радиация

Первое, что он видит в зеркале, — три глубоких царапины на полотне бледной кожи, пересекающих шею от линии челюсти почти до ключицы. С неровными краями, покрытые сухой багровой коркой. Потом — пальцы правой руки, длинные и ровные, по ощущениям насквозь пропитанные гематомами. Безымянный — густая синева с примесью острой сирени, средний — жёлто-зелёный, цвет прелой листвы. Синюшные обломанные ногти. Костяшки, на удивление, целы. Неслыханное везение, учитывая, что ему не дают даже сраную перекись и бинты. Нет, не приковывают к чугунной батарее, ломая худую лодыжку ледяным металлом цепи, не подносят раскалённый утюг к голой спине — и прочие методы пыток из дерьмовых триллеров, которым следуют только полнейшие тупицы. Ведь существуют методы изощрённее и безжалостнее. Такие, которые выбираешь добровольно, ведь иных вариантов нет. И слышишь слабый треск где-то в груди, что можно ненароком спутать с треском ушибленных рёбер. А это всего лишь метафорическое сердце, душащее себя собственным биением. Сильнее. Больнее. — Нам пора идти, солнце. От звука этого голоса — вкрадчивого, с тихой сталью — Чуя всем телом вздрагивает так, что даже не пытается это скрыть. Силой воли обращает гудящие мышцы в камень, чтобы не обернуться прыжком, как запуганная лиса. Взгляд скользит по ободранным кусками обоям, хлипким деревянным рамам, продавленному вонючему дивану с убогим рисунком на обивке, в которую впитались капли его крови, куче свёрнутых ковров в углу комнаты, бумажной распечатке иконы — серьёзно, блять? — над единственной дверью. И впаивается. Почти режется об острые углы чужого лица. Высокие скулы, сильная линия челюсти, ровные тёмные брови, губы, изогнутые в улыбке, которую не растолкуешь даже с сотней словарей и энциклопедий. Скалящиеся демоны, почти выпрыгивающие из окон-зрачков. Но смертоносная глумливая тьма — их любимый дом. — Не смей меня так называть, — огрызается Чуя, сдерживая тремор. — Какой же ты строптивый, — Дазай вздыхает, картинно сокрушаясь, но улыбка его режет обнажённым лезвием. — Раньше тебе нравилось. Руки сами собой сжимаются в кулаки — пальцы и правая кисть отзываются дикой болью. — Заткнись, — цедит Чуя. — Никакого «раньше» больше не существует. Не существует больше свободы и вдохов полной грудью. Нежность и забота атрофировались за ненадобностью, подражая внешнему миру. Чуя искренне верил, что их это не коснётся, а ведь никогда раньше наивным не был. Но «раньше» больше не существует. Дазай засовывает руки в карманы плотных штанов, похожих на армейские, и громко хрустит пальцами, отчего у Чуи по загривку проходит холодная дрожь, но он лишь упорно кривит губы. Ещё чуть-чуть — и покажутся клыки. Ничтожная дистанция между ними готова вот-вот вспыхнуть как фитиль от динамита. — И куда мы теперь уходим? — прищуривается Чуя. — Из одного дерьма в другое? Сотни бетонных коробок в десятки этажей, окна выбитые, окна заколоченные, окна под плёнкой фольги, и всюду песок и жидкая грязь, обломки бывших тротуаров и самодельные лестницы из всякого хлама — ни единой ровной дороги, отчего переходы из одного района в другой похожи на экстремальные горные тропы. Это хуже, чем гетто: в гетто хотя бы убирают тела самоубийц с улиц, пускай и спустя пару дней, когда плоть уже окоченела и стала подгнивать. Здесь же — бродячие псы пируют, пуская слюни. — А разве есть выбор? — Дазай склоняет голову набок. Оставаться в одиночестве, самому по себе — быстрая смерть, быть вместе с Дазаем — смерть