Неужто клясться днем вчерашним

Дело было в клубе - тогда еще в Ice club, а не в New Studio, - ночь с пятницы на субботу, переполненная гримерка, блестки, перья, пудра, на чужое плохо выбритое колено натягивал колготки: мужская солидарность, не проткнуть капрон ногтями - в этом есть что-то от подвига. Сквозняк с черного хода, бит со сцены, запах мочи из общего сортира, "прикури-ка", "девчонки, на два пальчика реснички - одолжите, а?": это чтоб отрезали от ленты накладных, ну-ка, кто здесь такой щедрый? И вот это: "А кто взял кисточки?". Кому здесь нужны твои кисточки, милая, у тебя у одной здесь грудь. Девчонка, третье выступление, душа на распашку, а имен не помнит, девчонка - сто процентов, а член в бандаже – это так, несущественная деталь. Диана, вроде. Никто не хочет быть Марусей или Галкой в чудесной новой жизни. Двадцать лет, и драма - до неба, жестокий мир, жестокие сердца, побег из дома, шрамы на запястьях (поперек, теперь все грамотные - вечный предмет насмешек и дельных советов на будущее). А Светку вот уронили со сцены, она попортила костюм (на самом деле в перерыве был случай заработать, увлеклись с одним из Канады во внутреннем дворике, кому какое дело), пришлось вызванивать Леньку, чтобы прыгал в машину (вот тебе и "уронили со сцены, ясно?"), на второй выход он вез замену из дома. Светик отправила девочку встречать, сама - на гриме. Девочка вернулась с влюбленными глазами, с весной в походке - ах, какой классный парень, и ты знаешь, по-моему, он даже не понял, а какие плечи, а вы с ним?.. Нет, мы не с ним. Слово за слово - дети, Вадька, кошкин дом, не заметил, как девчонка заплакала: перед зеркалом, правильно, жалеть себя так жалеть, сидит и слезы катятся в лифчик - мол, прости, прости, это, наверное, плохо очень, но больше не рассказывай, это же, наверное, такое счастье... так важно, когда тебя принимают. Куда принимают, солнышко? Что там принимать? Нашлась мне тут: гей-прайд, рейнбау, камин-аут. Вот если бы он пол менял. Или по мужикам пошел. Вот это - да, вот тут была б история. А Светка - что? Ну да, ну Светка. Ну и делов. Это как раз не прайд, рейнбау, камин-аут, на это как-то по-людски не возразишь, на это нет готового ответа, так что и некуда деваться - все привыкли. А главное - ты извини меня, родная, - но разговор, который никто вести не хочет, он не начнется. Это я тебя уверяю с высоты трудно прожитых лет. Как было сказать ей - с высоты трудно прожитых лет, - как было тогда признаться, что разговор, который никто не хочет вести, он не только не начинается. Он еще никогда не заканчивается. И куски от него лезут, горбатые и кривые, из каждой дыры и щели. - Допустим, десять "а" в квадрате минус "а" минус два равно нулю. Ты пишешь или спишь? Женька! Вот одиннадцатый час на дворе: ты до ночи - чем думала? - Я тебя ждала. - Ты меня ждала. А теперь вместе будем тут с тобой куковать под луной, ну здорово устроено. - Я чо - если Маша не умеет? Маша бросает лопатку в раковину. - Ну, конечно, ну, да, "Маша - не умеет", Маша у вас и лошадь, и бык, и дудец, и швец, а этим все мало. Я сочинение тебе прочла? - Машут, она... - Ошибки поправила? Параграф проверила? - Маш, я не то - - Котлеты кто за обе щеки трескал, а? Вы ж думаете все, они с Юпитера к вам прилетают. И сразу на тарелках. Помой за вами, постирай, подай... - О! Спасибо, что напомнила. Жень: "а" равно десять "а" в квадрате минус два. Маш, у тебя черное есть постирать? - И все тигру мяса-то не докладывают, все у нас Маша-то "не умеет"... в Ленькиной комнате носки возьми и в корзине глянь. - Ну, извини. Ма-аш! - Вот это я и хотела