Мёртвый лисёнок

      Трава под ногами яркая, осветлённая тёмными лучами летнего солнца. Я качаюсь на качелях, быстро взмываю высоко вверх, гляжу на голубое, безоблачное небо. Опускаюсь вниз, ероша носками кроссовок траву. Качели — дощечка, привязанная к толстой ветке старого дуба, — держится на двух канатных верёвках. Но я не боюсь, что она упадёт. Взмываю с каждым разом всё выше, гляжу на свои белые кроссовки с синими подошвами на фоне голубого неба. Качели не скрипят, лишь слышен шорох от трения верёвки по старой коре. Пахнет одуванчиками, птицы заливаются трелями на разные лады. Одна птица заливается свистом, вторая подпевает ей, но громче. Шорох в листве, две певуньи встретились. Снова шорох, скрип старых сучков, обе птахи улетели. На замену им приходит певец не хуже, но ответа он не получает. Не смолкает, всё свистит и свистит. Громкая, раскидистая трель над ухом, тёплое солнце, греющее коленки, и качели, взмывающие высоко-высоко. И кроссовки на фоне безоблачного неба, и тёплый ветерок, обдающий щёки. Так хорошо, что хочется кататься вечно, не слезать с качелей.       Я качаюсь, улыбаюсь от уха до уха, закрываю глаза от яркого солнца. Слушаю трель птахи на дереве, но неожиданно она прекращается. Птаха улетает, отчаянно машет крыльями, перекликается с другими птицами, сидящими на проводах. Те тоже улетают, по поляне разлетается шорох от взмахов крыльев, одинаковые возгласы птиц, предупреждающие сородичей об опасности. Я удивляюсь, но не принимаю никаких действий, продолжаю качаться. Верх — и белые кроссовки взмывают в бездонное голубое небо; вниз — и эти же кроссовки приминают одуванчики, нежатся под тёплыми лучами солнца около секунды. Снова вверх, снова вниз, шлейф тёплого ветра крошит мне волосы. Я вдыхаю аромат полевых цветов, старой коры. Надо мной треснул сухой сук, он упал рядом с качелей. Я не перестаю качаться, только смотрю на него с вопросом и любопытством в глазах. Предполагаю, почему он упал. Шорох прямо надо мной, до меня доносятся странные звуки, чавканье и скрип. Я взмываю вверх, гляжу на ветку, к которой привязаны качели, но солнце режет мне глаза. Я жмурюсь от ярких лучей. Качели, вопреки моим ожиданиям, не возвращается назад, кроссовки не приминают высокую траву и одуванчики. Я падаю вниз, на прогретую землю, в высокую траву. Колени разбиваются о грунт, локти тоже, я лежу на животе. Вскрикиваю от ссадин и испуга, мне на спину приземляется дощечка, которая минуту назад служила качелей. Я откидываю её в заросли травы, сажусь, утираю грязными кулачками непрошенные слёзы. Осматриваю колени и локти. Небольшие яркие пятна, которые я размазываю пальцем. Щиплет не сильно, я вытираю руки о футболку и гляжу вверх. Как только нахожу ту толстую ветку, к которой были привязаны качели, забываю про ссадины на локтях и кровавые разводы подле них.       На ветке сидит лисёнок. Маленький, поменьше кошки, сидит ровно, на лапы положил грязный хвост. Глаза маленькие, чёрные, с янтарными разводами, в них плещется любопытство. Морда острая, усы и нос чёрные, грудка беленькая, а ушки приятного светло-рыжего оттенка. Шёрстка короткая, на хвосте и лапках чёрная, грязноватая. Лисёнок не прижимал ушки, — крупные треугольники, которые вертелись из стороны в сторону, старались уловить каждый звук. Где-то свистит птица — уши направляются в сторону звука. Где-то скрипит ветка — уши поворачиваются в сторону скрипа. Я засмотрелся на животное, не сразу понял, что из рта у него свешивается кусок каната, а ниже, на ветке, видны обкусанные узелки. Я посмеиваюсь, когда соображаю, что упал из-за лесного зверька. Совсем не злюсь на него, встаю и хочу снять его с ветки, погладить. Лисёнок склоняет голову на бок, глядит