медленная, лукавая. Херовый выбор. Чуя молчит, сжимая челюсть с такой силой, что зубы до скрипа впечатываются друг в друга. Он бы откусил себе часть языка, чтобы больше никогда и слова не вымолвить, но терпеть трёп Дазая без возможности ответить, съязвить, нагрубить, пускай и огрести потом за дерзость, — мучение. Торс Дазая опоясывают узкие ремни — подобие портупеи, при виде которой Чуя несдержанно закатывает глаза. У него в подкорке вытесано ощущение, как эти туго затянутые ремни режут кожу. Снаружи несёт помойной вонью — Чуя проваливает попытки вдыхать порционно, не сдерживается и хватает воздух ртом, когда Дазай срывается с места. Его расслабленная поза обрастает шипами, которые моментально входят под кожу, пронзают мышцы и протыкают кости. Хочется закрыться, свернувшись в ничтожный комок, но Чуя — тоже двинутый псих с атрофированным инстинктом самосохранения: вздёргивает подбородок, каменеет и тихо шипит сквозь зубы, встречая удар. Кончики тонких холодных пальцев с силой вдавливаются в его щёки, и Дазай притягивает его лицо вплотную к своему, царапая кожу ногтями. Скомканно выдыхает Чуе в губы, сжатые до побеления. Нажимает сильнее, вынуждая приоткрыть рот, но стараясь не задеть раны на шее, наклоняется и жадно прищуривается, а затем медленно проводит кончиком языка по трещине на нижней губе. Смыкает зубы, чтобы треснула корка, из-за чего Чуя импульсивно выгибается, глотая затекающую в горло боль, и бьёт Дазая лбом. Попадает в переносицу. Пульсирующий в скрученных венах адреналин, нездоровый драйв — тело группируется, словно сидишь на пассажирском сидении автомобиля, который разгоняется свыше трехсот, петляя по загруженной трассе, чтобы в одну секунду не вписаться в поворот и размазаться по бетону грудой окровавленного перемолотого металла. Такое удовлетворение разжижает кровь, пока Чуя наблюдает, как Дазай опускает голову, сжимая переносицу пальцами. Клочковато смеётся. Возвращает к Чуе взгляд из-под острых прямых ресниц, окатывая лавиной тьмы с осколками стекла. — Что с тобой не так? — спрашивает он, и с таким изгибом плеч и очерченными  крупными шейными позвонками он дико похож на зверя. Чуя чувствует, как у него брезгливо дёргаются крылья носа. — А с тобой? — выплёвывает он. Делает шаг навстречу, с вызовом смотрит снизу вверх — ёбаная бинтованная шпала. Тянет вдогонку спросить: «Ты от этого не устал?» или «Тебе действительно приносит это удовольствие?», но в животе неприятно сворачивается склизкий узел, будто непроницаемая аура Дазая окутывает его удушающим куполом, лишая речи. Лишая воли. Лишая последних крупиц разума. Чтобы наконец отпустило. — Трахни меня, — рычит Чуя, срываясь на налитый гневом шёпот. — Давай, трахни. Выеби, поимей — и, может, тогда ты успокоишься. Выгоришь, иссякнешь. Микс русской рулетки и блядских американских горок, игра без победителя, тест на терпение — Чуя не ищет аналоги, он забывает, как дышать, хотя грудная клетка быстро вздымается и опадает, а лёгкие наполняются бензином. Неосторожно чиркни — и вспыхнут. Дазай ментально сжимает их в кулаке. Тянет, тянет наружу, выворачивая рёбра острыми кольями. Сопротивление и покорность — это всё в болезненном изгибе рыжих бровей, в зарубцевавшихся шрамах, оставленных на теле в приступе мутировавшей любви, в росписи синяков на тонкой коже под глазами, в густой слюне с привкусом ртути. Чуя не признаётся, что жаждет. Дазай не признаётся, что голоден. Голоден до необъяснимой силы, которая расцветает в сломленности: он хочет