Неужто клясться днем вчерашним

Не осталось денег на такси. Обшарил все карманы, зимние куртки, Вадькины ботинки - господи, как же непросто обратно запихнуть стельку, когда вытащил, - даже комнаты мелких. Ничего. Ждать Машу? Маша придет неизвестно когда, поехала на рынок, еще десять раз куда-нибудь завернет, да что-то вспомнит, да с кем-то разговорится, а главное - вернется, скорее всего, без копейки. И опаздывать нельзя. Метро? Собрать рюкзак, юбка, конечно, помнется, но и бог с ней - ее еще два часа по полному тарифу мять на месте. Парик он расчешет в ванной. Нет, в ванной он его не расчешет, это же не клуб, где можно переодеться в сортире, и ему уже не двадцать пять, чтоб откалывать такие номера. А главное - его там не ждут. Там ждут Светика, и совершенно никак нельзя показаться там без Светика, в одном натуральном виде. У всех требования. У всех ожидания. У Светика, может быть, тоже ожидания, это почему-то их не волнует. Светику вообще полагается отдельная гримерка. И цветы от поклонников, и зеркало в лампочках, как у Мерелин Монро. Еще Светику не помешала бы денежка, хотя бы на проезд, так что самое время Светику защелкнуть клюв, поумерить аппетиты и собирать барахло. Макдональдс? На Баррикадной был Мандональдс, кажется. Это пять минут ходьбы: можно сказать, ничего. Да и бог с ним, с Макдольдсом, любое заведение с туалетом нам сгодится. Да, переоденемся в кабинке. Такое случается. Даже самые изысканные, самые восхитительные женщины оказываются иногда на грани - нервного срыва. А в какой туалет идти? Женский? Суббота, середина дня, везде будет битком. Шугнут точно, вопрос в том, как шугнут. Крик, скандал, не дай бог - что похуже. Из мужского туалета выходить такой красавицей? Ну, допустим, попроще, и народу в мужском сортире точно меньше, чем в женском, можно подгадать момент. Парик расчесать в кабинке... Половина пятого. Ах ты ебаный ты на хуй. Парик-то он расчешет. Он, может быть, даже загримируется вовремя и толком, хотя это уже мало похоже на правду. Но сейчас-то он практически готов. Это значит, что сейчас надо все смывать. И смывать хорошо, потому что одно дело - Светик, а другое Петруше ехать с накрашенными ресницами из Люберцев до Баррикадной. И других ресниц у него нет, это последние, кстати. Отлично. На ура подготовился. Публика и критики рукоплещут блестящей слаженной работе творческого коллектива. Без пятнадцати. Ну двадцать минут здесь, обходными и вдоль забора, десять - там. В метро он как-нибудь доедет. Не побьют же его, в конце концов? Нет, это не сюда, это типичное не то. Побить-то его не побьют, пусть только полезут - сами отхватят по первое число. Но вид после драки будет совсем не товарный, совсем не для Светика. Это мужчину шрамы украшают, ему что, он кулаками помахал, нос утер, под ноги плюнул и пошел довольный. А если Светик испачкается? А если парик попортится? Сбитые костяшки вообще замаскировать невозможно, а у нее клиентов - две штуки, которые любят в перчатках, и то сейчас один на Гоа. Это все не говоря про личико. И так только-только у Светика уголок рта зажил, после трудовых подвигов, и с ним с одним было мороки больше, чем с полным передвижным солдатским госпиталем. Поймать попутку? Фуру какую-нибудь или ашот-такси? Там отсосать на кольцевой по быстрому, и все при счастье, все довольны, пока-пока и доброго пути. Нет, это уже с отчаянья. Во-первых - опять рот, во-вторых - еще надо бегом найти такого, кому отсос будет за счастье. Светик - конечно, девушка эффектная, чаровница и прелестница, но и здесь есть свои пределы: не угадаешь. Пять часов. Заскучает - плюнет и не впустит, или сам уедет, или вызовет кого-то попроворнее, тут дело момента, тут ежели присралось - то вынь и положь сразу, плавали, знаем. Смазка - есть, резинки - есть, чистое белье и колготки - есть, краска собрана, наручники у него свои. Положа руку на сердце, лучше было бы, если бы ехала Светик на шоу или на крупные блядки. Чтоб перья-блестки-платформы - или красная