Тысяча смертей Янтарноокой

За сезоном ветров и гроз всегда приходит сезон снега и ночи. Небо чистым бывает редко, в основном с него щедро сыпет крупный снег. Временами он превращается в хлесткую поземку, царапающую и злую, порывами ветра ее вбрасывает в лицо и глаза со всей щедростью этого мира. Зима длится долго. По меркам Старой Земли — 18 месяцев затяжного холода и мрака, из-за бурь нередко отключается связь с орбитой, да и внутриатмосферные поселения большую часть времени оказываются предоставлены сами себе. Однако, колонии на Шатахе уже пошла шестая сотня лет, так что большинство населенных пунктов построены по проверенным временем принципам упаковочной колонизации, когда привозится готовый комплекс с системами жизнеобеспечения, в том числе автономными, разворачивается на хорошем месте и, при острой необходимости переставляется посредством вездеходных траков. Но все это — снаружи. В городе Железной коммуны жизнь течет как будто наоборот, всему вопреки, здесь ярко и душно, отовсюду пышет жар плавилен и станков, неоновые вывески не дают заблудиться, а громкие рекламные слоганы — хоть на секунду отдохнуть. Город Верд ужасает своей громадой, высотные темно-серые дома прогрызают своды гигантских пещер вертикально, от дна до самого потолка, но только вертикальные и закрепленные у самого свода заводы имеют вентиляционные выходы на поверхность, дабы воздух в пещерах не выгорал за считанные часы. Здесь не бывает солнечного света, но на стенах пляшут огни флюоресцентных красок, граффити и трубопроводов с ярко окрашенными жидкостями. Часть из них — питательные составы с заводов, часть — топливные смеси, некоторые — газопроводы с неоном. На отшлифованном камне краска, препятствующая образованию конденсата, но обязательно не нанесенная ровным бездушным слоем, а выведенная сотню с лишним лет назад чьими-то заботливыми руками в целый сине-рыжий космический эпос. Проходя возле обновляемых время от времени рисунков, я не могу не зацепиться за них взглядом. Россыпь звезд и планет, поблескивающих от взвеси металлической пыли, вместо орбиты они имеют одну золотистую нитку на всех. Что это значит? Почему это нарисовали именно так? Нужно было провести у свода пещеры месяцы, чтобы изобразить все таким образом, планеты то и дело кажутся участниками молчаливого танца, медленного вращения. А от тусклого солнца посередине исходит плавное свечение — его инкрустировали местными голубыми минералами шатакитами. Миллионами тонких полупрозрачных острых пластинок. Вручную. Если взглянуть на толпу, через которую я уверенно продираюсь в сторону мастерских, можно увидеть странное разнообразие аугментаций. Металлические уши, импланты глаз, замененные конечности с дополнительными приводами на скорость или силу движения, замененные позвонки, связки, зубы… Люди по достоинству оценили возможность изменить тело под собственный стиль жизни, отчего в толпе все сложнее найти одинаковые лица. Но я вижу. Могу даже вычислить номера. Стоит пройтись переулками, так будет куда быстрее. Узкие улочки, в которые никогда не суется полиция (попросту не помещается в силу повсеместных мышечных аугментаций), насквозь пропахли дикой смесью алкоголя, мочи и кислот. Иногда во все это вмешивается нежный аромат духов, делая амбре еще более невыносимым. Под ногами хронически шуршит мусор, из окон-лазеек орет музыка, в конце проулка шуршат карзы. Вы никогда не слышали о таких? Представьте себе крысу с крыльями. Этакая помесь грызуна и вороны. Морда вроде с зубами, но нос местной эволюцией любовно превращен в клюв, которым можно с одинаковым успехом долбить как орехи, так и черепа. Приходится переступать через дерущихся карзов, миновать пьяного вдрызг грузчего со съемными имплантами экзоскелета. В дружеском (возможно) порыве он пытается меня обнять, размазывая слюни и сопли по вороту кожаной куртки, но резко отстраняется и что-то невнятно бурчит, когда я ловко выворачиваюсь и продолжаю путь, как ни в чем не бывало. Там, впереди, в темноте и слякоти, я слышу, как играет акустическая гитара. Неторопливый перебор струн и тихое нежное напевание ведут меня, как маяк, через вечную полутьму и скрежет металла в соседних мастерских. На задворках всегда шумно, жарко и нечем дышать, под ногами чавкает смесь из грязи, железной стружки, сигаретного пепла и недоеденной кем-то булки. Какая расточительность. Но песня ведет меня вперед, заставляя обо всем этом забывать раз за разом. Пока перед моим лицом не оказывается дверь. Здесь музыка всегда стихает. Старая дверь заброшенной мастерской, на покрытии остались рытвины от ножа, а на замке — царапины от ключа, который никак не получалось вставить. Я молча стою и жду. Секунд двадцать или тридцать — никогда не считаю. Не считаю нужным. — Это ты? — голос, мерно разбавленный металлом, обращен ко мне из недр мастерской. Света в ней нет. Но я-то знаю — включена керосиновая лампа и свечи в самом конце, в единственной жилой комнате без окон. — Да. Замок щелкает раз, второй, пятый. Дверь открывается, приглашая меня в вязкий сумрак полузаброшенного здания. Мне не привыкать, я вижу силуэты мебели, ставлю на стол пакеты с покупками и вручную закрываю дверь на все замки последовательно. Чтобы наверняка. Все равно самый крепкий замок здесь — я сам. Она молчит. Наблюдает издалека, как я ставлю на стол чашки, включаю кофейник, прикрывая ладонью огонек лампы, хотя окна и без этого забиты плотной фанерой. В мастерской душно, но теплее, чем везде, а на кухне царствует облако пыли, почему-то пахнущее персиками и маслом. В вымытом начисто блюдце — маленькое пирожное из соевого шоколада и белой ягоды. В одной чашке горячий терпкий кофе, а в другой — сероватый концентрат, пахнущий бензолом. Нетрудно угадать, где чье. Только когда я сажусь на край ее кровати, Ландрия расцветает. Нетерпеливо хватается за чашку тонкими зябкими пальцами, не страшась обжечь. И зря, вот уже шипит и протягивает мне ее обратно, чтобы руки остудить о металлическую кромку постели. — Как прошел день? — я как раз ставлю чашку на придвинутый к кровати стул, предварительно