распотрошить тело в попытках дорваться до её истоков, окунуть в неё руки по локоть, проникнуть как можно дальше, чтобы затошнило от эйфории, наслаждения, мощности победы. От глубины, куда бы ринуться с головой, до корня языка, до странгуляционных борозд. Хвататься за утекающий контроль — всё равно что протягивать руки к туману. Дазай мягко кладёт ладонь Чуе на плечо, большим пальцем оттягивает ворот тонкой футболки и медленно оглаживает твёрдую ключицу, мысленно делая ставки: отшатнётся или нет? Но в чужих глазах — разгорающееся пламя на аметистовых углях, и от этого зрелища Дазай возбуждается, как животное. Украсить их слезами — получится искусство. Он издевательски обгладывал кости, впитывая отборную ругань и болезненные стоны, чтобы до бесконечности прокручивать их в сознании, и целовал, зализывал глубокие раны, которые самолично оставил. Чуя знает, что Дазай не перейдёт черту, поэтому позволяет себе дразнить и нагло испытывать терпение сдыхающей вселенной — нагло облизывать губы. Взгляд Дазая тут же — предсказуемо — прикипает к ним. Однажды он заставил Чую отсасывать ему со связанными за спиной руками, и стонал в унисон ревущим демонам, выгрызающим ему кадык, наматывая рыжие пряди на кулак, вбиваясь как можно глубже. Скользя по горячему мягкому языку прямо в глотку. Заботливо придерживая эти же волосы, пока Чую тошнило его спермой. А затем Чуя с размаху ударил его в солнечное сплетение и яростно прорычал: «Ублюдок, в следующий раз я тебе член откушу». Дазай тогда, как и сейчас, аккуратно поддел его подбородок и пропел: — Как пожелаешь. Сука. — А теперь двигай, солнце. Часики тикают. Какая же сука. В параллельной вселенной они мотаются на свидания, пьют вино на набережной перед колесом обозрения, готовят друг другу завтраки и обнимаются во время просмотра фильмов ужасов, но в этой отвратительной вселенной фильм ужасов — за окном. Поцелуи с несмываемым вкусом крови, а на завтрак — свежие синяки. Чуя цыкает и выворачивается, хотя его даже не пытаются удержать. Хватает рюкзак с вещами и ломится на выход, ощутимо толкая Дазая плечом. Чувствует довольную ухмылку сведёнными лопатками. Слегка припадает на одну ногу и оступается на обрушившихся ступенях — Дазай вовремя подхватывает его под локоть, притягивая к себе. — Подавись своей наигранной заботой! — вспыхивает Чуя и почти вгоняет кулак ему под рёбра, но Дазай с удивительной грацией и ловкостью перехватывает жилистое запястье. В драках они знают друг друга наизусть. — Успокойся, — льдисто говорит Дазай и выходит на улицу, продолжая тянуть Чую за собой. Небо истекает предзакатной кровью, сладострастно облизывая лучами мокрый асфальт, вдалеке гавкают бродячие собаки, загораются глазницы многоэтажек, и мир кажется абсолютно нормальным, здоровым, только редкие прохожие смотрят друг на друга со смесью страха и ненависти. Убить или быть убитым. Всё новое — хорошо забытое старое. Чуя надевает толстовку, надвигает капюшон на глаза, скрывает под горловиной раны на шее и неохотно идёт за Дазаем, потому что только он знает, куда они прутся. Под ногами то и дело мнутся пустые алюминиевые банки, путаются рекламные листовки и хрустят мелкие косточки размазанных колёсами голубей. Чуя останавливается, чтобы туже затянуть развязавшийся шнурок, и Дазай даже не притормаживает. Знает: догонит. Ведь он — единственный, кто у Чуи есть. И плата за это — вязкая прогорклая ненависть. Ей можно напиться. Захлебнуться. Они идут, потому что реальность превратилась в сюрреалистичный