услышать. А у тебя, между прочим, сестра есть, с золотой медалью, все умеет отлично: прекрасно бы тебе разъяснила. Евгения? Светкино белье в машинку, юбку тоже, эти носки точно не Ленькины, а совсем даже наши, Маш, ну какое "сестра", не будет она Томку ни о чем спрашивать, и как раз потому, что Томка с медалью, и Томка - Томка, и Томка - старшая, и Томка у Вадьки - "умный мой ребенок", а в пятницу - две недели, как на холодильнике висит это письмо, и две недели, как Женька ходит хвостом за Машкой и за Петей, но не за Вадькой, конечно, если Вадька пошлет - это ж будет не перенесть. А как Вадька письмо к дверце клеил. Всех спрашивал: на магнит? На скотч? На клей-момент! "Да я б его к стене прибил, чтобы сто лет висело". Томка улыбалась, с тихим торжеством, и от волнения намокли прядки у нее на висках. А у Вадьки дрожали руки. Дрожали все еще, хотя Томка успокоила его ловко, совсем стала взрослая. Мол: они что там, с ума сошли? "Пап! Я не хочу. Я не поеду никуда!" - так Тома сказала, а опоздай она на секунду, говорить пришлось бы Вадьке, и говорить пришлось бы в том смысле, что да, никуда ты не едешь, Тамара, и не важно, что вот письмо, вот грант, вот "поздравляем", не важно, что в России таких девочек меньше сотни, что такие девочки - на вес золота. У нас другого золота, кроме тебя, не имеется, а к пятнадцати тысячам гранта нужно класть пятнадцать тысяч своих, мне их взять негде, помочь я тебе не могу, и так вышло, что отец тебя подвел, и так вышло, что никаких тебе Соединенных Штатов, умный мой ребенок, никакой тебе там учебы, никакого тебе ничего, вот такой я молодец, вот тебе повезло. Но Томка сказала: "Я не хочу", и Вадька, растроганный, подломленный, бедный Вадька улыбался ей, чуть не плача, и она сделала вид, как все они сделали, что вот такая история: Тома - не хочет, и не о чем переживать, а можно тут только гордиться и радоваться, и наша-то, наша - как хороша, и клеим бумажку на холодильник, нас звали, да мы не пошли: но руки у Вадьки дрожали, а Женька потом рыдала за яблоней, и во всем этом солнечном ликовании, в праздничной суматохе было что-то тревожное, что-то опасное. - У меня "а"-один - одна вторая получилась. Женьке не от чего отказаться и нечем щеголять, мало что получается у нее хорошо, и она упирает на то, что получается плохо, тоже вариант. - Дай-ка гляну... все, ставлю, Маш? - Погоди... Тамар Вадимовна! Том! Машка по пояс - из окна во двор. Там, под радио, Вадька строгает доску для ступеньки. Ленька моет машину: Петя заставил, Ленька после ужина намылился к Тверской, бомбить. Разволновался из-за Петиной физиономии. Кому что хотел доказать? Нашелся, добытчик, смена караула. Вперед, добывай. В чистый жигуль народу больше сядет, чем в засранный. - Вадь! Тому кликни! - Она там, у вас. Тома - в дверях. - Том, неси платье с колготками - чтобы сразу. - Минус на минус... дискриминант - восемьдесят один... одна вторая. Вот, это дело! Ищи "а"-два. И посреди всего этого: - Нет. Открытая машинка, Петя с Женькиной тетрадкой, Машкины руки в пене, Радио Rock в окошко, и всем до одного здесь понятно, что Томка имеет в виду. Маша, несмело, просительно: - Томочка... - Я не буду туда к нему класть свои вещи. Женька притихла, Пете бы тоже промолчать, ему бы закрыть машинку, пустить стирку и к себе в комнату. - Том, не вопрос: не будешь - не надо. Но не выходит. - А ты чего боишься, скажи мне? СПИДом заразиться? - Не смешно. - Том, он это - я тебя, наверно, удивлю, но с юбки на юбку не передается. Гордо - а губы сухие, щеки горят: - СПИД, да, не передается. А бытовой сифилис? - Том, ты откуда слова