Неужто клясться днем вчерашним

Этой дорогой он добирается домой с рождения. Почти. На третий день выбравшись из роддома, мама села на метро, от метро пошла пешком, отдохнула немного за столиком под навесом - там, где раньше была стоянка грузовиков, а теперь построили мини-торговый центр. Она ничего не заказывала, но входили и выходили шафера, смотрели на одеяльце в ее руках, на голубую ленточку - стиранную голубую ленточку, у которой она заново поджигала истрепавшийся конец в роддоме. Они смотрели на маму, на ее стоптанные каблучки, на ее крупные кудри, и кто-то спросил, как ее зовут, кто-то одернул его - и сам полез вперед, спросил, как зовут Петю. Отличный парень. Вырастет молодцом. А что ж вас муж не встречает? Вадька сказал, что это не их дело, и кому ее встречать, мама знает сама. Жарило солнце, воздух дрожал над дорогой, по виску у мамы бежала капелька пота, и то, что могло кончиться плохо, кончилось хорошо, Вадику предложили мороженого, Вадька ответил: чо он, маленький что ли? Мама дала ему по шее, и он поправился: спасибо большое - но чо он, маленький, что ли? Тогда предложили пива. Мама дала Вадьке по шее еще раз. Мама сказала: как это мило, как это приятно, но - Она хотела сказать: ничего не надо, спасибо большое, - а получилось: дайте ему макарон с мясом. Не было сил готовить, дом был пустой. Петя спал у нее на руках. Вадик сказал ей, очень тихо, нажимая ей на локоть, что есть не хочет, но она тронула его плечо, она, улыбаясь, покачала головой, и ее глаза были закрыты, и смеялись мужчины, которые хотели с ней спать - вообще-то, в теории, - но которые сегодня ничего в виду не имели, ни на что не нацеливались, а просто старались быть с нею получше, старались быть очень милыми, очень приятными, и запомниться ей хорошими людьми, запомниться красивой женщине с ребенком, с голубой ленточкой, в солнечный летний день. Вадька жадно ел и забыл ей оставить. Потом жутко себя виноватил, но - одиннадцать лет, в голове опилки. Он поддерживал ее под руку, как взрослый, когда встали и пошли дальше. Ему тер ботинок, он помалкивал. Этим Вадька гордился. Дорога казалась жутко длинной, но вот показался зеленый забор, забор означал - "скоро дома", и они повернули направо, и прошли мимо больших деревьев, мимо недостроя, мимо соседского дома, и стало видно их крышу за ветками, и Вадик толкнул калитку, и он полез за ключами к маме в карман, а пока он искал, она стояла на пыльном крыльце, держала Петю, и дверь открылась, и она подумала, что все получилось, все получилось - на сегодня, а больше нечего хотеть, и Петя спал два месяца в ящике для овощей, потому что Вадькину кроватку мама давным-давно продала. Эту историю Вадька рассказывал ему сто раз: не считая ящика для овощей, Вадька есть Вадька, он такого не помнит, а если помнит - не трогает. Эти историю он рассказывал всегда одинаково, всегда - не в Петиных словах, добрее, невнятнее, всегда - с пояснениями, всегда - свято веря, что это впервые, смущаясь и спотыкаясь. Вадька рассказывал, и для него эта история значила все на свете. Зеленый забор, большие деревья, недострой, соседский дом, свои ворота, Вадькин пепелац, тропинка, сырая трава - и вот оно, окно кухни. Горит свет. Вроде бы, не ждешь специально: чтобы горел. И, опять же, горит он вечером - почти всегда, не семья, а толпа народу, дома обязательно кто-нибудь крутится. Но вот эта секунда - окно из-за яблони, шаги по тропинке. Желтый свет: они здесь, будут ужинать, - от него тяжелеет в груди, благодарность захлестывает, несоразмерная и стыдная, и ты быстренько вспоминаешь, как же сильно боишься остаться один. Грязное крыльцо. Дверь. - Петя! Машка, с кухни. - Ну вон, пришел уже. А кипишу... Ленька. - Так, ты когда научишься мне тут - ступеньки чинить. Тогда с тебя кипиш будет. Петь, сюда поди... - Петь, ты посмотришь? Тут это, быстро... ну один вариант. Остальные - только проверить, я сделала все... Женька мечется, ищет задачник: сейчас Петю перехватят, сейчас вырвут кусок у птенчика, Женька останется одна-одинешенька со своей алгеброй, и никто, никто не сжалится, никто-никто здесь не любит ее и вообще всем плевать, если завтра ее украдут цыгане. Даже если там, за окном, за калиткой, случится беда. Или в нем самом что-то пойдет не так. Или Светика трое суток будут пускать по кругу в другом конце Москвы. Здесь останется все по-прежнему. И будет гореть свет, будет возня, Томкина скрипка, Женькина алгебра, вечный бег по лестнице, споры, шлепки по рукам, яростный дележ огурцов из банки и кекса прямо с противня, Машкины окрики, гогот у Леньки в комнате, Денискины протесты - не будет он "на кама, ножа, бумажа" сражаться за телевизор, он интеллигентный человек и всех сто раз оповестил, что у него "Призрак в доспехах" в восемь. Их голоса. Наполненный ими воздух. Запах старой краски, и дерева, и жареного лука. Он войдет в Петрушу и займет все место, сколько было. И вытолкнет остальное. Горькую жалость о бедном-бедном себе, вкус чужой смазки и жир на губах, ожоги от ковра на коленях, афиши, на которых то и дело - мелькнет знакомое лицо, его тридцать лет и простую мысль: что больших успехов и больших побед, чем скомканная пятерка на полу и рассеянное похлопыванье по ноющей пояснице, у него уже не будет, никогда. Вадька носится со словом "семья", как будто оно из золота. Петя не носится, Петя помалкивает: и это, в общем-то, к лучшему, потому что никому здесь не надо слушать того, что он мог бы рассказать. - Петь, там Вадя в душе! С работы же, ну. Вадька запер аптечку. Потрясающе. Разуваемся, пальто вешаем - нес в руках, но вроде кровью не заляпал. Парик выкладываем. Светкины тряпки в пакете, их в стирку. Петя объявляет на ходу: - Так, я кроссовки в прихожей оставил. Это мои. Не трогать. Ленька кивает в том смысле, что так - может, и не увел бы, но теперь точно стащит. Петя проходит у него за спиной, протискивается мимо Машки к раковине: ждет, пока Ленька утратит бдительность. Три, два - На тебе леща, Ленечка, держи крепче. Ленька вжимает голову в плечи, совсем, как в детстве. - Маш, я пока шел сюда - околел. Нальешь полстопочки? Ну и отлично, отвлеклась. Моем ручки... - Пе-еть! Не моем ручки. - Ты где это так? Началось в деревне утро. Ленька с видом знатока вглядывается ему в лицо. - Мощно! Ты, мальчик мой, настоящего "мощно", славу богу, ни разу в жизни не видел, а все туда же. - Петь, ну хоть решение посмотри. Женька нашла задачник. - Ты подрался, что ли? Ты цел? Машка хватается - обеими руками. Руки теплые. - Ну я вот решила сюда - а отсюда... Голос у Женьки затухает на середине фразы: поняла, что опять мимо кассы. Прости, родная. - Ох, да е- ешкин кот, сильно как! Петь, крови-то сколько... обо что ж ты... Машка моет его ладонь под краном, причитает: всеобщая мама, знала бы, где и как он ладонь раскроил. - А с кем Петя дрался? - Нормально? Пора завязывать молчанку, а то Ленька, вон, уже напрягся, даже со стула привстал. - Так - цыц! На самом деле, обидно, что "цыц" касается не всех. Томка молчит с тех пор, как он зашел: хотя до того Петя ее голос слышал, с Машкой она разговаривала, то есть это не Томка вся из себя сегодня в печалях, это все больше с Петей она говорить не хочет. - Жень, я потом посмотрю: поедим и сядем, лады? Вот и славненько. Лень, все нормально, там... нормально, короче. Машут - - Том: спасибо, что спросила. У меня все отлично. Рука вовсе и не болит. Ну зачем это? Девчонке семнадцать, но им-то со Светиком - по тридцатке. Она сидит-пялится в пустую тарелку, вон, за стул цепляется обеими руками. У нее драма, у нее переживания. На черта надо ее цеплять? - Машут, прокладка есть прижать? Вадька из ванной выйдет, забинтуюсь. - А чо, у тети Светы своих не ма? Ленька ржет, скотина. От второго леща уворачивается, зато