ночной кошмар, потому что у них нет дома, и они отыскали его друг в друге. Тело Дазая — заброшенный город, тело Чуи — осквернённый им храм. Районы сменяют друг друга лишь реками грязи и бескрайними заборами, одни бетонные муравейники копируют другие, горизонт окрашивается в мутно-сизый, но небо отказывается темнеть, пародируя полярный день. Чуя вытаскивает из разбитого торгового автомата пару бутылок воды, апельсиновую газировку и яблочный сок, колеблется пару секунд, а затем всё-таки молча запихивает газировку в боковой карман рюкзака Дазая. Зубами срывает целлофан с трубочки, протыкает фольгу и жадно глотает тёплый сок. Они проходят мимо аптеки с выломанными на двери роллетами, когда в лодыжку стреляет дикая боль — Чуе едва удаётся подавить вскрик, сложиться пополам, перенося вес на другую ногу. — Долго ещё? — невнятно спрашивает он, перемалывая в зубах трубочку, чтобы вытерпеть боль. Дазай коротко оборачивается через плечо и выгибает брови. — Устал? От тяжёлых выдохов через рот шевелятся рыжие пряди, упавшие на лицо. — Твоя компания остоебала, — отхаркивает Чуя, и в глазах его — снова необузданная пропасть. Хера с два он признается, что ему больно. Красивое лицо Дазая уродует нечитаемая маска, уже сотни раз расколотая и склеенная воедино техникой кинцуги. Циничная отстранённость, пустота. Он неустанно напоминает о том, что является монстром, как будто мир в этом нуждается. — Почти пришли, — ровным голосом роняет он и отворачивается. Чуя вновь выдыхает, прикрывая глаза, и затапливающее чувство непонятного облегчения обжигает слипшиеся лёгкие. Он вращает ступнёй и шагает дальше, дальше, дальше, втаптывая малейшие позитивные эмоции в мокрую грязь. Они тормозят перед зданием в три этажа, отдалённо напоминающим отель: даже шлагбаум на въезде не сломан. Дазай пропускает Чую вперёд в издевательском полупоклоне, и тот сплёвывает ему под ноги. В его глазах тонут вялые солнечные блики. Холл и лестничные пролёты, похожие на обычные подъезды, засраны до неприличия. Но, если верить пиздежу Дазая, тут функционирует канализация, есть свет и перебоями даже горячая вода, а это — круто. Роскошь. Чуя проходит вперёд, окидывая каждый угол скептичным взглядом, и не замечает, как Дазай запирает входную дверь. Скидывает со спины рюкзак и волчьим шагом подступает сзади. Ухмылка его пропитана дождевой водой, ржавым железом и перемолотыми в порошок обезболами. — Тут вообще живёт кто-нибудь? — хмурится Чуя, делая пару шагов в сторону полутёмной лестницы. Тишина угнетает, червями-паразитами заползает под кожу. — Нет, — раздаётся голос прямо над ухом. Тело парализует моментально: до кончиков пальцев, до последней жилы. Чуе слишком хорошо знаком этот тон. Он старается, правда старается отмереть, но открытых участков кожи касается вибрирующий жар, и под ним хочется расплавиться. Рассыпаться на атомы. Он чувствует, как лямки рюкзака соскальзывают с плеч, как Дазай стягивает с его головы капюшон и зарывается носом в рыжие волосы, глубоко вдыхая. Скользит рукой под свободную толстовку, давит ладонью на живот и вжимает Чую спиной в своё тело. Впаивает в себя тысячу раз разбитую хрупкость. Подлое сердце давится густой кровью от этого обманчиво-нежного движения. От горячего дыхания, пузырящегося низкими хрипами где-то в глотке. Пара мгновений отделяет их от краха. Раз. Два. Брошенная в лужу бензина зажжённая спичка. Чуя дёргается, выворачиваясь, роняет громкий резкий выдох, тепло кожи мутирует в зловонный жар из пастей