не сдержала яростный рык. Наглая, так еще и неблагодарная!.. —}{— Следующим утром Джета угрюмо шла по коридору. Последние несколько дней прошли напряженно, по крайней мере, для нее. Каждый день, заходя по расписанию в покои госпожи, она видела в постели тело этой выпендрежницы и закипала. От этих навязчивых мыслей невозможно было абстрагироваться. Негодование или кое-что похуже раздражало сердце каждый раз, стоило малейшей мысли проскользнуть в голове. Причем что утром, что вечером эта нахалка только и делала что спала. Джета сдерживалась, сжимая кулаки, чтобы не задавать лишних вопросов госпоже, и вместе с тем нужно было вести себя как всегда, ничем не выдавать раздражение — Альсина не терпела отвлеченность от дел. Это Джета уяснила с самого начала своего пребывания в замке. Посвящать себя только работе — это не трудно, это возможно, но лишь в том случае, если строго придерживаться определенной желаемой цели. Но что, если добиться ее не получается? За эти пару дней госпожа обратилась к своей личной служанке всего 5 раз — Джета точно считала. Мало. Однако ж о переменах говорить было невозможно: Альсина просто работала в своих покоях, спускалась на обед и ужин, общалась с дочерьми, снова возвращалась к себе — словом, ничего не изменилось, но Джета закипала вновь и вновь. Что это, черт подери, за девчонка?! Свалилась на голову, не работает, но отчего, отчего лежит сейчас в господской постели? Джета почувствовала в горле горечь и жгучие слезы на глазах. Несправедливо!.. Погруженная в свои мысли, служанка не замечала дороги; не заметила и как врезалась в кого-то. Подняла глаза. — Мне нужна работа! — выпалила Джинни. Джета застыла как вкопанная, вытаращив на девушку глаза. В груди клокотало несколько чувств: желчь, злость, недоумение, — но с чего стоило начать? — Р-работа? — пролепетала она, а затем едко усмехнулась. — Что, госпожа-таки прищучила тебя? — Что? — удивилась Милль и мельком пробежалась глазами по лицу собеседницы, стараясь понять, к чему эти слова, и тут же расплываясь в лукавой улыбке: — Ах, да, разумеется. Так ты дашь мне работу? Сощурив глаза, Джета с подозрением оглядывала Джинни, сложив руки на груди. Эта девчонка опять накрасилась, вырядилась не по форме… Служанка сообщила, что в замке давно уже не мылись зеркала и прочего рода стекла. «Чудно» — весело ответила маг и умчалась в неизвестном направлении; а Джета продолжила свой путь по коридору, но уже менее угрюмо. —+++— — Воскресла и даже не поздороваешься? Джинни бросила тряпку на комод под зеркалом и, изобразив на лице радость, обернулась: — А кто сказал, что я умирала? Перед ней стояли тройняшки, все как одна с вопросительным выражением на лице. — Мы уж подумали сначала, ты от ожогов так слегла, — едко усмехнулась Даниела. — Почти на неделю, — вставила Бела. — И с такими почестями! — съязвила Кассандра. — Все-таки не каждая служанка может похвастаться тем, что за ней приглядывала сама госпожа, — Даниела взмахнула руками с мечтательным выражением лица. — Но потом мы подумали, что ты все-таки не такая слабачка, — сказала Кассандра, задумчиво стукнув пальцем по губе, и сделала шаг к Джинни. — Сочту за комплимент, — с улыбкой ответила та. — Не обольщайся. — Так что же все-таки с тобой произошло? — протянула Бела. Три пары желтых глаз воззрились на Милль с беспощадным любопытством. — Как жаль, что ваша матушка ничего вам не рассказала, — с досадой сказала Джинни, бесцельно возюкая тряпкой по комоду, — ее версия гораздо интересней моей. — Она замолчала на пару секунд, изучая древесный узор, пока