протертый от пыли. Меня не было три дня. Она сделала это сама. Есть некоторый прогресс. — Я смогла выточить несколько деталей, но только те, которые можно обработать без станка. — Она мягко улыбается, ложечкой выковыривая ягодное желе из слоев шоколадного теста. — Там на столе, взгляни. Подбавляю огонь в лампе. Детали и правда мелкие, но видно, что руки ее помнят свое дело, пусть глаза теперь бесполезны. Эти детали используются для аугментации связок, как и много лет назад, они сделаны идеально чисто, даже отшлифованы вручную. Я взялся за ее бледную мягкую ладонь и вгляделся, обнаруживая, что и ждал — на пальцах срезы, мозоли, ногти поломаны и порваны инструментами. — Ландрия, может, все же… — Я создала тебя, Румус. Создам и новые глаза для себя. Тебе не нужно убиваться на работе, чтобы починить собственного мастера. — Я с безмолвным отчаянием вижу, как выпрямляются ее плечи, как возвращается в голос прежний металл. Мастер, который был известен многим корпоратам своими высококлассными работами в тонких имплантах и искусственном интеллекте, в ее штате было полтора десятка учеников и работа кипела целыми днями. Мне страшно снова видеть эту решительность и храбрость на ее осунувшемся бледном лице, в ослепших, закрытых сизой пленкой бесполезных глазах. Когда-то они были зелеными. Кислота изуродовала все ее лицо и сильную красоту, а нож лишил нежного голоса, оставив в нем навсегда звон вторичных, наспех припаянных аугментатов. Поврежденные мышцы и связки рук не позволяли делать даже малейшие тонкие движения пальцев, которые так нужны в ее ювелирной работе. Она не хотела вернуть себе изящность или имя. Она хотела просто мастерить, как тогда, несмотря на то что именно качество работы и слава мастера привели ее к краху. Всех учеников Ландрии подкупили две противоборствующие корпорации, а ее, отказавшуюся работать на кого-то кроме себя, перемололо жерновами их стычки, превратив в уродливую тень былого величия. О ней хотели забыть, выбросить, как мусор или гнилой товар. Сейчас, глядя в это посеревшее лицо, я не могу удалить воспоминания о тех страшных днях, когда сначала с трудом отыскал ее в сугробах у ворот Верда, облитую кислотой и изуродованную, а потом дважды вынимал из петли, после очередной безуспешной попытки заставить руки работать. Сейчас… она просто ест пирожное. Просто говорит. И видя ее ледяную решимость, я должен, согласно алгоритмам, испытывать радость, но пока о том, что Ландрия жива, почти никто не знает. А если узнают? — Нужно. — Я подловил на ложечку немного сиропа и вложил ручку в пальцы девушки. — Я думал. Люди не знают, зачем боги их создали и всю жизнь ищут предназначение. Но когда люди стали создавать роботов и андроидов, то всегда давали и поясняли им назначение, для которого они создавались. Словно хотели подсказать своим богам: «вот так это делается. Взгляните. Это решило бы столько проблем.» Но… — Но я не сделала этого. — Ландрия погрустнела. Согнулись спрятанные под вязанным пледом плечи и слепой взгляд ее устремился к тарелочке. — Мне казалось, так правильнее. Но теперь я не уверена. — Ты дала мне шанс самому решить. И я считаю, что мое предназначение таково, каким я его выполняю. Поэтому — нет. Я заработаю достаточно денег, чтобы мы могли поставить тебе хорошие импланты. И уже потом ты поменяешь их на то, что сочтешь нужным, сделаешь это сама. Хорошо? Она только кивнула. Знает, я не поверю в этот ответ, потому что вижу ее в прямом смысле насквозь. Но, в то же время, зерно мысли и надежды посеяно. Пусть так.

***

В вечном неоновом полумраке, в уличном гуле незасыпающего Верда часто слышится брань. Самая разномастная, многоэтажная, с дополнительными смыслами и сложными конструкциями. Первое время мне не была понятна причина столь яркого девиантного поведения. Да… Многие местные жители происходят из «низов» человеческого общества, вернее, таковыми считались их предки. Но многие впитывают не столько признаки семьи, сколько признаки своего окружения, создавая из единичных возгласов целый хор. Что ж, теперь я — один из голосов этого бранного полчища. Когда на ногу падает тяжелая металлическая балка, будет глупо не следовать данным своих болевых анализаторов и не ругнуться достаточно громко. — Черт! — бригадир поворачивается на мой возглас и хмыкает безразлично в усы. Для него я сосунок, не знавший честного труда, один из бывших подмастерьев, который, в виду плохого качества работ, не нашел себе места в мастерских крупной корпорации. На заводе трубы клепают с такой скоростью, что скоро можно будет равноценно просто добраться по ним как к ядру изрытой Шатахи, так и к краю ее атмосферы, а потому потолок коптят изрядно, что печи, что мои коллеги. Пачки сигарет из местных прилавков разлетаются в первые же часы после открытия. Пока все отходят на перекур или обед, я устраиваюсь в темноте на балке над крышей цеха с бобовым круассаном в руках. Цех прикреплен к стене пещеры Верда, так что я вишу почти под самым сводом и косо слежу за сетью раскинувшихся далеко внизу под ногами переулков и улиц. В них множество вывесок, лавки светят на щедро промоченную пивом брусчатку, так что даже человеческим взглядом все видно неплохо, что уж говорить про мой. Бойкая торговля неизбывно жужжит, воздух пропах смолами, перегоревшим маслом, подкисшими грибами. Трущобы всегда контрастируют с гладким эфесом богатого центра, где в обсидиановой кромке отполированных стен зданий видно окно дома через две улицы напротив, а здесь… Все по мелочи. Мутно. Спешно. Шуршат карзы, бабка со стертыми зубными имплантами, плюя табаком, доказывает продавщице право на льготы, мимо торговых рядов и расцвеченных тканью палаток в тень переулков бегут чьи-то дети, видимо, кто-то из них украл финтифлюшку из кафетерия. Эта живость интересует, но и занимает своей противоречивостью, ведь напыщенные фасады и богатый лоск центра создавались для созерцания красоты, а куда больше и дольше внимание захватывает россыпь таких вот мелочей. На фоне громад высотных зданий и «антигравитационных» башен, на фоне змеящегося