юбочка, рыжий парик. Ну покричали бы вслед. Ну докопался бы кто-нибудь: и то вряд ли. Но это было бы посмелее, понаглей, а главное - это была бы игра, было бы, чем заслониться. Совсем другое дело - сегодня. Сегодня Светик едет хорошей девочкой. На свиданье так можно идти. Так можно идти учить детишек музыке, можно лирично собирать листики в осеннем парке Горького и грезить о любви. На такое чудо взглянешь, можешь смело думать, что все всерьез, что тут большая женская судьба, что трогательно, честно, уязвимо, и вот тут - как не переебать нашей Светочке, тут все возможно, от зажиманий в переходе и дроча в метро до пивной бутылки в соседнем дворе. Без паники. В конце концов, бывало и такое, чтобы мы ездили по городу среди бела дня, да, и в кафе завтракали, и юбочки выбирали, когда номер обкатывали, и даже как-то раз Светик у нас забирала Томку из школы, но это больше с истерики, это были печальные дни грозы нашей душевной, однако же никто и ничего там не просек. Ведь не просек. Но было это, солнышко, аж шесть лет назад. И года два уже прошло с тех пор, как мы порхали по городу, и клиентов подснимали в баре, и минуты нежного свидания у нас были в приличных местах. И бог с тем, что мир вокруг нас такой злой, хрупкий цветок нашей души как-нибудь сквозь это все прорастет. Но вот пальчики у нас грубеют, толстеют даже - чего уж там. Рожица опухает. Скоро морщинки пойдут, беда-беда. Это все не говоря про талию. И тут вопрос - не в минуту страсти, не в интимной полутьме, не, простите, с членом во рту: сойдем ли мы еще за девушку, легкую, чистую, или все уже ясно, все уже на виду, и незачем себя обманывать? Пять пятнадцать. Философия потом, берем бахилы, чешем по говнищу до самого метро, там выкидываем - и бегом, по асфальту каблучки. А, да. Надо взять книжку. Томик Блока, чтоб никаких, и опять же - тень на лице. Так, в шелках и туманах, проскочим. Началось совсем хорошо: руки в кармашках, легкое пальтишко, локоны разлетелись, жопа в мыле - так что даже если кто-то как-то посмотрел, Светик не заметила. Проездной купил в автомате. На Жулебино садимся, открываем книжечку, поправляем кудряшки. Коленки вместе, носочки вместе, юбочка разглажена, покой и благолепие. "И тихонько молится, Приподняв свою шляпу, За стебель, что клонится, За больную звериную лапу, И за римского папу". Так до самого кольца, и очень хорошо. На всякий случай, пишем смс-ку: "Лечу к тебе, мой ангел". Отказать. Неизвестно, какой на сегодня сценарий, незачем еще до встречи рушить под ним фундамент. Отправляем готовое фото: удивленно приоткрытый рот, розовое нежное "о", влажный кончик языка, ласковый блеск, крупный план, благо, на губах сегодня та же краска. Убираем телефон - и пожалуйста. В проходе - старушка с рюкзаком, вошла еще на Таганке. Так ни одна блядина места и не уступила. И не уступит, тут оглядывайся не оглядывайся - все понятно, надо вставать. Встаем. На всякий случай, одергиваем юбку. Глазами в книжку, в книжечку глазами. Бабушка благодарит, улыбаемся бабушке. Опять глазами в книжку. Тут ехать всего ничего, минут десять. Держимся за поручень, крепко держимся, на соседа не заваливаемся, грудь у нас крепко прилажена, но проверять не надо. И пока паровозик чух-чух, голубой вагон качается, становится как-то не по себе. Подтекает смазка. Не сильно, даже через белье не протечет, не то, что через юбку, но щекотно, и когда он меняет позу, переставляет ноги, между ягодиц - скользко, трусики влажные, поезд замирает в туннеле, затем снова трогается, и поток воздуха из открытого окошка приподнимает подол. Приподнимает. Юбка плотная, грамотно скроена, сам делал, сам шил, она не задерется, но легкий ветер оплетает ноги, касается кожи, словно чужое близкое дыхание, и собственный вздох замирает в груди. Вот что значит - выдумка и смена обстановки. Вот что значит - работа по сердцу. Прокатился с ветерком, и уже стояк. - Девушка! Твою мать. - Девушка? Рука на плече. Хуже, чем не сбрасывать, - только сразу сбросить. Слюна