сестры прожигали ее испытующими взглядами, а затем стукнула ноготками по комоду и вынырнула из мыслей с улыбкой. — Вкратце: я показала правду, а ваша матушка… ну, скажем, очень бурно отреагировала. Но я ее не виню — она все сделала правильно. — А что она сделала? — уточнила Бела. — Проткнула мне живот, — просто ответила Джинни, кинув тряпку в ведро, затем взмахом руки убрала остатки воды с зеркала и пошла прочь. У нее совершенно не было желания отвечать на последующие вопросы. — Куда! Мы не закончили! — рой мух преградил девушке путь, но та уверенно прошла сквозь него, пока кто-то из сестер рывком не схватил ее за плечо, что она чуть не упала. — Прошу прощения, милоры, но сейчас я не имею желания с вами говорить, — сдержанно заявила Джинни. — Ах, желания не имеешь?! — прошипела Кассандра, рывком развернув Милль к ним лицом. — Нам твои желания до лампочки! — радостно поддакнула Даниела, хищно скаля зубы в улыбке. — Ты расскажешь все, что произошло между тобой и мамой… Но Бела не успела закончить фразу, как вдруг резко вокруг стало холоднее, словно они все разом оказались в морозильной камере. В воздухе повисло что-то тяжелое, давящее; сестры, наученные горьким опытом, хотели было лететь подальше, но не смогли двинуться с места. Их охватила паника и ледяная боль заколола тысячами иголочек тела. — Джинни, ты!.. — Не заставляйте делать вам больно, — сказала Джинни совершенно серьезно, и это резануло слух, как если бы она истошно завопила. С этими словами Милль развернулась и широкими шагами унеслась прочь; и только она ушла, вокруг вновь стало тепло… Наступил час ужина. Джинни наконец-то закончила оттирать стекла и теперь, закинув в подсобку ведро с тряпкой и моющим средством, бесцельно слонялась по коридору. Она не могла придумать, чем себя занять: идти никуда не хотелось, что-то делать — подавно — наработалась. А терзавшие голову мысли никуда не ушли. В какой-то момент Джинни остановилась у одного из окон и забралась с ногами на подоконник. Вечерело в горах рано и быстро. Сегодняшний закат не блистал ничем особенным: желтый просвет среди серых облаков. И смотреть на него было так же пусто и тоскливо. — Эй, Джинни! — она услышала за спиной голос Белы и обернулась. — Не хочешь прийти на ужин? — А что за особое приглашение? — лениво протянула Милль. Честно — не хотела. — К этому моменту уже, скорее всего, некому разлить вино, — ответила Бела как-то небрежно. — Пойдем. У тебя хотя бы руки не дрожат. В другой более удачный день Джинни ответила бы нечто вроде «Сочту за комплимент» или «Какая я, оказывается, талантливая», или уж на худой конец усмехнулась. Но она молча встала и пошла за Белой в столовую. Мысли были заняты другим. В столовой царил бардак. Бесспорно, такое случалось. Однако прислуга делала абсолютно все, чтобы это происходило как можно реже — бардак раздражал госпожу. И в другой более удачный день Альсина, будучи в не самом дурном расположении, ограничилась бы строгим замечанием и дополнительной работой провинившимся. А, может, и вовсе не посчитала бы нужным портить себе настроение за отчитыванием нерадивой прислуги, и тогда все служанки быстренько бы сию минуту убрали весь беспорядок и вздохнули бы с облегчением. Но, как мы уже сказали, это могло бы случиться определенно в другой день. Войдя в столовую вслед за Белой, Джинни так и застыла в дверях. Возле стола на паркете в луже крови валялось все еще горячее тело какой-то служанки, изуродованное настолько, что теперь можно было только догадаться, где когда-то были конечности. Ее живот был вспорот, и