огонька монорельса, вечно снующих из стороны в сторону автобусов, машин, моноциклов и гиродрайвов крохотная детская беготня кажется лишним нолем в непроницаемой громаде кода. Интересно, имеет ли она такое же весомое на самом деле значение. Если перебрать архивированные записи, я мало чем отличаюсь от людей. Вот и сейчас, наблюдая за ворующими детьми, я провожу перед глазами незримым шрифтом сводку данных из украденного прошлым вечером чипа. Он оказался для меня бесполезным, всего лишь боевая модификация охранников у ворот города, включающая обновленные протоколы действия при встрече с «верхами». Тот, кому предназначался этот чип, немало удивится полной выкладке рецептов с бледными поганками вместо автоматически срабатывающей стрельбы на поражение. После того, как единожды я побывал снаружи, за воротами города, мне стало интересно: почему законами Верда жителям напрямую запрещено контактировать с поверхностью? Время от времени туда уходят молодые люди, иногда туда выкидывают кого-то, от кого хотят избавиться. Судя по протоколам, там тоже построены города и корпорации даже ведут с ними торговлю. А еще снаружи очень… странно. Белый снег. Все белым бело и искрится без использования специального светового оборудования. И острый, как лезвие, холод, проникающий глубоко внутрь мягкого человеческого тела. Круассан сегодня останется нетронутым. Лежит рядом со мной, печальный и остывший, но нет зрителей — значит, нет необходимости давиться тем, что я не усвою без использования дополнительных ресурсов. Если вернусь сегодня в мастерскую Ландрии, угощу ее. В ухо стучится вибрация заводского комма. Подняв взгляд, я обнаружил напротив, метрах в пятнадцати и на метра два выше меня еще одну полку, крыша столовского блока. Там сидит рабочий, который устроился неделю назад. Черная куртка, в меру драная, без символики какой-либо банды или корпорации, свежие чистые черные брюки из крепкой парусины, металлические набивки на краях ткани, кожаные перчатки без пальцев, вместо распространенных царапанных шипов на костяшках — закругленные бляшки. Где-то внизу стрельба. Он отвлекся, выключил звонок, вибрация оборвалась, а в системе повисло уведомление о пропущенном вызове. В слабо освещенном припотолочье лицо мужчины видно плохо, но анализ собранных данных говорит о том, что это Криг, один из бывших подручных Ландрии. Все системы планирования сигналят о необходимости уходить из поля зрения, прикинуться, будто звонок я пропустил и вообще он ошибся. Большого труда стоило устроиться на завод по подделанным документам, большого труда стоило изначально все сделать и украсть для качественной подделки. У меня осталась часть изначальных лицевых панелей и шатакитовые глаза. Если он меня узнает, возможно несколько неблагоприятных исходов, опасность может угрожать и Ландрии, для которой я все это затеял. Никто не должен был узнать во мне «того самого андроида», поскольку это даст им шанс думать, что моя хозяйка жива. А ведь я устроился сюда, потому что не мог пойти на работу для андроидов — там считывается идентификационный глазной код с радужки. Надо идти. Но… я делаю строго наоборот. — Криг, ты ли это? — я взмахиваю рукой, привлекая его внимание. И вижу в глазных имплантах ожидаемый синий отблеск контрольной панели. Он наблюдает за перестрелкой, возможно даже курирует ее сверху через аугментат одного из подчиненных. Может, если отвлеку, дети успеют уйти из поля сканирования? Пока он поднимает лицо, вспоминаю — сам ведь мне звонил, значит была какая-то мысль. Но, видимо, рабочий момент, а не узнавание. Он тратит несколько миллисекунд на то, чтобы выцепить мое лицо в темноте, а я тем временем взламываю самый нижний файрволл, до которого только могу дотянуться. По камерам выходит, что дети украли нечто настолько ценное, что их пытаются выловить всеми способами, даже стреляют в открытую из огнестрела выше по улице. — Хм? — Сразу не узнает. Зато по взлому проходит новая сетка данных: он служит в охране северных ворот, руководитель взвода, на данный момент они преследуют преступников, укравших предмет, незаконно попавший с поверхности. Процессор. Почему дети украли процессор? И почему Криг тогда устроился на завод, если продолжает заниматься этой работой? Резонно предположить несколько рабочих вариантов. Но он отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Не похоже, чтобы отвлечение сильно помешало его планам. Мне некогда со всем этим разбираться. Ему тоже. Поднявшись на ноги, я подбираю круассан и бережно заматываю в целофан, затем прячу в карман куртки. После рабочих часов согрею об плавильню и принесу Ландрии. Простому грузчику не должно быть дело до того, что происходит внизу. Сщелкнув потрепанную кислую сигарету под мысок сапога, я растер ее и скинул куда-то вниз на громкую улицу. Криг больше не обращает на меня внимание, увлеченный гонкой своих подчиненных, судя по проценту выработки адреналина и эндорфина, а также по температуре крови, он занимается этим действительно с удовольствием. Чего я про себя и разгрузку труб сказать не могу. Да и какое у меня может быть удовольствие? Эмулированное? Анализ архивов дает схему всех случаев эмуляции радости или иных оттеночных вариаций этого чувства. Все они были весьма давно, в основном тогда, когда Ландрия была главным мастером, когда первый раз включила меня. А последние — когда она сказала, что хочет жить и когда первый раз нормально поела. Надо вернуться в цех. Трубы сами себя не разгрузят. Однако, мне не стоит показывать людям, что разгрузка не стоит физических усилий для такого, как я. В обществе Верда достаточно спокойно относятся к андроидам, у нас есть работа и зарплата, но у меня попытаются найти хозяина, а он только один. Только вот она меня не регистрировала. Поэтому я выбрал завод, на котором не работает пропускной сканер. Здесь просто нечего украсть, да и, как им кажется, никому не понадобится проникнуть сюда незаконно. Сотрудников, итак, затаскивают на рабочую смену с трудом. Фоновый просмотр архивированных записей скрашивает для меня последующие часы работы.