в лицо. Перекрикивает шум колес. - А что вы читаете? Мужик, иди своей дорогой. О, и девчонка рядышком. И улыбаемся. И чего вам надо, пионеры? - Стихи, дорогой. Он губу кусал? Во рту вкус блеска, значит точно кусал. И что с того? У него романтическое переживание было, катарсис, поэзия серебряного века, как-никак. А больше, вроде, докопаться не к чему. Парик поехал? Вряд ли. Не смотрится все-таки? Просто не смотрится, растерялась девичья прелесть по подмосковным дачам? - А что за стихи? Баррикадная. - Так уж. Пока-пока, милый. Можно было не подмигивать, можно было даже плечиком не пожимать, не надо так нервничать, ну да бог с ним. Выпархиваем. Литературоведы, мать их. Нам что надо - нам надо глянуть на себя в зеркальце. В зеркальце все в порядке. Подкрасить губку нам надо, а то мы все съели. Порядок, на воздух. Чоп-чоп, цок-цок, по адресу. У домофона приходится ждать. Конечно, можно позвонить ему, чтобы открыл, но телефон всегда портит игру. Любой намек на договоренность, на деловую сторону вещей разрушает фантазию: как будто рейки с проволокой торчат из декорации. Ну что ты, посрать ушел, что ли? Второй раз на домофоне кончается вызов. Подходят мама с ребенком: комбинезон, шажки неуверенные, но торжественные, как у космонавта. Мама дергает малыша за ручку. Он запрыгивает на крыльцо. Они сейчас разденутся с прогулки, пойдут на кухню пить фруктовый сок, а потом смотреть мультики. А где-нибудь под ними Светик будет выполнять свою обычную программу. А какие-нибудь еще соседи - делать новых детей. А старушка на первом этаже будет угадывать ответы в "Своей игре", а ребята сверху - играть в приставку, и, может, по особому случаю или без случая, их мама сегодня как следует порадует их папу, а может быть - и нет. И так, в общем, всегда, обычные дела - вокруг не самых обычных дел, и необычные дела - обычнее всех прочих, и запах супа в ванной, где расставлены свечи и мыльная вода стекает по коже, и кошки на карнизе, сигнализация во дворе, телефонные звонки, квитанции за свет, детские крики на лестнице и с площадки, и вот это вот все собирается одной волной, в раз окатывает и отрезвляет, но потом чувствуешь, что внутри тебя сохранилось и растет волнение, ожидание, желание, и люди за стеной, теплый запах штукатурки в подъезде, шум в трубах, реклама по телевизору, все это остается, как всегда, все, кроме тебя, и от этого выпадения, от контраста, от мгновения, когда в привычный мир просачивается тот, другой, и они соприкасаются внутри тебя, теряешь голову. Ключ нашла. Вот спасибо, солнышко. Проходите, молодой человек, дверку держим. Четвертый этаж, квартира восемьдесят два. Открыто, что вы говорите. Поправляет кудри. Сумочку берет двумя руками, поднимает к груди. Светик проскальзывает в квартиру тихонько, как мышка. Опущены ресницы. У Светика горят щеки, Светик в моменте. Ему не до момента, он думает, что если клиент там не один, то они разворачиваются и уезжают к чертовой матери, еще не хватало. За открытой дверью - всегда проблемы. Слава богу, квартира просторная, и Светик за спиной дверей в другие комнаты не оставляет, а то все это может плохо кончиться. И нет, не будет он за собой захлопывать, держи карман шире. Как сердцем чувствовал, что выезд не задастся. Дверь хлопает. Светик шарахается. Понеслась моча по трубам. Клиент стоит в прихожей. Из шкафа вышел, что ли? Ну точно, из шкафа. И рожа какая довольная. Тебе удобно было, милый? - Вы... вы меня напугали. Светик отводит глаза, кончиками пальцев касается горла. Задерживает руку на верхней пуговице пальто. Годится? Ну и славно. - А мне так жаль. Я опоздала. Вы ведь, простите меня? Правда? Клиент смеется. Вообще, голова у него работает, примерно как у них. Он умом понимает, что это все спектакль - вообще все, и как он разденется, и шлепки кожи о кожу, и стоны-вздохи, и что они скажут друг другу, и деньги, которыми он в Светика кинет. Но он звонит, каждый раз. Это раньше у него случалось раз в полгода, а теперь - чуть ли не раз