оттуда вывалились кишки, точно колбаса, и прочие окровавленные органы. Сестры-«стервятницы» окружили тело и припали к нему, вгрызаясь в мясо зубами, срезая серпами или сдирая его с костей. Их лица были измазаны кровью, глаза горели желтым огнем и ненасытным голодом. Джинни сглотнула, ей на мгновение стало дурно от желания присоединиться. Но, нет, сегодня таких приключений ей не нужно. Другая ее часть, кровожадная, безумная, жаждущая, металась в голове, выла, скреблась когтями изнутри, била по ребрам. Нет, только не сегодня! Стараясь не смотреть на пир на паркете и не обращать внимания на чавканье и причмокивание, Джинни обошла растекавшуюся лужу крови и взмахом руки вернула из осколков бутылке с вином первозданный вид; точным движением наполнила бокал Альсины. Налила бы и тройняшкам, но решила, что им и так хватит. Запах крови искушающе щекотал нос, как если бы Милль голодала неделю и вдруг почувствовала запах еды: «Есть! Есть! Есть!». Рот наполнился слюной и ощущением тошноты, желудок свело. Руки задрожали, и девушка поставила бутылку на стол — не хватало оказаться рядом с этой несчастной. — Ты припозднилась, — холодно бросила Альсина, отпивая из бокала. Глаза ее были устремлены на дочерей, но смотрела она не на них. И лучше бы не приходила, подумала Джинни. — Меня никто не звал, — процедила она. Застывшие вокруг в тени служанки с немым ужасом наблюдали, как терзали их подругу и как Джинни посмела возразить госпоже, когда та в дурном настроении. Две безумные вещи за раз — пожалуй, для некоторых это чересчур. Альсина даже не удостоила Милль ответным взглядом и продолжила пить вино. — Не присоединишься к трапезе? — пусто спросила женщина и посмотрела на своих дочерей с какой-то задумчивостью. — Не имею желания, — процедила Джинни, вонзая ногти в ладони. Право, она держалась из последних сил и уже подумывала о том, чтобы бежать отсюда к чертям. — Ступай. Я позову, когда будет нужно. Милль пулей вылетела из столовой. Желание крови все еще билось о ребра, поэтому необходимо было выветрить запах из носа, мысли из головы: «Есть! Есть! Есть! Кровь! Кровь! Кровь!». Руки дрожали, ладони вспотели. Прочь, прочь оттуда!.. — Кто же убегает с пирушки? Я бы осталась… Джинни резко остановилось. Сердце колотилось от скачка адреналина. Перед глазами возникла ее ненавистная копия с черными белками глаз и желтыми радужками. Она расслабленно опиралась на стену, скрестив руки на груди, и улыбалась самым довольным образом. — Тем более, когда сама милора приглашает… — мечтательно протянула копия. Джинни неверяще уставилась на нее. — Ах, ну, отчего ты в замешательстве? Сколько ты уже пила кровь? дважды? — Так быстро… — прошептала Милль, оцепенев. — А много ли тебе надо? — улыбнулась копия, хищно сверкнув глазами. — Тогда ты тоже быстро начала меня видеть, ты просто забыла. — А теперь я тебя видеть не хочу, — отрезала Джинни. — Ну, что ж поделать? — копия простодушно развела руками, как будто ее это и вовсе не касалось. — Скоро ты и двигаться сама перестанешь. — Не дождешься, — Милль остро улыбнулась. — Не зарекайся, дорогая, — ласково улыбнулась копия, и улыбка Джинни превратилась в оскал. — В этот раз все будет значительно быстрее, ведь ты уже однажды отдавалась мне полностью. Ах, что за время!.. — Второго раза не будет. — Не зарекайся, дорогая. Предвижу, что скоро ты и сама захочешь получить кое-какие ответы от меня, — Джинни грозно нахмурилась, но собеседницу это ничуть, казалось, не смутило, — и тогда тебе все же придется заснуть и наведаться ко мне. И кто знает, быть может, с