радиация

Пойти за припасами в сторону эстакады оказалось тупой идеей. Отстойной. Из-за близости огромного торгового центра там постоянно ошивалась всякая беспринципная шваль, готовая голыми руками задушить даже за намёк на добычу. Первым делом — за еду, вторым — за оружие. Громадное здание, увешанное поломанными рекламными щитами, напоминало улей с невидимыми осами: сдохнут, вырвут себе жало, но попытаются убить. Чуя гневно рычал, закатывал глаза, но переубеждать Дазая в его самоуверенном легкомыслии было бесполезно. — Если трясутся коленки, можешь остаться здесь, — он приподнял угол губ, пересчитывая патроны. — Я тебя с собой не тащу. Чуя фыркнул сквозь зубы и нервно, раз в сотый, прилепил на место грязный уголок пластыря на запястье. Спустя пять дней после того, как Дазай обработал его раны, истратив весь скудный запас медикаментов, ссадины затянулись, синяки выцвели и стали болеть меньше, но тело словно покрылось несмываемым слоем грязи. Они по-прежнему торчали в чёртовом отеле, и каждый раз, когда Чуя проходил через засраный холл, мимо одного ничтожного участка стены, его тянуло блевать. Будто среди осыпавшейся штукатурки гнили куски его собственного мяса, прибитые гвоздями, растёртые по трещинам. Или зазубренные куски металла застряли в его сокращающихся мышцах, вызывая глумливую призрачную боль. «Хочу видеть твоё лицо, когда буду в тебя кончать». И сытая пустота в пропасти зрачков. Боль угнездилась внутри уродливым зародышем, и Чуе хотелось смачно вспороть себе живот, запустить внутрь дрожащую руку и вытащить её наружу. Дазай не прикасался к нему. Соблюдал идиотскую дистанцию, но выжигал внутренности одним своим присутствием. Одним своим существованием. Чуя не мог позволить себе бояться его, забиваться в пыльный угол, как ссыкливый щенок. — Не останусь, но жопу твою спасать не буду, — осклабился Чуя, засовывая в рюкзак складной нож. — Посмеюсь, пожалуй, над твоим телом. Дазай прищурился и резким ударом ладони вставил магазин в пистолет. Промолчал. Правда гнила под их ногами. Вокруг стынет ненормальная тишина: будто заложило уши, и только в затылке набатом колотится сердце. Чуя бродит по разграбленному аптечному ларьку, переворачивая стеллажи, и чаще, чем нужно, бросает острые взгляды на гигантский скелет торгового центра, возле которого где-то копошится Дазай. Эгоцентричный еблан. Носится с пистолетом как с благословением божьим. Его сердце, наверное, бьётся в такт выстрелам и щелчкам предохранителя. Цокает языком, отбрасывая в сторону пустую упаковку из-под антибиотиков, оценивает улов: пачки леденцов от кашля, которые при херовом случае сойдут за еду, противоожоговая мазь, бутылка перекиси и куча разноцветных аптечных резинок. Чуя надевает их на запястье, несколькими завязывает отросшие волосы в хвост, но передние пряди всё равно падают на лицо, вспышками пламени цепляясь за солнечные лучи. Зацелованный звёздами, альфа-частицами. Ему с трудом удаётся подавить желание обкорнать волосы ножом, заодно полоснув лезвием по собственному горлу. В крови захлебнуться, — но хоть не в боли. Металлический звон вгрызается прямо в мозг, и Чуя резко оборачивается, запинаясь о какую-то коробку. Сжирает взглядом парковку, усеянную остовами сожжённых машин, находит Дазая, копающегося в кузове грузовика. А в следующую секунду сердце предаёт его, обмирая. Заходясь паническим воем. К Дазаю несётся какая-то тварь, стискивая в руках острый обрезок металла, двигаясь бесшумными рывками. А Дазай не видит. Дазай стоит спиной. Если бы этот мудак узнал, из-за чего у Чуи действительно станут дрожать колени, он бы расхохотался ему в лицо. Так унизительно, как только он умеет. Кровь густеет и обращается в жидкий азот, раскалывающий вены лепестками, выплёскивается в желудок, потому что Чуя понимает, что не успеет, что он слишком далеко, и из оружия у него только мелкий ножик. На сетчатке полупрозрачным пятном отпечатывается образ смерти, уже хитро занёсшей косу. Чуя дёргается вперёд, выламываясь из сахарных костей, налетает на входную пластиковую дверь, едва не раскраивая предплечье о торчащий осколок стекла, и кричит. Кричит, срывая горло, посылая к чёрту их главный запрет. — Дазай! Лёгкие словно схлопываются. Съёживаются как целлофановые пакетики в огне. Воздух превращается в клок мокрой ваты, и Чуя