адских псов, едва Дазай заламывает одну руку ему за спину и с силой впечатывает сопротивляющееся тело в стену. Пальцы свободной правой руки едва не ломаются от боли, потому что Чуя инстинктивно выставляет её вперёд, налетая грудиной. Ссаживает щёку об острую, местами облупившуюся штукатурку. Дазай стискивает его бедро, вгоняя тазобедренную косточку в ладонь, едва не выкручивает запястье, прижатое к позвоночнику, и вырваться — нереально, как ни брыкайся. Он будто читает мысли. Разбирает их по полочкам. — Не сопротивляйся, Чуя-я, — ядовито тянет, коверкая его имя так омерзительно, как умеет только он. — А не то будет больнее. Задирает толстовку, чтобы открыть пояс брюк, и надавливает ладонью на поясницу. — Отъебись, — скомканно цедит Чуя, глотая пыль и позорное «отпусти, пожалуйста, нет, хватит». Дазай выдёргивает его футболку из-за пояса брюк, и кожа идёт мурашками — от страха и скользящих прикосновений. — Ты ведь сам меня попросил, — вкрадчивый голос режет тонким лезвием, вынуждая захлёбываться невидимой кровью. — Вина за это целиком и полностью на тебе. Больно и подло. Как пощёчина наотмашь. Кажется, после этого уже бессмысленно сопротивляться, ведь Чуя действительно сам выплюнул те слова Дазаю в лицо. «Трахни меня. Выеби. Поимей». Перейди черту, которая перерубит нас обоих. Чуя утыкается лбом в стену, жмурится до разноцветных вспышек, выдыхая так, что ломается и опускается линия плеч. В висках гулко стучит сошедшее с ума сердце, локти и колени начинают ощутимо дрожать. Дазай очерчивает кончиками пальцев каждый выступающий позвонок и внезапно надавливает на один из свежих синяков, отчего Чуя с рыком вскидывается, случайно подаётся назад, упираясь Дазаю в пах, и чувствует его вставший член. Узел болезненного возбуждения затягивается в животе. — Блять... — шепчет Чуя и до крови закусывает губу, как только Дазай расстёгивает молнию и стягивает с него брюки. Звенит пряжкой своего ремня. Когда Дазай проталкивает в него один палец, Чуя сжимает зубы так, что ноюще сводит скулы. Пытается лягнуть Дазая ногой, но тот коротко встряхивает его и вдавливает коленями в стену. — Тш-ш, — выдыхает Дазай ему в ухо, заправляя выпавшую прядь, и Чуя не сразу осознаёт, что тот отпустил его руку. — Ты же послушный. Истеричный смех коротко разрывает пузырь в груди. Сраный абсурд. На протяжении нескольких лет у Чуи в распоряжении было каждое утро, чтобы Дазая убить, столкнуть с того полуразрушенного железнодорожного моста в чернильную реку, утопить в канализационном коллекторе, сжечь в декорациях очередной пустой квартиры, распилить на куски тупым кухонным ножом, как делали с ним. Только физически и сразу насмерть. Но он решал дать солнцу ещё один шанс. Он скорее сдохнет сам. Чуя упирается в стену обеими ладонями, проклиная собственное тело, которое подводит, предаёт, отзывается, насыщаясь обжигающей болью. На границе сознания выстрелом слышится знакомый щелчок крышки, и Дазай вновь погружает в него уже скользкие мокрые пальцы — сразу два. Растягивает медленно, но движется рвано, удерживая Чую за бедро. Они вызубрили друг друга наизусть, поэтому Чуя знает, что Дазая вот-вот сорвёт. Их извращённая беспощадная игра: кто первый сдастся. Дазай добавляет третий палец и рывком оттягивает ворот толстовки вместе с футболкой, вспарывает изгиб молочно-белой шеи кровоточащим укусом и наслаждается судорогой вздрагивающего тела. Чуя задыхается, задыхается, задыхается, беззвучно шевелит искусанными губами, не позволяя себе издать