гостями… Милль прикусила изнутри губу и пошла прочь, чтобы не видеть этой самодовольной ухмылки. Она еще слышала какие-то посмеивания, быть может, в свой адрес, но никак не отреагировала на них. Меньше всего сейчас ей хотелось препираться с этой поганкой. И Джинни закурила. Больше всего в моменты, когда все шло не так, как хотелось бы, ей хотелось курить. Найдя уголочек поукромнее рядом с окном, она забралась с ногами на подоконник. Трубка и табакерка всегда лежали в кармане юбки — никогда не знаешь, когда тебя застанет врасплох неугодный сердцу случай. Щелкнув пальцами, Джинни зажгла маленькую искру и затянулась. Терпкий запах малины забился в нос, впрочем, всяко лучше, чем запах крови. Милль зачем-то погрузилась в давние воспоминания. Когда-то ее держали в каком-то подземелье, в клетке, сваренной из толстых прутьев, — она не помнила за что, — и там она слышала расплывчатый голос, который обещал ей помочь, но нужно было только вкусить крови. Тогда Джинни была в отчаянии: ее мучал смертельный голод, она сходила с ума от темноты и одиночества, поэтому готова была поддаться тому, что могло оказаться простым помутнением рассудка. В первый же представившийся момент Джинни собрала в кулак немногочисленные силы, которые в ней еще оставались, и прибила лбом об решетку человека, приносившего ей еду, а затем расцарапала его отросшими ногтями. Причем, чем больше проступала в кровь, тем яростнее становилась Джинни; непонятно откуда появлялись силы. А потом она припала к ране и стала жадно пить кровь. Не было ни привкуса железа, ничего другого, кроме чувства приливавшей силы. Потом, разумеется, помутился разум… Так Джинни сбежала из темницы, в которой не помнила за что оказалась. Впрочем, она позабыла не только это; в голове, казалось, не было вообще ничего, кроме шепчущего голоса, гулявшего как ветер в степи: «Спи… спи…»… Из глубин коридора послышалась музыка. Джинни встрепенулась и отвернулась от окна. Как-то во время своих ночных исследований замка она наткнулась на рояль в одной зале и подумала сотворить какую-нибудь маленькую шалость: оставить на черной лакированной поверхности следы темно-сливовой помадой или залить под клавиши воск, чтобы при нажатии они не издавали звука, — но потом что-то в сердце екнуло, и Милль вовсе поспешила оттуда убраться… Этим вечером, без каких-либо просьб, Альсина играла незаконченную песню про перекресток. Дочери по своему обыкновению расположились вокруг: Бела и Даниела на полу рядом с банкеткой, прильнув головами к матери, а Кассандра — напротив, облокотившись на крышку рояля. После свежего трупа на ужин сестры чувствовали одно лишь умиротворение, особенно теперь, когда рядом мать играла что-то на рояле. Альсина поначалу импровизировала, и каждый мотив, который она придумывала будто шел в такт ее мыслям: то поспешно-тревожные трели, то размеренные пассажи, а то и вовсе злобный пунктирный фокстрот. Неблагодарная девчонка…! Но потом Димитреску успокоилась и не заметила, как руки сами начали играть ту самую песню про перекресток, просто мелодию без слов. Полились нескончаемые плавные пассажи, то низкие, то чрезмерно высокие; ноты вылетали из-под изящных пальцев с быстротой горной бурной реки, местами широкой и шумной, иногда — мелкого ручейка. А потом Альсина тихо, будто боясь сломать хрупкий наст спокойствия на душе, запела: — Я в полночь выхожу на перекресток. Что ждет меня за каждой из дорог? В груди горит огнем холодный воздух, Покинула сто лет назад я свой порог. Я тысячи стоптала башмаков, Что выковал кузнец из чистой