тщетно пытается протолкнуть его в носоглотку. Масляные бензиновые круги распускаются перед глазами, ресницы слипаются вязкой влагой, но не мешают Чуе видеть, как Дазай разворачивается, одним слитным движением пригибается, уклоняясь от заточенного куска металла, бьёт нападающего по коленям с такой силой, что слух улавливает хруст выбитых костей, и молниеносно всаживает нож тому в шею. Тело падает ему под ноги. Чуя подбегает почти вплотную и выдавливает, глотая волну тошноты: — Дазай?.. На рукаве его рубашки темнеет косой росчерк чужой крови. Ещё наверняка тёплой. — Всё хорошо, — ровно отвечает Дазай, тщательно обыскивая остывающее тело. Вытирает нож о чужую куртку, поднимает голову, прошибая замершего Чую нечитаемым взглядом, и металлически улыбается. Находит во внутреннем кармане пачку сигарет и зажигалку, холодно отпихивает труп ногой, делает рубящий шаг к Чуе, задыхающемуся, остекленевшему. Его глаза, как чёрная дыра, жадно поглощают свет, пространство, время. А затем он со всей силы бьёт Чую в живот. — Было бы ещё лучше, — ласково говорит он, удерживая согнувшегося в кашле Чую за плечо. — Если бы ты не вопил моё имя на всю округу. Треплет по волосам, собранным резинками, и отходит в сторону. Несколько раз щёлкает зажигалкой, брезгливо принюхивается к сигарете и закуривает. Боль физическая — чёрт с ней, сжать до хруста зубы и перетерпеть, но боль моральная — словно воткнутый в спину нож, который не вытащить. И Дазай его только глубже вгоняет. Чуя прижимает ладонь к солнечному сплетению и свистяще дышит, чувствуя, что его вырвет, если он попытается разогнуться. Хрипит, глотая кашель с привкусом меди, и рассыпается, рассыпается, рассыпается. На миллионы осколков. Неровных, перемешанных с комками грязи. Дазай никогда не бьёт его по лицу. Не позволяет никому причинить ему вред, безжалостно выпуская пули и сворачивая шеи, потому что он — единственный, кто имеет на это право. Самый извращённый вид собственничества. — Будешь? — Дазай протягивает ему тлеющую сигарету. Чуя выпрямляется, стирая кончик языка о зубы. Режет, режет, режет чужое тело взглядом, через слои одежды, через бинты, оставляет тонкие зарубки на костях — за каждую секунду причинённой боли. В труху перемалывает. — Надо было вопить громче, — сипит он, сплёвывая, — чтобы сюда сбежались все окрестные ублюдки и всё-таки убили тебя. Дазай медленно затягивается. — Уверен, что меня? Отрава впитывается в его губы, и Чуе хочется вскрыть все трещины на них. Зубами. Он хмыкает надрывно, истерично, мотает головой — солнце упорно целует его в густые волосы. — Мне уже всё равно, — выдыхает он, вытаскивая из-под кожи все свои переломы. Швыряя полумёртвое месиво Дазаю под ноги, где гаснут падающие искры. Боль идёт бок о бок со смертью, сплетается с ней в похотливых объятиях, заманивая, соблазняя. Исчезни — и больно больше не будет. Дазай вдруг наклоняется к его лицу, по-прежнему зажимая сигарету в красивых пальцах, и подносит тлеющий кончик к щеке. Пристально смотрит, изучает, вбирает в себя всю горечь: ему мало, мало, мало. Он хочет дёрнуть Чую на себя, сжать до хруста, выгрызть и отполировать каждый позвонок, намотать его отросшие волосы на кулак, подчинить каждый пульсирующий импульс тела, окунуться в пропасть, в хранилище ядерных отходов, чтобы расплавилась кожа. Затушить окурок о мягкую бледную щёку, а потом медленно провести языком по свежему ожогу. Потому что огонь нужно кормить пеплом. — Мы умрём вместе, — шепчет он, оглаживая большим пальцем бледную скулу. И в больном помешательстве скользит необъяснимая тоска. Ведь они повязаны друг с другом корабельными цепями в своём одиночестве. Приговор, не подлежащий обжалованию. Клятва на крови. Дазай отстраняется, бросая окурок в сторону, возвращается к грузовику за своим рюкзаком, даже не оглядываясь, а Чуя глотает наэлектризованный воздух и крепко зажмуривается, задирая голову к изорванному закатом небу. Оно тяжелеет, готовое истечь грозовым ливнем. Разрыдаться с такой силой, что катастрофический шторм покажется нежным поцелуем. В отель они возвращаются за полночь. Все окна занавешены или заколочены, но яркий свет всё равно нельзя включать: только свечи и тусклые лампочки, вкрученные в патроны на вырванных из стен проводах. Чуя скидывает рюкзак, лезет в его пасть и достаёт оттуда