в два месяца. Какая-то совсем беда с бабами: устает, что ли. У Светика часто такие клиенты, но этот немножко честнее. У него вроде клуб свой, девочки в гоу-гоу, кастинги лично. Утомляется. Утомляется. С каждым бывает. От себя, правда, ему посоветовал бы не ебаться, если утомился, а паниковать и Светику звонить - это средство то еще, но, с другой стороны, Светик вам всегда рада, "Так приятно, когда тебя помнят, так приятно. И что чаще, приятно. Значит, я так вам понравилась?". Светик всем рада. Она медленно, робко расстегивает ворот пальто, как будто против воли, через сопротивление. Тянет пуговицу. Потом, решившись, торопливо расстегивает пальто до конца, кидает на пол. Обнимает себя за плечи, как будто уже раздета, как будто прикрывает голую грудь. Хорошо? Хорошо, когда все хорошо. Светик опускается на колени, плавно, не сводя с него глаз. Дышит осторожно, грудь придавлена, глаза влажные, вся в оцепенении - от себя самой, от него, - наклоняется вперед, укладывает перед собой раскрытые ладони, как будто ощупывает пол (пол, кстати, давно не мытый, но Светику не до того) и только потом полным весом опирается на руки, ползет на четвереньках: медленно, неуклюже, как в первый раз. Клиент стоит в одних джинсах, босой, то ли его вообще домофон вынул из кровати, то ли он перед ящиком проторчал весь день. Откидывается на дверь. Смотрит лениво, но лень - показная, показная скука, и это очень хороший знак, это, в общем-то, причина, по которой он звонит Светику, и уже не раз в полгода, а каждые два месяца. Светик несмело поднимает голову. Смотрит большими глазами, снизу вверх. Подбирается ближе, прижимается к его ногам, берет его ладонь и целует костяшку указательного пальца, потом - место, где указательный соединяется с большим. Клиент не сразу, неторопливо опускает ладонь ей на затылок. Собирает ее волосы в кулак. Светик этому движению - всегда послушна, всегда льнет к руке и смотрит тихо, влажно, смотрит бездонно, покоренная чужой силой, чужим напором. Это Петруша думает, как бы не съехал парик, а Светику - что, ей это не парик, ей это родные кудри. Она протягивает руку, задерживает, как будто спрашивая разрешения, потом тянет вниз язычок молнии на джинсах. Расстегивает пуговицу. В ее прикосновениях - правдивое, туманное томление. Пальцы тянутся к его промежности, фарфоровые пальцы робкой девушки. Ее дыхание на его эрекции, когда стягивает трусы за резинку. Светик - не красавица, и далеко. Потом - грудь, вечная беда, профуканные десять тысяч с каждого вызова. Если бы у Светика была своя грудь, свои локоны, за которые можно в волю таскать, кто знает, может, своя талия без корсажа, - тогда бы история была совсем другой, тогда бы это стоило пятнадцать, а не пять, а то и, может быть, все тридцать, тогда случилась бы другая жизнь: но Светик здесь не одна, и как бы ей не хотелось грудь, Пете она ни к чему, Пете нужно его тело обратно по первому требованию, и поэтому вот эти все Петины морщины - Петины, да-да, - вот эта талия, как у коровы, вот эти силиконовые подкладки в лифчике, утяжки, корсеты, парики. Поэтому вот этот милый образ. Светик - учительница русского и литературы, где-нибудь в пятом классе, когда дети еще дети, но лезут под одеяло ночью, не чтобы спрятаться от чудищ в коридоре. Светик - продавщица за лотком с мороженым, и мамина старая подруга, и женщина с соседнего сидения в автобусе. Светик - плоть и кровь, дешевая краска для волос, смех с кухни, сладкие духи, взрослые разговоры, крупная мягкая грудь, крошка от туши под веками, Светик - мечта о женщине, едва проснувшаяся, стыдная, слепая, острая, как никогда после. Светик - стойкий, отчетливый вкус реальности, которая была такой зримой, такой полновесной когда-то, и никогда уже не будет после. Она - та, кого мальчики, вырастая, пытаются заменить красивыми девушками, красивыми по общим соображениям, гладкими и ладными. Она - та, кого красивые девушки должны изобразить, за кого им приходится расплачиваться. Светик - это чистая сексуальность стоптанных туфель, сухих губ, ненатуральных смешков и неумелого флирта. Ежедневного - ежесекундного - предвкушения. Ее часто бьют по щекам: и он ударяет, легко, необязательно, просто чтобы взглянуть, что из этого выйдет. Ее швыряют на стенки, катают по постели. Даже не дели она свое тело с Петей, ее бы ставили раком и драли до визга. Но ей звонят: не переставая. И ее зовут к себе. Ей нечем похвастаться, кроме ее маленького спектакля - спектаклей - кроме шелков и туманов, но в постели шелка и туманы, тряпки с рынка и дешевые духи делают гораздо больше, чем само по себе лицо, само по себе тело, сама по себе техника, и вожделение всегда неуловимо, необъяснимо, чем оно мощнее, тем чудесатее, тем страннее выборы, и пока Светик их чувствует, она даст фору кому угодно, и, видимо, тем и проживем на четвертом десятке. Он размазывает блеск по ее губам. По подбородку. Светик обсасывает его большой палец, но вот это совсем не туда, и - доверчиво, решительно, - Светик ловит его руку, переплетает его пальцы со своими, сжимает, и пока она сосет, жадно и мокро, у него шумит в голове. Когда он начинает отлетать, когда ее рот превращается в просто еще один рот, и его движения становятся расхлябанными, нетерпеливыми, Светик встает и, сбросив туфли, уходит в глубь квартиры. Соображать надо быстро, соображать надо правильно, и лучше бы это делать Пете, потому что Светик, конечно, сообразит, но ему потом с этим жить. Ремень на диване. Здравствуйте, приехали. Ну все - кто не успел, тот опоздал. Она оглядывается через плечо, ремень лежит в расслабленной руке, тяжелый, с крупной пряжкой. Светик опирается о подлокотник дивана одной рукой, слегка покачивается, готовая, что ее уложат, толкнут вперед. Клиент улыбается. Берется за ремень и долго не забирает. У Светика глаза - мутные, сами закрываются, переполненный сосуд, воздушный шарик, отпусти веревочку - и взлетит на небо, он, наконец, тянет ремень из ее мягких пальцев, а ее не трогает, и Светик тихо выдыхает, не знает, как отвести от него взгляд, ложится сама, тянет спину и поднимает юбку: одновременно трепетно и щедро. Сначала он все делает неправильно - ремень надо согнуть, ну кто ж так бьет? Потом, видимо, что-то такое вспоминает, и Светик вскрикивает, она хорошо кричит, свободно, настойчиво, но не слишком честно, не так, чтобы заставить его остановиться. Он входит в азарт. Слезы брызгают из глаз, губа закушена, и тело методично вздрагивает, за секунду до того, как он опускает ремень. С крика - на жалобные, просительные вздохи. Тушь течет, и когда Светик оборачивается - рот открыт, губы двигаются, раз, другой, но ничего не идет наружу, озноб от слез, приподнятые бедра, мольба, опаска, любопытство, и он рвет на ней колготки, он швыряет ее вперед, топит лицом в диванную подушку, подхватывает ее ноги, Светик вслепую извивается, поворачивается в его руках, лихорадочная возня, Петя чувствует: вошел без резинки. И откуда вы все такие беретесь? Ладно, вам на всех насрать, вам никого не жалко. А себя-то, любимых, - тоже нет? Он что, один у нее, что ли? Всемирный мужской спорт, вне времен и контекстов: засунуть без презерватива, успеть пробить, что называется, штрафной, сколько хитрости, сколько настойчивости, сколько ослиной упертости - только чтобы загнать в живое мясо, сделать не так, как она хочет, не так, как надо, а по-своему, отыграть, победить, и там сразу второе очко, чемпионский разряд: кончить, под обещания, мол, вовремя выну, да я не обижу, да ты не волнуйся, да ты что, не веришь? Простое тихое счастье: содрать с девчонки то, что хотела придержать, взять с нее до конца, хотя вроде уже все отдано, наебать как следует, наебать в последнем, пускай поплачет, курочка. Полет души. Ну полетай, полетай. Опять анализы, опять проверки, КВД, ВИЧ центр в подмосковье, не известно, кто, кого и чем еще наградит, Светик проверялась месяц назад, вроде, у нее на лице написано, что в группе риска, но жизнь нас что-то ничему не