на меня с вопросом в янтарно-чёрных глазах, и убегает вглубь кроны дуба. Ловко перепрыгивая по сучкам, впиваясь в них своими маленькими коготками. Лисёнок спрыгивает с противоположной стороны дерева и глядит на меня. Я гляжу на него, и чуть не сажусь на землю, когда лисёнок показывает мне язык. Светло-розовый, а в глазах на смену любопытству заплясали смешинки. Он прячет язык, но смешинки из глаз никуда не делись. Лисёнок бежит рысью, словно приглашая побежать за ним. Я бегу, сначала неуверенно, перепрыгивая через высокую траву, морщась от боли в коленках. Лисёнок, по началу, тоже бежит медленно, постоянно проверяя, иду ли я за ним. Поле закончилось, лисёнок выпрыгивает на асфальтированную дорогу, глядит на меня. Снова показывает мне язык, и бежит по дороге уже быстрее. Я едва поспеваю за ним, громко топаю кроссовками по нагретому асфальту. Лисёнок маячит светло-рыжим пятном впереди, я же едва успеваю за ним. Биение сердца отдаётся в голове, ноги гудят от продолжительного бега, но я бегу и бегу за лисёнком, который превращается в рыжую точку на тёмном асфальте, скачущую где-то далеко.       Мы минуем несколько поворотов, на которых я чуть не падаю. Лисёнок оборачивается, показывает язык, дразнится. Я бегу так быстро, как только могу, спотыкаясь и падая то вперёд, на разогретый асфальт, то заваливаясь в бок, на высокую траву. Лисёнок маячит бледно-рыжей точкой на фоне тёмного асфальта и бесконечных зелёных полей с высокой травой. Но, неожиданно кидается мне под ноги, проводит грязным хвостом по белым кроссовкам. Я падаю, лисёнок отскакивает, и как только я смотрю на него, он снова высовывает язык. В его глазах плещутся смешинки, я встаю и бегу за ним, а он снова маячит рыжим пятном вдалеке. Я бегу быстрее, и бьюсь лбом о белый дощатый забор. Дерево новое, краска свежая, я ощупываю лоб, но следов липкой краски не обнаруживаю. Кручу головой в поисках лисёнка. Забор тянется и вправо и влево бесконечной вереницей высоких белых дощечек.       Я гляжу вверх, и вижу знакомую острую морду и глаза с янтарным отливом. Лисёнок сидит на высоком заборе, забраться к нему мне кажется непосильной и опасной задачей. Он проходит чуть вправо, высовывает язык и глядит на меня. Я протягиваю руку и прыгаю, в попытке схватить лисёнка за грязный хвост. Но он прыгает влево, слегка припадает на передним лапы, машет языком. Я вновь подпрыгиваю, ударяюсь запястьем о доску, а лисёнок отпрыгивает вправо, ещё дальше. Я упорно иду за животным и пробую схватить его снова и снова. Он прыгает вправо, цепляется коготками за дерево, я бегу за ним. Но что-то не так. Вместо смешинок в чёрных глазах мелькает искра страха, лисёнок отрывает пасть, но не издаёт звука. И сваливается за забор беспомощной кучей рыжего меха. Он лежит под забором, я не вижу его полностью из-за широких досок. Теперь забраться на забор мне не кажется таким трудным и опасным делом, я подпрыгиваю, цепко хвастаюсь за доски, гляжу вниз. Под досками, на правом боку лежит лисёнок. Пасть приоткрыта, некогда белые клыки покрываются тонкой красноватой плёнкой от жидкости. Белый мех на грудке слипся комьями от жидкости, вытекающей из пасти лисёнка. Лапы задраны к верху, грязный хвост покоится на земле, недвижим. Из пасти вытекает тёмно-бордовая жидкость, она впитывается в землю, но не до конца. Травинки, освещённые тёплыми лучами солнца, окрашиваются в алый, приминаются под натиском жидкости. Я понимаю, что это кровь. Так же светит солнце, прогревая и поляну, на которой я касался и брошенную в траву доску от качелей, так же гуляет тёплый ветерок, так же заливаются птицы. Такой же белый забор передо мной. Но лисёнок, лежащий под этим забором уже не такой. Лисёнка больше нет.