третьего ловит, как заправский рыбак. - Понял... На всякий случай, Ленька отодвигается в сторонку, но вроде и правда понял: увидел, что Томка вся краской залилась. И не из-за прокладок, хотя этот ребенок мучительно стыдлив и ни прокладки, ни резинки покупать не научен, сколько бы подходов к нему не делали. В итоге принесет в подоле с первой же счастливой ночи, но это другой разговор, для другого вечера - и в другом исполнении, Петю она слушать не станет. А вот почему она Петю слушать не станет - это отдельный вопрос. И вроде как Томка созрела его поднять. И вроде бы лучше ее здесь не подбадривать, а то будет скандал до глубокой ночи и горькие слезы, но как дело притормозить, Петя не знает. - Петь, ну ты ж его отделал? Пятьдесят грамм внутрь, пятьдесят - на руку, сверху ежедневка, и порядок. Да, Женькин, отделал. На этой кухне, для благодарной публики - сойдет за хорошую новость. Машка жарит котлеты, разрывается между ним и сковородкой: как будто он здесь кровью истечет, если она с него спустит глаз. Шипит масло. Ленька открывает банку с горошком. Женька мусолит задачник: не поверила, что он про нее помнит, весь вечер теперь не отлипнет. Мобильник лежит у Светика в сумочке. Петя его оттуда не достает. Пока Вадька в душе, Петя кладет деньги в трехлитровку на окне. Там - две штуки с Ленькиной выработки, какая-то мелочь: видимо, Женькина, неизвестно, откуда, и фальшивый доллар-закладка: это от Дениски. До Вадькиной зарплаты девять дней, а от нее не осталось ни копейки. Еще через неделю там гордо появится Томкина стипендия, две тысячи пятьсот сорок рублей. В доме четверо детей, трое взрослых, и жрать все любят так, что за уши не оттащишь. Это не считая всего прочего, а прочее полезно посчитать, прочее обходится, как маленькая война на границах родины. "Петь, ну ты ж его отделал?" - да. Да. И сильнее, чем хотелось бы, потому что с первого раза он не понял, а Петя, видимо, не важно объяснил. Текла вода. Он открыл дверь в кабинку. И - потому, что текла вода, - он не сразу к Пете вошел. Он стоял, в него летели капли. Он смотрел на Петю. Голого, мокрого. После горячего душа воздух в ванной казался холодным. Текла вода. Он протянул руку - мимо Петиного скользкого, теплого бедра. Выключил. И задел его, когда руку убирал. Ровно в эту секунду - он решил, что - да, а Петя понял, что он решил, и когда он шагнул в кабинку, Петя шагнул назад, Петя выставил руки, чтобы в случае чего его отодвинуть, но получилось наоборот, получилось плохо: Петя как бы отступил, давая ему место, и уперся ему ладонями в грудь, и это выглядело, как приглашение, и он сгреб Петю в охапку, поцеловал его, и, конечно, Петя его толкнул, конечно, клиент включил дурака - или правда подумал, что это часть игры, - конечно, он сделал дубль два, он улыбался, улыбался сыто, масляно, так довольно, как будто все уже получил, и, конечно, он оказался на полу, здорово приложился, разозлился, мужчины склонны злиться, когда у них забирают то, что они уже считают своим: так подумала Светик, но Светика никто не спрашивал. - Ну, сука... Петя четко проследил момент, когда до него дошло. Что это не Светик, совсем. Что ее здесь нет. Он налетел на Петю всем весом: подмять, зажать, показать свою силу. Петя довольно легко из-под него ушел. И тогда это превратилось в нормальную драку, тогда он поймал Петю в захват, перекрыл дыхалку. Захват получился грамотный: он вообще технично, продуманно дрался. Петя дал ему по голени, опрокинул его - со второй попытки, он утянул Петю с собой, покатались, но это уже было не страшно, это уже было вполне про него. Получил в морду. Дал в морду. Дал еще раз - и пару раз, чтоб закрыть вопрос. Понял, что пропустил хороший в корпус. Прижал его руки. Прокашлялся. Клиент рассмеялся: натянуто. Прикинул, что Петя, в общем, его скрутил, что вызвал-то он - малознакомую шлюху, и в квартире есть ценные вещи, и