ни звука. Выламывается, когда Дазай сгибает внутри пальцы. Он — сплошная пульсирующая рана, истекающая, открытая, глубокая. И в неё погружают раскалённые иглы. Израненная гортань вибрирует проглоченным стоном, когда Дазай с хлюпаньем вытаскивает из него пальцы и медленно входит на пару жалких сантиметров. Накручивает волосы Чуи на влажные пальцы, которые только что были в нём, и тянет назад. Втягивает в рот мочку уха, прикусывая, и Чуя едва удерживается от глухого стона. Он пытает его, трахая в необитаемом захламлённом отеле. Чуя хочет стонать, срывая голос, кричать так, чтобы лопнули барабанные перепонки, потому что безумие — заразно. Он прогибается, насаживаясь, отчего Дазай полностью оказывается внутри, входит до упора. Не сдерживает хриплый выдох, потому что Чуя по-прежнему пиздецки узкий. И внутри него так горячо, что впору сдохнуть. Дазай откидывает голову назад, слегка морщится от шершавых бинтов, липнущих к вспотевшей шее, двигается всё быстрее, улавливая вырывающиеся изо рта Чуи рваные выдохи. Ему больно. А Дазаю — сильно и глубоко. Он тянет на себя, не позволяя отстраниться, полностью контролируя, вбиваясь и утыкаясь взмокшим лбом в худое оголённое плечо, и основательно упивается собственной жаждой, полоумным голодом, и карточный домик разума легко рассыпается, потому что слух, кажется, улавливает свистящее «ещё». Он резко выходит из горячего напряжённого тела, разворачивает Чую лицом к себе, порывисто стягивает его брюки на пол и подхватывает под бёдра, вздёргивая вверх по стене, вынуждая крепко обхватить ногами бока. Демоны в расширенных зрачках слепнут, едва замечают вишнёвую струйку крови, стекающую по подбородку из прокушенной губы Чуи. Дазай тут же вмазывается в него — поцелуй больше похож на удар, — неистово вылизывает язык и дёсны, пропитывает кровью собственные губы, а затем пальцами растирает её по лицу Чуи. Сглатывает его вкус и снова входит до упора, немного меняя угол. Остервенело толкается, и Чуя откидывает голову, глухо ударяясь затылком о стену, не выдерживая. Потерянно хватается за шею Дазая, за широкие плечи, громко стонет — почти вскриком, и держит глаза закрытыми. Но слёзы всё равно быстро скатываются к шее. Искусство. — Ты всё ещё любишь меня, — голос Дазая резонирует о кожу в кровавых разводах. — Любишь. Чуя крепче обхватывает его талию ногами, мысленно умоляя заткнуться, прекратить, не тащить наружу заплесневелую правду, не вскрывать гниющие нарывы. Глотает слёзы, кровь и стоны, скулит и срывает голос, когда Дазай оборачивает пальцы вокруг его члена. Проводит вверх-вниз и толкается, толкается, толкается, размазывая по стене Чую, гортанно стонущего, сбивающего его чёртово имя во влажную мешанину звуков. А потом Дазай чувствует давление дрожащих пальцев на своей шее, и перед глазами распускается темнеющая пелена удушья. Голодная бездна — сожрёт и не подавится. — Давай, Чуя, — он плотнее упирается кадыком в горячие ладони, подначивая, поощряя, — обзови меня ублюдком, сволочью, чудовищем. Пожелай мне смерти. Чуя не издаёт ни звука, быстро сглатывает и зажмуривается, потому что под веками — соль, соль, соль. Жжёт. Молчание Дазая не устраивает: поступательные становятся агрессивнее, резче, болезненнее, рычащее дыхание — громче, он хватает Чую за волосы и дёргает вверх, фиксируя голову в одном положении, не позволяя отвернуться. Шепчет: — Хочу видеть твоё лицо, когда я буду в тебя кончать. Продолжает двигаться, выпаривая бурлящую кровь, пока отдалённо, скошенным