***

      Эндрю дёрнулся и распахнул глаза. Взгляд заскользил по тёмному потолку. Ночь подходила к концу, комната была залита тёмно-синим светом. За окном чирикали ночные птахи, в комнате кто-то посапывал. Эндрю часто моргал, но перед глазами стояла картинка мёртвого лисёнка, как рыжая шкурка пропитывается кровью. Эндрю не слышал птиц, в ушах гудело. Он сел, потёр виски и глаза, в попытках разогнать картинки только что приснившегося кошмара. В голове все мысли текли медленно, не спеша, слишком тихо. Эндрю уже хотел лечь обратно и забыться тревожным сновидением после кошмара, но тут сознание пронзила резкая, неожиданная мысль. «Где Нил?!». Эндрю дёрнулся, широко раскрыл глаза. По спине пробежал неприятный холодок, в груди появилось неприятное ощущение. Словно Эндрю забыл что-то, и не хотел это вспоминать. Но, в то же время, хотел понять, какие воспоминания скрылись из его памяти. Они рвались наружу, несмотря на молчаливые сопротивления сознания. Эндрю покрутил головой, осмотрел ночную комнату, задержал испуганный взгляд на окне. За окном виднелись два дерева. Одно — с пышной кроной, — огромной массой чёрных листьев. Второе — высохшее, с тонкими, чёрными ветвями на фоне тёмно-синего неба. Эндрю устремил взгляд в синее пространство, молча о чём-то вопрошая и получая такой же молчаливый ответ. Резко Эндрю глянул вниз. На нижнем ярусе кровати точно никто не спал, в темноте смутно проступали очертания матраса. Без подушки, без одеяла. Эндрю снова посмотрел на мёртвое дерево. Ветки, словно тонкие проводки, тянулись ввысь, насколько могли, к приятной синеве. Эндрю расфокусировал взгляд, поглядел на расплывчатые пятна, дёрнулся. Перевёл взгляд на дверь, практически незаметную в темноте комнаты. Вновь сознание Эндрю пронзила резкая мысль. «Нил там, за дверью». По желудку прокатился клубок страха, Эндрю бесшумно слез с верхнего яруса кровати, медленно прокрался к двери. За ней полумрак сменился мраком, и Эндрю не заметил, как добрался до двери, ведущей из дома. На ощупь он нашёл олимпийку, в темноте сумел зашнуровать кроссовки. Во всём доме царила тишина, нарушаемая тиканьем часов и редкими вздохами из комнат. Эндрю зашнуровывал ботинки на ощупь, дрожащими пальцами. Вылупил глаза от непонятного страха, гуляющего по телу, и вслушивался в тишину дома. В ней он слышал отблеск сладковатого голоса, который внушал, что за дверью будет всё и все, стоит лишь повернуть ручку. Закончив со шнурками, Эндрю так и сделал. Он вышел на крыльцо, прикрыл дверь, осмотрелся. Небо светлело с каждой минутой, и недавняя синева почти растворилась. Эндрю улыбнулся, и двинулся вперёд, подгоняемый невидимыми миру порывами.       Он вышел из двора, плотно прикрыв калитку. Сначала Эндрю пошёл степенным шагом, но постепенно шаг превратился в бег. Его подталкивал всё тот же голос, только шумел он уже не в ушах, а в голове. В ушах же шумел ветер, и слышалось биение сердца от быстрого бега. Эндрю пробежал пару пустынных аллей, пугая белок и сонных птиц. Пробежался по парочке тротуаров, удивляясь отсутствию машин на улицах. Наконец выбежал на пустынное шоссе. Людей и машин не было видно, лишь перекликались и хлопали крыльями птицы. Эндрю бежал быстро, наблюдая за полётами птиц. Он не останавливался, не сбавлял скорости. В голове всё сильнее и чётче отдавалось биение сердца. Рядом с ним билась та самая надежда, что стоит свернуть за тот поворот, добежать до того столба или дерева, так сразу же материализуется Нил. Из воздуха, или выйдет из-за угла. Смущённо улыбаясь и поправляя рыжие прядки. Эндрю, благодаря этой мысли, широко улыбался, бежал быстрее ветра, выпучив глаза. Ноги налились болью, слабые импульсы создания бились в висках, приказывая остановиться. Но Эндрю бежал вперёд и вперёд, сворачивая на поворотах, оглядываясь около столбов в поисках фигуры с рыжей макушкой.       Внезапно в памяти всплыл недавно приснившийся сон. Улыбка Эндрю слегка потускнела, глаза прикрылись веками. Под ними чётко прорисовалась картинка. Сначала качели, летний день и знойное солнце, потом падение с неё. Ссадины на коленках и локтях, размазанная светлая кровь по бледной кожице. Потом встреча с лисёнком — животное всплыло в памяти маленьким и милым, с хитрым прищуром, и слишком маленькой мордашкой. Лисёнок спрыгнул с дерева довольно-таки элегантно, для животного, и без каких либо звуков понёсся по поляне. Он перескакивал через высокую траву, а Эндрю заметил, что не только хвост, но и живот у него был грязным. Ещё Эндрю отметил, что его бег по асфальтированной дороге за лисёнком очень напоминает бег сейчас, в реальности. Эндрю споткнулся, резко поднял веки, но не упал. Продолжил бежать и вспоминать уже с широко открытыми глазами. Белый забор, окаймляющий заброшенный участок, показался Эндрю жутким. Сначала он не понял почему, но потом припомнил конец сна. Как дразнился и показывал розовый язычок лисёнок, и Эндрю не представлял, как залезть за забор. Вот лисёнок оступился, полетел вниз, и умение залезать на заборы пришло к Эндрю само. Он остановился, притормозил, и остановил прокрутку воспоминания. Поморгал, стараясь прийти в себя. Огляделся вокруг — пустынное шоссе, неподалёку расположилась забегаловка. Глянул вверх — синева неба растаяла, сейчас оно было светлым, с розовыми облаками. Эндрю закрыл глаза и пытался вспомнить финал сна, но картинка размывались, ускользала, темнела и покрывалась светлыми пятнами. В конце концов что-то вспомнить удалось, но это было воспоминание не из сна, а из реальной жизни.