есть "зеленая" заначка, часы, ключи от машины, и лихие девяностые, конечно, давно позади, но в Москве как-то по-прежнему убивают людей и забирают чужое. Злость у клиента ушла, мигом, осталась лукавая, уступчивая растерянность. - А ты не охерел, родной? На самом деле, это значило: "сдадим назад?" - конечно, милый. - Давай-ка кое-что проясним. Петя сидел на нем верхом, по-прежнему - голый и мокрый, в его доме, через десять минут после жесткой ебли, и на бедрах у него остывали следы от ремня, но это уже никакого отношения не имело к сексу, не имело к игре и к Светику. Клиент больше не смотрел на Петю, как будто собирался сделать с ним то, что делал с ней. - Девушка свое отработала. Девушка едет домой. Расцвел. - Доплатить что ли надо? Ну так бы сразу и сказал. - Не продается. Петя слез с него и стал осматривать ущерб. Что руку вспорол - и серьезно, и бог его знает, обо что, - он тогда не заметил. - Я сильно извиняюсь. А мы с тобой вон там вон щас - чо, в шахматы играли? Его ленивая, расслабленная наглость, которой заправлялось все - раздражение, нетерпение, смущение и откровенность, - как майонезом новогодний стол. Светику она нравилась. Светику нравилось его яростно некрасивое лицо, его крепкие руки и красные губы. Светику нравилась его улыбка мудака и его ошарашенность: от самого себя, от всего вокруг - в редкие моменты искренности, в моменты, когда и правда становилось не насрать. Светику вообще он был по душе. К лучшему, что Светика - опять же - никто не спрашивал. Он стоял у Пети за спиной, пока Петя смывал кровь с лица, полоскал рот и прикидывал, как все это будет выглядеть через полчаса. - Мы с тобой - вообще ничего не делали. Клиент не нашел подходящих слов, чтоб задать вопрос, и Петя поднял парик, показал ему: для наглядности. Кровь из носа еще подтекала. Кожу на подбородке рассекло кольцом. - Так, красить это бесполезно. Дай штаны какие-нибудь и куртку. И на ноги, любое. Я верну. Он помедлил, что-то в этой голове варилось. Потом: - Еще как вернешь. Принес джинсы с толстовкой: тоже хлеб. Кеды: в пятнах краски, рабочие или на выброс. Ни трусов, ни носков. Ну и хрен с тобой. Пока Петя одевался, он подбросил парик, надел его на кулак. - У вас, ребят, серьезные проблемы. Это по-моему лечат где-то. Не надо было - но Петя не удержался, включил Светкин голос: - А по-моему, ты не жаловался, милый? Светик была страшно недовольна: во-первых, не любила, когда он ее передразнивал, во-вторых - ее кудри пришлось класть в один пакет из "Азбуки вкуса" с грязным бельем и мятыми тряпками. Клиент задумчиво выговорил: - Она не одна придет, она с кузнецом придет... - Вот именно. Петруша сковырнул накладные ногти, побросал их в пакет и двинул на выход. С выручкой он мысленно распрощался, но в коридоре клиент деньги отдал. Ладонь - на шее, взгляд - мимо, самому явно было неловко. Это, кстати, было еще хуже. По пути к метро Петруша думал, что клиента он профукал: бай-бай, стабильная, спокойная работка, бай-бай, сарафанное радио и хорошая репутация, так в пору Светику доверить вести бизнес, один хер - сплошное расстройство и убытки. Петруша думал так на улице и в метро, он думал так до Таганки: пока не пришла смс-ка. "штука". Сначала он не понял. Потом понял, и лучше бы не понимал. Сразу стало паршиво и муторно. Захотелось выпить. Собственно, захотелось пропить всю пятерку. А лучше выкинуть: на хрен, сейчас. Сука. Ну как же так. Ну какого - Сука. Так, спокойно, спокойно, бывает так, что у человека из дерьма голова, это ничего не значит, это его беда, а не наша, и не то, чтобы нам с этим жить: удалим номер, потеряем клиента - большое дело, их таких клиентов - полная Москва. Сука. Ну как же так. Пока ехал до Жулебино, "штука" превратилась в "пять". И следом: "Ты что, телефон потерял?" "Потерял" Сука. "Ну ты ж его отделал?" - да. Если б это что-то меняло, было бы совсем неплохо.