***

После смены основная часть состава, не сговариваясь, поперла в бар. Среди них был и Криг, который без особого старания выполнял свою роль, все больше отвлекаясь на записи взвода о результатах погони. Хотя, со стороны это мало заметно. Пришлось проникнуть в систему, чтобы видеть отчеты. — Мус, может, и ты с нами? — один из рабочих хлопнул меня по плечу. Рука тяжелая, но человеческая, не замененная. Нет денег. — В бар то, на девочек пооблизываешься, а может и на мужиков, карз тебя знает. Обмоем твой рабочий срок, что ли. Обычно юнцы вроде тебя у нас пол дня работают, ха! Я рассчитывал сегодня вернуться в мастерскую к поздней ночи, так что времени действительно хватало. Вероятность негативных событий присутствовала по всем направлениям, но согласиться, пусть и не изображая большой энтузиазм, пока выходило самым оптимальным решением. Дорога к бару лежала через узкий торговый проулок. Приходилось протискиваться за коллегами по цеху через пластиковые разграничители, за ними прятался запах пряной грибной лапши и усталые работяги, отвернувшиеся от всех на узких круглых стульчиках, прихлебывающие вязкий соленый бульон. Чуть выше над навесами лавочек и забегаловок танцевали голографические голые манекенщицы, их внешность ощутимо разнилась. В зависимости от корпорации это могли быть светлые или темные волосы, круглые или миндалевидные глаза, разный цвет кожи и даже манера танца. Но все они имели невидимые аугментации, которые выдавали только глаза и цвет волос синтетических оттенков. Иногда — странные оттенки кожи, вроде розовой флюоресценции. По моему плечу пробежались чьи-то пальцы. В фотографическом отсеке памяти мгновенно отпечатались длинные металлические ногти с ярким этническим орнаментом на алом лаке. — Милый парнишка. Может, останешься с нами? Мы берем немного. — я шел позади всех и мой корпус буквально облепили вечерние пташки. Однако, стоило одной из них коснуться открытого участка кожи на шее, как девушки заметно стушевались и исчезли в толпе также быстро, как и образовались. Модель «оса». Старая, привезенная еще первыми колонистами, это один ИИ, разделенный на три тела. Мог бы найти применение в самых разных сферах, но наибольшую популярность снискал в индустрии сексуальных развлечений и отдыха. Такими они оказались и здесь, как и многие другие пташки, Осы находятся в статусе официальных удовлетворительниц и получают за это гонорар. Андроидам ведь нужно на что-то покупать питательный концентрат и менять детали. Но я их, конечно, не интересовал. Обмен данных занял менее миллисекунды и результат сокращался до «мы не знаем, почему ты скрываешься, но удачного тебе дела». В баре все оказалось куда неприятнее. Я проверял уличные камеры, пока мои легкие запускали автоматическую очистку от табачного дыма. Никотин тугой каплей стекал по трахее и нивелировался где-то в районе бифуркации, но сигарету так быстро не выпустишь из зубов. Особенно когда на твоих коленях сидит полногрудая женщина в одних только стрингах и рассказывает всем за столом, какой ты «красивый зайчик». Коллеги уже пьяны на 50% выдержки и, смеясь, поддакивают, только Криг кривится, но вижу, не узнает. Да и выпил порядком. Считается, что алкоголь расслабляет, но я вижу, как трясутся сосуды у людей при сокращении мускулов грудного отдела. Все они усталые и здоровый сон принес бы куда больше пользы. В баре сегодня людно, дым клубится под потолком, окрашиваясь под световыми пушками в розовый, синий и зеленый. Многие курят что-то потяжелее, из кабинки по соседству уже доносятся приглушенные толстым затененным пластиком стоны, а на приподнятой над залом сцене вяло танцуют гости и две официантки, чье тело закрывают только несколько глянцевых омнипластиковых треугольников с пару пальцев шириной. По камерам видно, что на улице все спокойно, на той, где находится мастерская Ландрии, сегодня и вовсе пусто, ни единой живой души. Я знаю, что многие люди были бы рады тому, как горячие мягкие губы женщины касаются шеи, а сильные руки с программой массажа проводят атаку над «забитыми» плечами, но порой мой взгляд останавливается, вновь изучая запись и архивы. Коллеги смотрят недоумевающе, но только до той поры, пока подозванная мной на помощь по внутреннему комму официантка-андроид не принимается занимать их внимание свежей порцией танца на столе. Прилипшую намертво к моим плечам стриптизершу приходится отдирать добрым словом и чаевыми, поскольку она то человек и прямую коммуникацию не слышит. Острые каблуки скидывают на пол просыпанные из стаканов кубики льда. В них звенит музыка, бушующее, как пульс, электро, замешанное с очень старым роком. Лаковые туфли ловят блики света, рука работяги ложится на круглое подогретое бедро, но танец продолжается, он завораживает плавностью движений и вызовом, сразу же переходящим в резкую уворотливость и недоступность, когда кто-то прикасается или подходит слишком близко. Что-то не так. На той улице всегда есть хоть кто-то, даже если это старый вор, лежащий в луже у канавы и высасывающий остатки пива из плесневелой плошки. Дверь… На ней плохо видно царапины. Карзов тоже нет. — Простите. — Я соблюдал протокол вежливости, но на мгновение глаза мои блеснули. — Я должен сегодня уйти. Спасибо за вечер. Вывалившись на темную влажную улицу, я спешно захлопнул дверь, передавая по комму немного внутренней валюты танцовщицам. Мне приходит ответ, что далее все будет в лучшем виде. Грузчие наверняка поворчат, но алкоголь очень скоро размоет их память на отдельные фрагменты. Спасибо. Ваша поддержка неоценима. Я иду, сохраняя границу между шагом и бегом. На меня озираются и мгновенно забывают, хотя взгляд задерживается чуть дольше, чем по статистике. В пластиковом окне по