такие знаешь? О, Машка уже смотрит, Машка уже прикидывает - передается ли бытовой сифилис, в этот самый момент, на каждый Ленькин носок в машинке. - Тамар, ну так тоже... Уже заткнись, Маш. - Интересное кино, значит. Как у Светы лифчики тащить – это их бытовой сифилис не смущает... Ни за что, ни к чему, ни о чем вот этом не говорить серьезно - стоит только начать, и они подломятся, не выдержат, стоит только начать, и ничем эту дыру будет уже не заткнуть. - Не трогала я твой лифчик - - А кто ж это был, фея Динь-Динь? Которая со мной через стенку живет? - Вот именно! В голосе - слезы, по всему видно - Томку доехало, последняя капля, но к какому морю последняя капля - вот вопрос. - Ты знаешь - ты уже... и лифчик ты опять в раковине оставил, сколько можно просить, чтобы не... чтобы - я, знаешь... у тебя замок на двери есть, между прочем! И из сумочки ты выронил вчера, и... и почему это я с тобой жить должна? Я что такого сделала? Вся дрожит, из носа - пузырь, вытирает, из груди идет низкий, как у взрослой женщины, больной стон. - Том. Том, тебя кто обидел? Рот на распашку - и рыдать, поехали. Посадить, обнять, она идет послушно, прорвало, теперь не злость, теперь одни сопли. Машка сует полотенце. - Ну хочешь - ну... не нравится - ладно. Ладно, давай поменяем тебе комнату. Машинку мамину тяжело спустить будет, но как-нибудь сделаем. Девчат, махнется кто-нибудь? Со мной или с Тамарой? Женька от этого стихийного бедствия сидит в двух шагах, поджимает ноги, как будто Машка тут потоп наплачет и ее зальет: - Ну я м-могу. - Вот. Девочка моя. Девочка. Посмотри на меня. Ямочки-скобочки, шрамик от петарды. - Утром поглядим, как лучше все устроить. Ну, горе горькое? Давай, сморкайся. Тихо, смотрит мимо: - На тебе кофта чужая. И - не объяснить, почему, - это как будто значит: ты меня предал. Петя чувствует сзади: Маша трогает капюшон. Женька ждет, что он скажет. И Вадька стоит на пороге, пришел на шум. Не заходит, и на том спасибо. Петя садится на пол у Томкиного стула. - Да, на мне чужая кофта. И штаны чужие: я на работе переоделся, чтобы Светкой назад с битой рожей не ехать. Мне... партнер по шоу одолжил. По твоей логике, кстати, если я заразный - она должна быть чистая. Томка складывается пополам, лицо - в ладони. - Том. Ну... ну, не реви. Не реви. Я так, к слову. Ну что такое? Машка стоит вся в том смысле, что и так понятно, в чем тут дело. Вадька - тоже. Вадька - тоже, предатель, зашел посреди спектакля, а все ему ясно, как же. - Том, я ж не отстану. - Петь, ладно: отойди давай... - Тома. Петя трет ее плечи, ждет, пока приподнимет голову, трогает ее за подбородок, она отворачивается - и видит Вадьку. А глаза напуганные. И пристыженные. И тут же: шасть с кухни, прошмыгнула у Вадьки сбоку, он даже дернуться не успел. - Доволен? Томочка! В пол-силы, в общем-то, не для кого: - Ну ясно дело, все из-за меня. А Машка разворачивается на полпути. Машка вся под парами - праведный гнев, в груди - горячий воздух, сейчас взлетит, сейчас рванет. - А вот ты вот думаешь вот это все - оно ребенка не травмирует, да? Ни за что, ни к чему, ни о чем вот этом не говорить серьезно. Во что бы это ни обошлось. - "Сифилис бытовой", "травмирует" - откуда вы мне этого понабрались сегодня? У Вадьки ладонь на шее. Стоит совсем так же, как Светкин клиент, так же голову наклонил, так же мнется. - Петь... Закрываем машинку. Запускаем машинку. - Пойдем ступеньку ставить. Я как знал, не хорошо она трещит. Разговор, который никто не хочет вести, никогда не заканчивается. И на этот раз, обычный разговор на Петин счет тут совершенно не причем.