учит, и это за пять сраных тысяч, и если не дай бог - пусть оплачивает счета, мудила. А Светик стонет, Светик стискивает его руками и ногами, Светик царапает ему спину и сжимает его в себе, он разошелся, вколачивает ее в диван, она откидывает голову, гримаса боли на ее лице - уже не просьба о защите, а знак искренности, знак качества, прямое доказательство, что это все на самом деле, что это не притворство - и что она не остановится, хотя боль настоящая. Он добавляет, сильнее, глубже, Светик скользит по нему, опрокидывает его вниз, забирается ему на бедра, он жмет ее грудь, и это силикон в лифчике, но не для Светика, нет, и она двигается резче, злее, и он улыбается ей, запыхавшийся, раскатанный по полу, она смеется, не хватает воздуха, он тянет ее к себе, заваливает на бок, последние неконтролируемые, бешенные рывки, его рука под платьем, Светик кончает, поразительно, как много мужчина готов отдать за это подтверждение, за то, что оргазм тут не подделать. Он размазывает сперму по ее рукаву, по ее щеке: не по парику, и на том спасибо, кончить на волосы - это, конечно, аттракцион не плохой, только вычесывать потом эту красоту из парика - дело больно муторное. Кожа горячая, лежат лбом ко лбу, его рука у нее под шеей, и Светик сейчас, должно быть, то еще зрелище, и вот ради этой секунды он и позвал ее к себе, позвал, чтобы потом водить сюда уже вполне понятных девчонок - не "настоящих", Светик тоже настоящая, спасибо большое, - форматных, так мы это назовем, с полной комплектацией. Он напомнил себе, что должен в них искать, обожрался вдоволь - и теперь их ему хватит. Это чувство - как будто он делает что-то, чего делать совсем нельзя (но очень хочется, хочется тем сильнее, чем крепче запрет), отвращение, брезгливость, маленькая смерть в груди, похоть, невнятный, но незаглушимый голос тела, жадность, раж, кипение крови, болезненная легкость, когда уже все не важно, все остальное - не на самом деле, другой мир, другой мир - в чужом теле, сквозь него. От пота щиплет глаза, рука затекла, между ног - влажно и липко, и пора вставать прежде, чем встал он, потому что после того, как клиент заплатит, пора выметаться, это простое, не высказанное правило вежливости: если он полез за кошельком, видеть он тебя больше не хочет, и это обратная сторона посещения других миров, когда все заканчивается, дверь захлопывается, и ее подпирают спиной, чтоб ни в коем случае не открылась снова. До следующего раза. Светик коротко и звонко целует его в губы: - Я в душ. Можно ли, не спрашивает, не дай бог что-нибудь ответят. В душе просторно, тихо, Петруша снимает перед зеркалом парик, кладет на край раковины невидимки, потом снимает ресницы. Подкладку у юбки обтирает мокрой ладонью, хорошо бы застирать, но сохнуть будет долго, а сушить феном в чужом доме - это, пожалуй, перебор. Колготки в мусор. Трусики пойдут в карман, что тут сделаешь. Пока-пока, Светик, любимая моя женщина, дай на десять минут покоя, видеть тебя больше не могу. Вода бежит, как в любой другой ванной в любом другом доме, и пот, сперма, смазка - все смывается почти мгновенно, только с краской приходится туго, Петя ждет, пока лицо распарится, пока она стечет. Полощет рот. Намыливает голову. Все, что кажется непоправимым, все, что должно бы менять тебя навсегда, сбрасывается, стирается - за вот такие десять минут, если только ты позволишь. И оказывается, что ничего на свете не попадает глубоко в тебя. Оно лежит на поверхности, на первого ветерка, до первого взмаха метлой, и начинается новый день, и некому поставить тебя на место - потому что и места никакого нет, и даже явные, зримые следы, от которых никуда не деться, легко прикрываются, а кроме того - не надо нервничать, все вовремя отведут от них глаза. Хлопает дверь. Он что, он не заперся? Так, от воды поднялся пар, стенки кабинки должны были запотеть. - Игорюша, солнышко, я не одета, я - одну секунду. Но он подходит, и кладет ладонь на стенку душа, а потом сдвигает дверь в кабинку.