стали, Изгрызла сотни твердо-каменных хлебов, Не сдерживая слез соленых и печали. Я уходила, следуя за солнцем, Шла долгий день, сгорая от жары. И остужала пыл свой на ночном морозце, Когда Медведица взошла из-за горы. Я в полночь выхожу на перекресток. Куда свернуть? Без знаков и без карт, Ведомая знакомым мне норд-остом, Черчу под Вегой перпендикуляр… Проигрыш. Бесконечный. Альсина не могла закончить эту песню неправильным тоническим аккордом, резким, острым. Мелодия становилась все тише, тише… Свечи, горевшие в зале тихонько трепетали. Все хранило молчание… Вдруг (авторам очень нравится это слово) зал наполнился терпким запахом малины и тишину вспорол пятый голос: — А как же все остальное? Сестры как по команде обернулись на звук. Свечи в зале затрепетали чаще. Расправив плечи, Альсина с явным вызовом бросила: — Сыграй. Джинни затянулась и с усмешкой выдохнула облако дыма; оттолкнулась от стены и неспешно подошла к роялю. Тройняшки внимательно следили за происходящим. — Зачем играть произведение, не зная его конца? — с ехидной улыбкой спросила Милль, поравнявшись с Альсиной. Огонь свеч выпрямился и перестал дрожать. В воздухе будто натянулась струна. — Зачем уходить, не закончив? — парировала хозяйка замка, усмехнувшись. Джинни затянулась еще и выдохнула, не отводя чуть сощуренного изучающего взгляда от Альсины, затем несильно облокотилась спиной об рояль и сказала: — Играйте так же, после «нет» — на тональность выше. Сестры обратились в слух, а их мать молча исполнила просьбу, и ее глазах проявилось все: нетерпение, воодушевление, легкость после долгого ожидания. Мелодия вновь потекла плавной рекой, шелковой лентой из-под изящных пальцев Альсины. Огоньки свечей часто затрепетали в ожидании, пока Милль задумчиво курила. Запах малины въелся в воздух. Наконец она тихо запела: — Стою на перекрестке, выбираю, Здесь три пути — вперед, на две руки. Без знаков и без карт дорог совсем не знаю — Мне до сих пор подсказывали ветерки. С каждой строкой Джинни пела чуть громче, немного с хрипотцой, точно давно не занималась этим, но все это ничуть не умаляло мелодичности ее голоса. Звон серебряных колокольчиков наполнил пространство, и, продолжая играть заученный наизусть мотив, Альсина на миг прикрыла глаза, растворившись в дежавю, приправленном новым ощущением — ядреным запахом малинового табака. — Путь правый приведет на пристань — Там запах соли, там шумит пассат. Свернув направо, стану чайкой-птицей, Но я боюсь, что улечу назад. Напротив, слева — горные вершины — Драконьи зубы, кварцевый хребет. Там рвет метель весь воздух в лед-сигилы, Там будет красным снег от крови… Нет! Громкий отчаянный возглас вспорол созданное песней умиротворение. Альсина заиграла на тональность выше, а Джинни открыла глаза и продолжила: — Я в полночь выхожу на перекресток, Смотрю на Лиру, я одна, без карт, Ведомая уже родным норд-остом, Черчу под Вегой перпендикуляр… Вперед иду, плевать на перекресток! Норд-ост ведет, дорога лишь одна!.. Милль обернулась и посмотрела на Альсину, та инстинктивно замедлила темп. — На свете нет прямой, чтоб нас свела с тобою, Но я ищу и нет пути назад. Молчание. Оно всегда сопровождает нечто особенно захватывающее дух. Теплый свет свечей обещал сохранить все тайны. Закончив петь, Джинни тут же отвернулась и затянулась; ее молчание было полно тревожности, которую не могла бы скрыть ни одна улыбка. Альсина благоговейно смотрела на клавиши и прокручивала в голове последние слова песни, и с каждым разом сердце билось чаще. Тройняшки то переглядывались между собой, смотрели