***

      Писк каких-то мудрёных приборов, синие диванчики, белые стены, шум колёс от каталок и белый кафель. Окровавленная ткань, и ужасный, пропитавший все извилины мозга насквозь, запах медикаментов. Шум колёс, чей-то плач, но все запахи и звуки доносятся до меня через толщу воды. Я утонул в этой воде сразу же, когда белая простыня с аккуратными, круглыми красными пятнами поднялась. На такой же простынке лежала голова, его голова, с закрытыми глазами и посиневшими веками. Губы тоже синие, как и ногти на руке, которая высунулась из простыни случайно. Лицо бледное, но эту неестественную бледность сложно усмотреть из-за многочисленных ран на лице. Многие глубокие, покрытые толстой, тёмно-красной, корочкой. Есть и мелкие ссадины, их розовые ниточки тянутся по всему лицу, прерываясь на озёрах более крупных ран. Рыжие волосы слеплены кровью, неровными и торчащими прядями. Прямо как у лисёнка. Я гляжу на эту картину, казалось бы, отстранённо, но по щеке прокатывается одинокая слеза. Пальцем я касаюсь его кожи, слегка поднимаю веко. Голубая радужка под слоем мутноватой плёнки, не шевелится и не видит. Но из глаза медленно скатываются слёзы. Они катятся вниз, по щеке, по ранам и ссадинам. Меня оттаскивают за руки, хватают за плечи, и я поддаюсь. Лишь гляжу вслед каталке, на котором увозят его. Его — эту рыжую макушку, смущённый и одновременно решительный взгляд голубых глаз, и тихое «Да». Я гляжу вслед коляске, и в моей голове прокатывается лишь одна мысль.       Если бы он был живой, то от слёз ему было бы больно.

***

      Эндрю дёрнулся и открыл глаза. Пустынное шоссе, заливающееся розовым небо. Он покрутится вокруг себя, рассеяно походил, а в памяти всплывали обрывки воспоминаний. Тогда Нил не вернулся. Конечно, потом его обнаружили, правда не живого. А бледного, с синими ногтями и окровавленными пальцами, где-то в подвале. После звонка от полиции в комнате повисло тревожное безмолвие. Несколько фигур размеренно ходили из угла в угол, скрепив руки за спиной. Несколько размытых фигур сидели на кровати и громко плакали. Другие утешали их, хотя сами рыдали не тише. Эндрю же сидел, глядел строго вниз, и слышал оглушающий писк в ушах. Он затмил и шаги, и рыдания, и мысли. Эндрю глядел в пол, но вместо него видел, как из мёртвого глаза Нила выкатываются прозрачные капельки. Они пробегают по щекам, а единственная мысль, заглушающая гул, неприятно бьёт по вискам. «Если бы он был живой, ему было бы больно».       Эндрю дёрнулся и сел, прямо на холодный асфальт. В колени сразу же впились его мелкие частички, но Эндрю не почувствовал боли. Он охватывал всё вокруг рассеянным взглядом, но видел мёртвого лисёнка на ярко-зелёной траве. Из его пасти вытекала тёмная кровь, белая шёрстка на грудке слипались торчащими прядками, земля впитывала жидкость, а травинки окрашивались в алый. И сразу же эта картинка заменялась другой, на этот раз Нил лежал на белой простыне, прикрытый такой же простыню. Со слипшимися от крови волосами, с исполосованным лицом. На щеке рана, на носу огромный кровавый рубец. Эндрю снова обвёл окружающий пейзаж растерянным взглядом. Небо сделалось полностью розовым, и на горизонте выкатилось солнце. Красное, яркое, большое. Линия горизонта окрасилась в алый. Такой же цвет окаймлял раны Нила. Забегаловка на обочине, кажется, начала работать, и через открытое окно кухни до Эндрю долетали голоса официанток. Приглушённый смех и обрывки разговора — кроме этого не было ничего, тишина. Эндрю хватал ртом воздух, закрыл лицо руками и заплакал, громко кричал в ладони. Заплакал просто, по-детски, не стесняясь крика и собственных слёз. Склонился над асфальтом, освещённый первыми лучами солнца, размазывал слёзы по щекам, кричал так, что пугались птицы. Эндрю не замечал никого и ничего, только громко рыдал, сидя на асфальте. Так же всходило солнце, так же смеялись официантки в забегаловке, так же шумели утренние птахи. Но Нил уже не подойдёт к нему с вопросом «да или нет?», уже не вытащит команду из поражения. Нейл не такой же. Нила больше нет. Теперь он — мёртвый лисёнок.