дороге бегло осматриваю себя. Мои глаза. Они всегда были голубыми, необычными для модели, на основе которой я создан. Любимый цвет Ландрии, шатакит, за которым люди когда-то пролетели сотни космических лет сюда, в холод и пустоту. А сейчас их легче всего сравнить с янтарем. Такой камень присутствовал в базе добываемых на Шатахе минералов, но имел очень необычные свойства, ибо изначально являлся застывшей смолой и часто хранил в себе следы прошлого. Они также блестели и переливались глубоким оранжевым светом, как будто и правда сделаны из этого камня. Не важно. Сейчас эти данные имеют куда менее высокую ценность, чем Ландрия. Я ввалился на знакомую улицу, но в этот раз не было никакой гитары. Первым делом анализатор выцепил приоткрытую дверь и взломанный термитом замок. Я преодолел все расстояние до двери скачками, оттолкнувшись от стены и ступив на землю только у ступеньки. Согласно сканеру, ловушки установлены не были, так что ничто не мешало мне пройти в опустевшую мастерскую. На полу — следы крови, ближе к двери лежит отрезанная женская ладонь в наручнике. Порванные ногти, поджившие царапины от инструментов на подушечках пальцев… Выработка эмуляционных веществ зашкаливает, приходится «вручную» занижать параметры, чтобы преобладающие в смеси фремы не лишали возможности оценивать ситуацию и все ее элементы в полной картине. Дальше в комнате нет ничего живого. Сканер молчит. Только следы затухающего тепла рассыпаны бисером по всей мастерской. Тело Ландрии лежит распластанным по кровати. Голова аккуратно отделена, извлечен позвоночный столб и имплантированные в него псевдонейронные сети. Личный порт доступа тоже вынут и выложен на стол. Все постельное белье в ее крови и компенсирующих жидкостях, все импланты извлечены и выложены на одеяло рядом с конечностями, в которых находились. Я ловлю короткий сигнал. Маяк. Одно единственное сообщение, оставленное во внутренней среде. Взломанная камера и текст: «Ее душа еще жива. Есть ли у тебя душа, чтобы заплатить за ее спасение?» И никаких следов. Только кровь, уже остывающие части тела, которые даже не ловит теплоискатель. И стакан с моим концентратом на столе, рядом с ее разделенной на несколько частей слепой головой. Следы борьбы в царапинах от ногтей по всей комнате, прилепленная фотография улицы к местной камере, густая вязкая слизь, медленно стекающая из крепления импланта на бортик матраса… Я должен был ее охранять и спасти. Но я этого не сделал. Могу ли теперь я зваться андроидом? У меня не было назначения, и я придумал его себе сам. Но даже с этим не справился. Ландрия мертва, мои функции больше ничего не значат, а ее глаза больше ничего не увидят. Но слова прокручиваются в мозговых схемах с упорством карза, выгрызающего выход на волю. В полуночной тьме сухо чиркнула дешевая спичка, алый огонек подпаленного табака вспыхнул и тут же пополз дальше по сигарете в трясущихся губах. «Где мне найти душу?»

***

Видят ли андроиды сны, чтобы представлять в них электроовец? На столе лежит кучка выкуренных до фильтра дешевых сигарет. Система перезагрузилась, нагрузка эмуляционных веществ снизилась под давлением никотиновой токсикации, я тупо и прямо смотрел на оголенную часть человеческого черепа. Передо мной лежит моя хозяйка, разделенная на части, кем-то убитая в мое отсутствие. В кармане затертой заводскими трубами куртки остался глупый бесполезный круассан, который я для нее берег. Нельзя было впадать в эмоциональную кататонию, тогда я пытался сам себя остановить и даже перезапустить, но все регуляционные процессы встречали на своем пути одни и те же ошибки. Неизвестный мне код наводил на вывод: я недавно подвергся взлому. Даже после перезагрузки все команды, которые отвечали за выход из состояния функционирования (поскольку после гибели хозяина при отсутствии следующего владельца я обязан запустить протокол самоуничтожения), ответ получали один и тот же: «//Failed to load resource: amber/started/existence/failure//». На эту же мысль наводил и вид собственной морды в зеркале. Все то, что я привык не замечать: от моей первоначальной внешности оставалось очень малое, по сути, только глаза и пара небольших частей лица, но каким-то образом радужка глаз, технически лишенная такой возможности (так как выполнена из минерала), изменила цвет. В логах никаких следов изменения цвета или взлома извне. Я не мог сделать ничего. Все потерял и даже возможность выполнить последний протокол мне не оставили. Значения были утрачены: этот день, встречи с людьми и андроидами, дети на рынке, все дни до, все слова, произнесенные в теплом полумраке уничтоженной мастерской. Ложечка, лежащая в узкой ладони, искреннее желание жить, зеленые, еще живые глаза, капля сиропа на мягкой девичьей губе с пересекающим ее шрамом. Все это стало пустотой в единый момент, в тот самый, когда я решил согласиться с предложением и пошел в бар. «Остается дождаться…» По улице слышны шаги. Я вновь оглянулся, пока есть время: на пустую голову процесс изучения территории давался гораздо быстрее, на том уровне, на котором должен работать основной исследовательский алгоритм. На полу следы сапог с крупным протектором, размер и формат стопы мужской, давление соответствует росту примерно два метра двенадцать сантиметров. Череп. Там все ясно. Выведен основной порт наружу, чтобы нельзя было его заблокировать, извлечена часть коры. Отсутствует процессор и блок резервной памяти… Согласно протоколу, если есть малейшая вероятность сохранения жизни хозяина, я должен ею воспользоваться и не имею права использовать процесс самоуничтожения. Возможно, поэтому и не смог. Но где мне найти душу, что такое это ваша душа, люди? Откуда ее взять мне, андроиду? Сколько она должна