уголком сознания не подмечает, что хватка на шее слабеет, распятое им тело содрогается и обмякает так, будто всё же треснуло, сломалось пополам, раскрошилось электрическими разрядами по хребту, напоследок выпустив лишь сухой задушенный звук. Чуя кончает, пачкая край толстовки, упираясь вздрагивающими плечами в стену, и Дазай кончает следом — в него. Демоны всегда побеждают, но в истерзанном нутре нет ни следа триумфа. Наслаждение кислотой стекает по стенкам пузырей-лёгких, застывая омерзительными комками, пока они оба выравнивают дыхание. — Теперь ты сочетаешься с этой стеной, — чеканит Дазай, по-прежнему удерживая его на весу. — Такой же грязный. Нежно касается ран на шее — и в этом столько всего, столько необъяснимого и мучительного. Сожаления, раскаяния, гнева на исковерканный окружающий мир. Свой личный мир они загубили сами. — У тебя проблемы с самооценкой, — голос Чуи похож на переломанный хрип, путающийся в застрявших поперёк горла лезвиях, — раз после того, как трахнул меня, считаешь моё тело грязным. Он плачет. Он, блять, плачет. Выжигает изнанку век солью, крупными кристаллами, остервенело глотает вместе с отвращением к себе, потому что не ревел даже от спазмов после ударов, разрывающих диафрагму, от шока после того, как Дазай молча выпустил пулю в голову какого-то урода, попытавшегося подло ударить его со спины. Искусство тоже способно причинять боль. Лунные дорожки слёз высыхают прежде, чем Дазай находит в себе смелость их стереть. Промолчать. Опустошить. Отпустить. Отойти. Чуя натягивает измятую одежду, мельком отмечая, что исхудал: между краем брюк и впалым животом легко помещается кулак. Сползает вниз по стене, обессиленно утыкаясь лбом в сгиб локтя, рвано утирает рукавом лицо. Ненависть стынет между ними сгоревшей карамелью. С шипением разъедает плоть. Их любовь — радиация. От неё не укрыться, не спрятаться, она повсюду: пропитывает воздух невидимой отравой, слизывает кожу белёсыми ожогами, пока не добирается до костей, чтобы врасти в каждую клетку тела неизлечимой ядовитой лаской, постепенно убивая. Вынуждая харкать кровью вперемешку с желчью и зажимать в кулаке выпавшие потускневшие волосы. Дазай механически заправляет ремень, механически опускается на колени, механически дышит. Каждый взгляд — щелчок, испорченный кадр, засвеченная плёнка. — Полегчало? — спрашивает Чуя, глядя сквозь него. Глядя в тлеющее костровище, в стылую пустоту, в «раньше», которого больше не существует. В «раньше», где они были монстрами для других, а не для друг друга. Ремни падают на пол вместе с охотничьим ножом и заряженным под завязку пистолетом, Дазай разводит длинные руки в стороны, демонстрируя: я безоружен. Будто ему необходимо оружие, чтобы убивать. Тянется вперёд и обнимает. Если его кроткие прикосновения — казнь, то Чуя добровольно ступает на эшафот. Падает в него без сопротивления, препарирует мимолётные моменты отгремевшей нежности, вцепляется в них так, как напуганный темнотой ребёнок вцепляется в мягкую игрушку. Губами Дазай прижимается к его виску, шевелит дыханием волосы, водит ладонями по сгорбленной спине, марая руки в грязи, измазываясь в ней, погружаясь. По локоть. От него пахнет цитрусом, прокуренным ветром и пыльной усталостью. Ссаженной в кровь щекой Чуя чувствует бинты на крепкой шее, повисает шарнирной куклой, дышит из последних сил — каждый вдох металлическим шаром перекатывается по стеклянному крошеву в глотке. Он в плену, потому что за выстраданные крупицы нежности, целующей