то на мать, то на Джинни. — Откуда ты знаешь эту песню? — первой молчание нарушила Даниела, и сестры с жадным любопытством воззрились на девушку. — Или ты опять не имеешь желания отвечать? — съязвила Кассандра, передразнивая. — Кэсс, — одернула сестру Бела, прошипев. — Это моя песня, — сказала Джинни, пропустив мимо ушей перепалку тройняшек. Альсина улыбнулась уголками губ. — Я ее сочинила. — И с чего бы нам тебе… — Кассандра не успела закончить фразу, как поймала многозначительный взгляд Белы, и на нее вдруг точно снизошло озарение: — А-а… ну, да. — Другой вопрос, — Джинни с улыбкой обернулась и посмотрела на хозяйку замка, — откуда вы ее знаете? — Тебя устроит ответ, что ты сама мне ее играла? — Альсина лукаво усмехнулась, весело посмотрев в карие глаза. — Нет, не устроит, — просто ответила Милль, будто от мухи отмахнулась. — Тогда тебе тоже придется отвечать на мои вопросы. Джинни задумчиво пососала трубку, а затем усмехнулась, обнажив зубы. Она положила трубку в ближайшую пепельницу на столике и уселась на банкетку рядом с Альсиной, которая тут же подвинулась. Сестры с интересом наблюдали за происходящим, а Беле даже пришлось встать, чтобы Джинни смогла сесть. Милль прошлась руками по клавишам и без предупреждения заиграла что-то тягучее, осторожное, словно думала о чем-то, взвешивала. Альсина не могла сдерживать мягкую улыбку, какая бывает, когда смотришь на старое фото, напоминающее о далекой юности. Вдруг Джинни резко сменила темп на более быстрый и неожиданно для всех снова запела, меняя после каждой строчки аккорд правой рукой: — Свечи дрожат в этом зале небрежно, И полумрак хранит наши тайны, Сумерки, закрались неизбежно. На языке пусть будет лишь правда. Дальше мелодию потекла без пауз, и Джинни подключила левую руку. — На языке одни лишь вопросы: Зачем уходить, начинать, не закончив? Зачем песни петь, не зная конца? Не знаешь — зачем смеешься тогда? Свечи дрожат в этом зале небрежно, Тайны твои сокрыл полумрак. Глаза твои вдруг загорелись надеждой, Мне бросила вызов, сказала — играй. Джинни сыграла коротенький проигрыш, как всю песню, так легко, будто сочинить что-то прямо на ходу ей не стоило никакого труда. — За нами следят, слышат каждое слово, — она замедлилась и многозначительно посмотрела на Альсину, не прекращая петь и играть. — Смешать свой ответ с темнотой ты готова? — Готова ли ты отвечать мне сама, — пропела в ответ Димитреску, отчего у Джинни и сестер чуть глаза на лоб не вылезли, — и быть до конца своей правде верна? Милль рассмеялась звоном серебряных колокольчиков, но затем продолжила петь, и Альсина подхватила знакомые четыре строчки: — Свечи дрожат в этом зале небрежно, Пускай полумрак сохранит наши тайны, Сумерки, ночь закрались неизбежно. На языке будет только лишь правда. Их голоса — идеальный дуэт. Один — высокий, переливчатый, как ручей или перламутр, другой — низкий, глубокий и бархатистый. Проигрыш, и дальше Джинни продолжила петь одна, но так несмело, делая паузы после каждой строки: — Утро за ночью придет неизбежно. Свеча, догорая, погаснет когда-то… Ты сердцем звала — приказом ли, нежно?…. — она замолкла и опустила голову так, что белые волосы скрыли ее лицо. Но закончила Милль бойко, уверенно ударив завершающие аккорды: — На языке одна только правда. Табак в трубке дотлевал. Свечи нетерпеливо трепетали. — Что. Это. Сейчас. Было. — недоумевающе воскликнула Даниела. — По бокальчику? — лукаво спросила Милль хозяйку замка. — У меня все с кровью, — предупредила та. — Как насчет огневиски? — весело предложила Джинни.