весить, можно ли ее просто воткнуть в софтину, чтобы донести… Куда? По улице к мастерской идут и весьма быстро. Знают, что здесь произошло, не иначе. Изучив характер разрезов на теле и то, как особым ключом извлечены связочные «замки» из суставных локусов, я понял, кого ожидать за распахнутой дверью. «Остается дождаться, когда начнется шторм.» — подумалось мне строчкой из песни, которую я никогда не слышал. Звук шагов и знакомый темп дыхания дали мне имя, я встретил человека, уже поднявшись на ноги и затушив последнюю сигарету об собственную ладонь. Где-то далеко еле слышно играет акустическая гитара. Дверь распахнулась, в прихожую ввалилось несколько ищеек. По телу шуршат броневые жилеты, звенят карабины на разгрузке. Спектакль дополняется узкими листками фонарного света и дроном-ищейкой, который очень быстро загорается по корпусу красными диодами и летит над кровавым следом прямо ко мне. После них зашел и Криг. Он напрямую ввалился в комнату Ландрии и, перешагнув через ее отделенную руку, направился ко мне, глядя в упор. Не видел нужды в обыгрывании роли. — Румус, что же, убил создательницу? Я поднял взгляд, и он отшатнулся. Невольно, раньше, чем сообразил, что делает, просто инстинктивно качнулся назад, пытаясь защититься, хотя и не знал, от чего. Ему известно, что я не имею оружия и боевых программ. — Кто это сделал? — Ты. — А зачем тогда сообщение и что оно значит? Он направил взгляд на контактную точку маяка и считал. Сглотнул. В эмоции замешалось короткое смятение. — Я не знаю. Какой-то бред лаборатории. Им нужна была Ландрия, им нужна была твоя модель для дупликации, вот и все. Двух зайцев одним ударом. Пришлось перебрать слова и раскидать по полочкам, вместе со всем, что значилось до этого. Нужна была Ландрия, но добровольно ее заполучить не вышло, нужна была послушная изобретательница, способная создать андроида своими силами, но… Она ведь была готова умереть, лишь бы не идти в лаборатории корпораций. Моя модель для дупликации. Паззл развернулся до конца и предстал в виде уробороса: Ландрия мертва, но не ее данные, я жив и не могу самоуничтожиться, пока есть хотя бы призрачный шанс, что она все-таки жива. — Зачем спектакль? Понимаю, что разговор существует только потому, что Криг меня знает и помнит. По имени. Внешне уже не узнает и это его весьма сильно напрягает. Остается только голос, но диссонанс сильно задевает инстинкт самосохранения вояки. «Активировать чип автоматического боевого алгоритма?» Занятно, эта команда пронеслась в строке моего функционала и в его вспомогательном протезном ВИ. Но мы оба не стали ее активировать. — Ты думаешь, никто не знал, что ты андроид? Люди все весьма быстро понимали. Но им все равно. Какая разница, если ты с ними живешь, работаешь, ходишь в бар, платишь. Всем было плевать, но теперь уже не будет. Третий заяц. Андроиды будут производиться только под эгидой корпорации, только в полном ее ведении и контроле. Это ведь гораздо безопаснее, не так ли? Я внезапно для себя почувствовал, как обрывается основная перекачивающая катализатор помпа. Вернее, мне так показалось, потому что я был отвратительно жив и цел. По жесту Крига его люди скрутили меня ловчей сетью с магнитами, приспособление как раз для ловли взбесившихся механизмов. Моей наивностью была убита Ландрия, моими руками заложен фундамент куда большей беды для тех, кто идентичен со мной. Говорят, люди боялись, что андроиды будут умнее, чем они, что уничтожат их по ряду относительно логичных причин. Но ведь сотни лет назад андроиды сели за стол переговоров с людьми, уничтожающими родную планету, потому что разговор был менее энергозатратной мерой, чем уничтожение целого вида. Мы можем просчитать многое, но, как и люди, ограничены собственными средствами анализа поступающих данных. Однако, нам не достает человеческой хитрости и умения адаптироваться. Возможно, скоро в Железной коммуне не останется андроидов. Одно удивительно. Наручники с магнитным резонатором сомкнулись на запястьях, а затем, когда их включили, меня пронзила боль. Обычная. Пробирающая через поверхностный пластикожный слой. Анализаторы коротят, а меня через мгновение сваливает с ног неуклюжей пустой куклой, но я продолжаю чувствовать боль, хотя все рецепторы уже должны выключиться. Пол холодный и скользкий, на нем перемешивается кровь Ландрии и мой катализатор, прозрачный и как будто бы пустой. Липкое месиво благостно принимает мою прижатую сапогом Крига скулу, перед выключением я слышу, как жидкость чавкает, как хрустит мой шейный позвонок и натягиваются со скрипом кевларовые связки у ключицы. Первый раз с момента ремонта меня выключают. Но теперь это вызывает страх и осознание голодной темноты, пустоты, за которой ничего нет. Ничего не вернуть. Она мертва. А я отвратительно жив, я все это время ничего не делал, только пытался. Созерцал, определив для себя одну единственную нить поведения и старательно игнорировал все окружающие меня скользкие возможности. Мне ведь предлагали работу хозяева картеля. «Убивать других роботов, охранников, доставлять заказы — тебе же это раз плюнуть, Румус!» Я бы скопил гораздо быстрее, и мы смогли бы уйти из Верда. Всего этого бы не успело случиться. Мог отвлечь Крига от детей и, защитив их взломом всех систем, вернуться домой, чтобы забрать Ландрию и найти другое укрытие. Время совпадает. Ландрия убита чуть позже погони. Криг выполнил данный ему запрос и вернулся на завод, чтобы пройти со мной, но случился бар и ему пришлось задержаться, теперь я вижу эту цепочку. Но вот осталась только пустота и стук раздробленного сервопривода. Пока вдруг перед основным мозговым центром не разворачивается странная смутная картина, постепенно набирающая цвет и краски.