кожу косыми линиями кислотного дождя, он готов снова пустить мир по наклонной — прямиком в Ад. Зубами сорвать швы и скобы с ран, разглядеть созвездия в глубине гематом, зацементировать собственное тело, чтобы навеки остаться в этом моменте. Не дышать — но слушать чужое дыхание. — Полегчало, спрашиваю? — повторяет он, с силой сглатывая. Дазая, кажется, слегка трясёт, когда он плотнее вжимается в Чую, не позволяя тому окончательно разрушиться, собирая в ладони обломки. — Нет. Тихо. Хрипло. Выжжено. Они оба заранее знали, что облегчение — глупая сказка, нелепая выдумка. И только боль всегда была настоящей. Дазай никогда не просит прощения. Вместо этого из кривых трещин в маске на его естестве беззвучными толчками выплёскивается искренность. Безнадёжная усталость от того, что они творят, но каждого тащит по инерции — не затормозить, только разбиться о заваленный горизонт, до последнего не расцепляя рук. Под диафрагмой тонким пузырём наливается жгучее, вулканическое чувство: либо злость, либо отчаянное желание — не истолковать. Но Чуе кажется, что оно вот-вот лопнет с глухим хлопком и сотрёт его в порошок, в месиво из покорёженной арматуры и кусков бетона, в багровое пятно с вкраплениями тонких костей, которые будут хрустеть под чьими-то подошвами. Но он продолжает жить, закапывая это чувство как можно глубже. Заливая бетоном в цинковом гробу. Дазай вдруг кажется ему таким болезненно уязвимым в своём лицемерии. В побеге от того, к чему он сам возвращается: льнёт губами, языком, раскуроченными внутренностями. Снова и снова попадает в колею замкнутого круга, ведь невозможно спастись от того, что циркулирует по венам вместо крови, по сосудам — вместо лимфы, и прозрачными каплями сочится из свежих царапин. Проступает сквозь бинты, окрашивая марлю в мятно-ледяной. — Ты тоже меня всё ещё любишь, — сипло говорит Чуя, сбиваясь на гласных. — Как раньше. Одним словом вонзает нож, проворачивая по оси. Дазай в ответ лишь молчит. Не уходит от правды, какой бы уродливой она не была. Взваливает к себе на спину оба рюкзака, помогает Чуе встать на подрагивающие ноги, сминая в пальцах сбившуюся ткань толстовки на плечах, отводит его в номер, громадный, будто сраный пентхаус, затаскивает в душ — где действительно из лейки хлещет кипяток — и бережно смывает с кожи подсохшую кровь. Давится этим необъятным молчанием, когда Чуя нависает над ним переломанной тенью и ожесточённо бьёт кулаком в подушку рядом с его головой, захлёбываясь рваным «ненавижу-ненавижу-ненавижу», и продолжает им давиться, пока обнимает крупно вздрагивающее тело, впаивая в собственную грудную клетку. Сердце к сердцу. Чтобы сплестись воедино лёгочными артериями, тугими аортами, гниющими клапанами. Они неспособны существовать друг без друга. Как пламя без кислорода. Чуя убеждает себя, что это не любовь: впервые за долгое время засыпать вместе в одной постели, даже если это продавленный отельный матрас, тщетно сопротивляться глумливой силе притяжения, вплетающей его тело в чужое, глотать прогорклые учащённые удары сердца, пока Дазай кончиками пальцев водит по его лицу — надбровным дугам, щекам, сжатым губам, скулам, изгибу носа — и мечтать кольнуться дозой морфина или трамадола, чтобы боль наконец затихла. Любовь не измеряется миллилитрами пролитой крови, глубиной оставленных порезов, количеством наложенных швов. Любовь не может быть такой. У Чуи почти получается в это поверить. А наутро Дазай обрабатывает все его раны и каждую заклеивает пластырем.