добытые медикаменты. Бросает прямо на пол, чувствуя чужой колючий взгляд, и упорно его игнорирует: чтобы не видеть Дазая, спрятаться от него в нелепом смехотворном коконе. Как ребёнок, привлекающий внимание, чтобы его наконец пожалели. Он омерзителен. И он чертовски от этого устал. Безумно хочется выпить, но, когда мир слетел с катушек, первым делом с прилавков снесли весь алкоголь. В первую неделю: пока с неба подбитыми птицами падали самолёты, в витрины супермаркетов на полном ходу врезались грузовики, в окна швыряли камни и горящие бутылки. На второй неделе, когда даже ревущие сирены окончательно стихли, Чуя впервые убил человека, хладнокровно свернув ему шею, потому что неискоренимая ненависть — это топливо. На третьей неделе Дазай впервые его ударил, и безликая пустота расцвела в его бездонных зрачках, требуя сильнее, чаще, больнее. Сжирая всё, что было под рукой, продлевая себе жизнь. И раз за разом ломая клыкастую пасть о любовь. Чуя хватает рюкзак и молча идёт к двери. Дазай хмурится, чувствуя натяжение метафорических цепей, которыми они скованы. Вопрос врезается в сведённые лопатки: — Куда ты? Чуя нервно трёт растрепавшийся бинт на шее, скрывающий царапины, дышит глубоко. Вдох — на три, выдох — на семь. Под кожей проступают желваки, нижняя челюсть начинает дрожать. Он замирает на пороге. — Нахуй! — взрывается, резко разворачиваясь. — Тебя туда слать бесполезно, сам уйду. И напрягает горло так, что за ушами болезненно тянет: он больше не будет реветь. Хватит с него. Хватит. — Если ты попытаешься удержать меня, то клянусь, блять, что убью тебя. Внутренне вопит, почти на коленях умоляя: «Отпусти меня. Хотя бы сейчас отпусти». Будто вероятная смерть когда-либо Дазая останавливала. Он подходит медленно, и Чуя отшатывается, врезаясь хребтом в дверной косяк. Незаметно скользит рукой за пояс, стискивая несгибаемыми пальцами рукоять ножа. Одна жизнь далёкой безымянной звезды — одна человеческая смерть. Тугой бутон боли пульсирует в животе, Чуя рвано выдыхает: Дазай стоит перед ним, опустив голову, сжираемый собственными тенями. А затем крепко обнимает, цепляясь длинными паучьими пальцами за худые плечи. Плавит его подобно обезумевшему солнцу. Это даже хуже, чем удар. Сердце замедляет ритм, чтобы окончательно остановиться, ляпнуться вниз бесполезным комом мышечной ткани, желудочков и предсердий. Дазай дышит шумно и отрывисто, будто его горло опоясывает невидимый ошейник — и колья тянущейся от него цепи впаяны Чуе в кости. Он выглядит как пёс, прибившийся к могиле хозяина. — Не уходи. Тычется кончиком носа в ямку под ухом, аккуратно стягивает цветные резинки с рыжих волос, распуская, зарываясь пальцами в тепло. Чуя не двигается, просто позволяя, вновь наступая в расставленный капкан. На языке оседает полынно-горькая усталость. — Почему? — интересуется он, выгибая спину, заставляя Дазая неосознанно вжиматься в него сильнее. Не надеется на ответ: Дазай никогда не признаётся в чувствах, которые приравнивает к слабости. Он, видимо, начинает бредить, раз слух улавливает шаткое, скрученное из звёздной пыли «люблю». Желаемое за действительное. Желаемое: нежность, заботу, искреннее беспокойство, адекватную любовь. За действительное: удары, боль, бесконечные унижения, неизлечимую ненависть. Кожа Дазая пергаментно-белая — на ней можно рисовать окровавленными кистями. Искусство. Всё происходит быстро. Чуя собирает в кулак одежду на чужой груди, тянет и толкает, меняя их местами. Впечатывает Дазая в косяк с болтающимися пустыми петлями, размахивается и бьёт его рукояткой ножа по лицу. Хватает за узкий подбородок, вздёргивая обратно мотнувшуюся от удара голову, и кровь из верхней губы заливается ему под ногти. Наслаждается тем, как Дазай на пару мгновений теряется, сталкиваясь лоб в лоб с собственным отражением. Вырастил зверя — теперь корми его с рук. — Так тебя вставляет, да? — рычащим шёпотом спрашивает Чуя. Удовлетворение насквозь пронизывает его волнами гамма-излучения, отравляя, ослепляя, разрушая до основания. Он резко втыкает нож в стену прямо над плечом Дазая и держится за рукоять, ныряя в тяжёлое обволакивающее тепло, пока по пергаментной шее стекает струйка крови — прямо из-под лезвия, малиново пропитывая бинты. — Ты говоришь, что мы умрём вместе, — слова царапают разбитые, опухшие