***

Видят ли андроиды сны? Да. Просто они не спят. Я раньше считал, что сон нам неведом, какое-то время думал — мечтаю узнать, что такое сон, картины, которые никогда не видел и не увидишь вживую, места или существа. Дескать, люди одарены таким чудом, как сон и само по себе воображение, полет фантазии… Но Ландрия показала мне, что это не так. Она металась во сне, рыдала, хватала меня за руки до растяжений, скулила, как маленький карз, которого пнули сапогом и сломали крылья. Тогда хотелось отдать ей свой дар пустоты, потому что эти мучения преследовали ее долгое время. До самой смерти во сне она была наедине со своими помножившимися страхами. Если честно, я был готов прекратить функционирование, лишь бы поделиться с ней этой возможностью. Но в итоге все могло оказаться напрасно: я просто прежде не спал. Не видел сны только потому, что мой «сон» был быстрой подзарядкой, не достаточно глубокой. Если бы им не оказалась так нужна Ландрия, если бы ко мне пришли и сказали «будь так добр, сдайся на дупликацию», я бы согласился сам. Для андроида это все равно, что для человека — получить потомство. Из тебя делают что-то очень похожее, ты должен присматривать за новым андроидом первые несколько суток, вводить в курс дела, порционно передавая информацию, чтобы синапсы не пожгло перегрузом и эмуляционной компенсацией. Затем ваши пути расходятся, потому что, скорее всего, у вас разные назначения. И сейчас я вижу все это во сне. Новый андроид, покрытый бледной первичной синтетической кожей, только-только из капсулы. Мужская модель, сделанный единично, точная копия меня старого. Вокруг холодно и достаточно темно, но больше всего место похоже на ангар, в котором стоит много-много техники, в основном грузовой и расшатанной. Взгляд андроида спутанный, пустой, но руки уже тянутся ко мне. Ко мне? Нет. Это женщина, ее белый халат испачкан в капсульном сероватом составе, но она тянет промокшие в слизи руки навстречу андроиду, помогая ему встать ровнее. Стоило мне это осознать, как я оказался со стороны. Где-то в непроницаемой тени сбоку, за одним из траков. Женщина помогла андроиду встать и провела немного за собой, держа за обе руки. Мы наверху, на поверхности. Вот почему так холодно. И сквозь окна в крыше помещения видно звезды. Почти как на фреске в Верде, городе Железной коммуны. Только там все нарисовано слишком крупно, на самом деле звезды больше всего похожи на рассыпанный по столу сахар. — Каково мое назначение? — андроид выпрямляется, подбородок и плечи по струнке. В него загружены строевые и боевые подпрограммы. — Я хочу, чтобы ты придумал его сам. — когда этот теплый и нежный голос звучит, я понимаю, что мои глаза жжет. Это слезы? Так ощущаются слезы? Похоже на тонкие нитки лавы, бегущие по скулам вниз. Я прячусь в темноту, стирая их, но все тщетно. Это Ландрия и я. Это были Ландрия и я. Как я мог забыть, она сама из верхов, пришла в город, чтобы мастерские могли освоить новые приемы обработки металла верхов. Тогда я придумал первое свое назначение — охранять ее, помогать в работе. И когда не справился, система выдала критическую ошибку и стерла многие данные. Но не все. К счастью, не все.

***

Меня подключили к системному ядру, живой мир вспыхнул резко и очень неприятно. Я вывалился из сна наружу, как птенец из яйца, сырой и сутулый. Пришлось быстро выправляться, чтобы соответствовать пустоватому и скучному облику обнуляемого андроида. Системное ядро подключилось и медленно выкачивало из меня основные данные, но почему-то только поверхностно, так не должно быть. — Румус, ты очнулся? — И зачем он меня о чем-то спрашивает? Знает же, что не отвечу. Возможно, проверяет подключение. Это сухой и скрипучий голос начальника лаборатории Вакса. Мы с ним виделись несколько раз, он отчаянно пытался переманить Ландрию к себе, но она не поддавалась ни на лесть, ни на подкуп, ни на сухие угрозы. С точки зрения логики — крайне неразумная мера, но я понимал, что старик просто не дал бы ей вздохнуть и заниматься любимым делом. Корпорации всегда казались Ландрии раковой опухолью на человеческих трудах. А он оказался куда изобретательнее. — Господин Вакса, нам бы взглянуть на него перед дупликацией. Что-то с ним не так. Глаза как будто поменяли. Еще несколько пластин новых, но их вы уже одобрили. — О! — Старик подскочил на кресле. Я слышу, как хрустит газлифт, но глаза у меня пока закрыты, так должно быть из-за подключения системника. Вакса торопливо шаркает, открывает дверь помещения, в котором я нахожусь. Рядом стоит Криг с тяжелым пистолетом, кобура на бедре, а оружие в руке. Он действительно настороже. Еще один охранник — за стеклянной дверью, спиной к нам. — Странно, она бы не стала. И какая активность мозгового эмулятора в последние дни. Хм. Выключи системник, сейчас посмотрим. Он склоняется надо мной. Сканер активен. В правом кармане халата есть корнцанг, стетоскоп, в левом — ручка. Левша. Как только щелкает аналоговый переключатель, в голове становится просторно и легко. Время стягивается в узкую трубку, по которой все мы ползем медленно и неторопливо. Я открыл глаза. Вакса еще не осознал, что я в себе и полностью активен (чего быть не должно), но наблюдаю то, чего не видит и никогда не сможет увидеть он. Две картины одновременно. И просто повторяю за тем, как они разворачиваются на внутренних мониторах «сознания». Это — ближайшее будущее, которое мне уже рассказано красочными обрывками. Молниеносным движением пальцев я выудил ручку из кармана ученого, но ударил справа, а не слева. Прямо в висок, рывком загоняя по самую рукоятку. Там находится его личный порт, весь мозг усилен и черепная коробка титановая, но есть несколько зазоров, которые созданы для подключения к внутренним системам. Только так туда и попасть. А потом, когда стержень достиг контактов, я пустил разряд встроенного в запястье шокера. Вторая картина, которую я видел, уже случилась, но позже. У меня есть еще десять минут, прежде чем я перестану функционировать. Видения смутны, но понимаю, что все так, как должно произойти. И я осознанно иду этим путем, обнаруживая сходства с тем, что мне «привиделось». Откуда все это взялось? Кажется, всегда дремало где-то в незапертом архиве. Это не анализ ситуации. Я просто знаю все наперед. Вакса подает почти на меня, заслоняя от первого выстрела ошеломленного Крига. Его протоколы срабатывают не сразу, импланты не распознают меня как чужого, пока мозг ученого не превращается в горелую овсяную кашу. Он стреляет сразу второй раз, ударяя рукой в дверь, чтобы охранник ее закрыл снаружи, но в Крига с силой прилетает телом Вакса. У меня достаточно мощности, чтобы преодолеть два метра быстрее, чем мертвое тело старика, я с силой выхватываю у мужчины пистолет, вырывая с «мясом» один из имплантированных пальцев. Выстрел в глаз прибивает Крига к стене, но я делаю еще два, потому что знаю, на что он способен с его бронированными пластинами. Пол белоснежного помещения окрашивается в человеческий красный, а на глазах охранника снаружи — только-только прорезается ужас. И это даже с ускоренной выработкой адреналина и дополнительными чипами на ускорение реакции. Он попытался захлопнуть дверь и закрыть на бункерный замок, но я успел поймать границы руками и резко их раздвинуть. Двери надсадно засипели, мои суставы тоже, а охранник открыл стрельбу, сделав мне дыру в корпусе и сквозную через челюсть. Начинается отсчет. Катализатор течет прохладным ручейком по измятой одежде заводского грузчика. Пожертвовав рукой, которую просто отодрало и смяло дверьми при рывке, я увернулся от следующего выстрела и сделал два подряд. Потом еще два, потому что первые попали в бронежилет и только оттолкнули от панели. Последний пришелся ему вплотную в порт. Теперь пистолет бесполезен. В нем нет патронов, да и были здесь только они. Это временно. Чуть меньше девяти минут. К счастью, все что нужно находится в одном помещении. Я прошел метров пятьдесят и уткнулся в ряд стоящих по центру трехметровых капсул. Большинство из них пусты, в нескольких залит питательный раствор, в одной — включен свет и через полупрозрачное стекло видно очертания будущего андроида. В зале пусто. Холодно. Высокий потолок, никаких окон, только темные панели, на которых установлено множество стерильно-белых светильников. В таком нетрудно почувствовать себя одиноким, потому что ты бесконечно мал в пространстве из воздуха и металла. Снаружи гудит Верд, хотя до его центра далековато, мы на окраине, ближе к воротам. Это за ними белые снега, холод, опасность и скорее всего смерть, но все куда лучше, чем то, что я видел здесь. В иступленном беге я остановился, чтобы прижать ладонь к панели. И замер весь. Мир против каждой моей частицы, мир дал мне только боль и отчаяние. И одиночество. Я безумно устал. И сейчас сделаю что-то еще более отвратительное, чем все мои предыдущие проступки. А, может, и самое прекрасное. Хочется заплакать по-человечески, ведь меня разрывают противоречивые чувства и страх, потому как я вот-вот перестану существовать и уже знаю, как. Но, во-первых, у меня нет слезных имплантов, во-вторых, легче не станет. В-третьих, я должен быть спокоен. Комбинация, которую приняла панель, досталась мне из короткого мгновения соприкосновения с записанной визуальной памятью Вакса. Оттуда же досталось и болезненное знание, подтвердившее истинность увиденной мною обрывочной картины ближайшего будущего. Пальцы быстро пробежались по сенсорным клавишам. Я мог бы этого не делать. Нельзя это делать. Это ужасно. Нечестно. Почему? За что? Но предзнаменование говорит правду. В других случаях все будет еще хуже. Так это происходит у людей? Выбор между плохим и ужасным? Так хочется не выбирать совсем… Такой себе день рождения. Код сработал, автоматически открылась верхняя половина капсулы, пока через нижнюю в трубы уходил питательный состав. Новый андроид, с бледной полупрозрачной кожей и тощим телом женской модели, трясясь и озираясь, взялся руками за борта капсулы. Ей это давалось тяжело, не смотря на загруженные основные программы, первые шаги всегда даются трудно. Не помешает помочь. Я протянул уцелевшую ладонь ей навстречу. В изумрудно-зеленых глазах андроида отражался драный, измазанный в катализаторе Румус с янтарного цвета живым взглядом. И, когда ее ладони доверительно смыкаются на моей руке, я почему-то улыбаюсь. Думаю, просто должен улыбнуться. Пусть у нее будет хоть что-то хорошее, когда она все вспомнит и поймет. От короткой необъяснимой радости меня трясет также, как человека бы трясло от рыданий. Перекачка данных начинается при контакте, стараясь делать это достаточно медленно, мысленно хватаюсь за внутренние анализаторы. Утечка колоссальная. Но все в порядке. Время как раз такое, какое должно быть. Осталось две минуты. Она получит перегруз. По спутанному и пространному взгляду я вижу, как срабатывают защитные системы, складывая данные по дальним полкам и архивам. Она успеет получить все, но вот осознать сможет не скоро, возможно даже через несколько недель, получив своеобразный разряд памяти прямо в основной когнитивный центр. Больно, как же это больно. И как одиноко. Лицо Ландрии, сама Ландрия, которую загрузили для использования ее навыков и мастерства в тело андроида. Она получила почти бессмертное тело, но потеряла все, даже полноценную собственную волю. Наверняка это тело имеет блокираторы, которые ей еще придется разыскать. И я потерял ее, а вместе с ней весь мир. Эта Ландрия не узнает меня уже никогда, потому что, даже если я отпечатаюсь в ее визуальной памяти, во мне не осталось ничего старого. Даже глаза совсем другого цвета. Возможно, это к лучшему, память обо мне принесет только боль. Таковым будет мое наказание за оба проваленных назначения. Пустота и забвение. Но от этой мысли и правда стало немного спокойнее. — Каково мое назначение? — мягкий и нежный голос, от которого в архивах всплывает звук акустической гитары и тихий напев под пляшущие у огня тени в одеяле вечных снегов Шатахи. У верхов так принято — разжигать костры посреди города, когда зима совсем сурова, петь песни и танцевать. Радоваться жизни и хватать частички тепла всем вместе. Я имею наглость мечтать. Но уже не для себя. Для нее. — Назначение? Просто жить. — Я улыбаюсь чуть шире. — И делать то, что посчитаешь нужной, Ландрия. Но только не здесь. Снаружи. Найди дорогу домой. /// Critical damage. Critical state of the system. Launch a self-destruct protocol? No. Disconnection. Launch of slow automatic decay processes. /// В зале остались только два андроида, лежащих на холодном железном полу в луже катализатора. Живой и аннулированный.