губы. — Но ты уже меня убил. Ярость выгорает, сменяется опустошением, и Чуе вновь мерещатся прутья клетки, в которые он врезается спиной. Грудью, лицом, ладонями, сердцем. И имя ей — Дазай. Чуя — синоним слова «недостаточно». Недостаточно силён, недостаточно вынослив, недостаточно умён, недостаточно талантлив, недостаточно хладнокровен, недостаточно красив, недостаточно-недостаточно-недостаточно. Недостаточно сильно ненавидит дьявола в своём личном Аду. Дазай смотрит сверху вниз — как всегда. И только сейчас не давит, не размазывает, не смешивает Чую с грязью, слушая треск его суставов. Он просто дышит им, проклиная расстояние. Они сталкиваются взглядами — бездонным и обнажённым — и дверь камеры пыток с грохотом захлопывается. Дрожащие тени впитываются в острые скулы, волками прячутся в волнистых волосах, спадающих на лоб, и Чуя протягивает к ним руку. Движется урывками, словно заглючивший робот, втягивает душный воздух ртом и зарывается пальцами в мягкие пряди. Сжимает их, оттягивает, царапает короткими ногтями кожу у корней, а затем с гортанным рыком давит ладонью на затылок Дазая и врезается в его губы. Гнев и отчаяние обжигают язык. Вязко, мокро, отрывисто. — Я ненавижу тебя, — глухо чеканит Чуя. — Ненавижу всё, что связано с тобой. Глухой стон тонет в голодном поцелуе, в коротких укусах и скользящих движениях чужого твёрдого языка. Дазай вцепляется в него, режет оскалом по коже и сплёвывает собственную кровь прямо Чуе в рот. А затем — быстро целует в переносицу. Прижимается окровавленными губами к полузажившей ссадине на щеке, ко лбу, зацеловывает всё его лицо, спускается под линию челюсти, на холодную шею. Стаскивает бинт и проводит кончиком языка вдоль каждой темнеющей царапины, очерчивая вздрагивающий кадык. Шипит, когда Чуя намеренно выдёргивает ему волосы. Бесы бьются в агонии, давясь каждой буквой пропитанного ядом «люблю». Его маска идёт самой глубокой трещиной: оттуда льётся раскаяние, о которое Чуя вытирает ноги, сожаление, которое он заталкивает Дазаю в глотку горстью заточенных лезвий, искренность, которая погребает их обоих под слоем бетона. Дазай опускается перед ним на колени. Задирает ткань толстовки, собирая складками, и прижимается щекой к впалому животу, где пунцово наливается гематома. Оглаживает изгибы выступающих рёбер, собирает с обнажённой кожи дрожь — нежно. Чуждо. Сипит: — Мне жаль. Чуя роняет голову вбок, прищуривается и с нажимом проводит языком по кромке верхних зубов. Чувствует набухающую злость, крошащуюся как коралловый риф в мёртвом море. А затем — садистское удовольствие. — Плохо, — приторно скалится. — Отвратительные извинения. Он бьёт Дазая коленом в грудь, отчего тот падает на пол, едва успевая опереться на вытянутые руки. Чуя наклоняется к нему, хватает за подборок и давит на вспухшую разбитую губу — отражение. — Ты хоть знаешь, каково это: чувствовать себя использованным? Изнасилованным, выпотрошенным, — всматривается в глаза, в глубине которых демоны преисподней трусливо поджимают хвосты. — Знаешь, каково ежедневно подыхать от боли, которую причиняет тебе единственный близкий человек? Безысходность вырастает за его сгорбленной спиной исковерканной мохнатой тенью с пустыми глазницами, невидимой, точащей клыками кости. Из раскуроченной грудной клетки лоскутами свешиваются внутренние органы, торчат обломки гниющих рёбер, по которым вязко струится венозная кровь, пахнущая озоном и порохом, апельсиновой мякотью и жжёным пластиком, а на месте сердца пульсирует, истекая чёрной смолой, клубок пустоты. Чуя срывается на истерический осколочный смех. Какие-то истрёпанные провода внутри него хлёстко лопаются, плюя искрами, и любой следующий разряд может стать смертельным, едва соприкоснётся с влагой на ресницах. Он уже по колено в воде. Тонет, заполняя ею лёгкие. Вспоминает, как Дазай трахал его в машине на сгоревшей заправке, на грязном полу кинотеатра перед рядами вырванных с корнями кресел, на подоконнике в прошлой квартире, вжимая позвоночником в холодное оконное стекло, внизу, у стены в холле отеля. Целовал, убивая и воскрешая, проникая дозами радиации под кожу, в хрупкие кости, в самую его суть. Уничтожая их обоих одним коротким неосторожным словом «мой». Мой. А Чуя тогда не ответил, потому что сознание было выпотрошено и болью наизнанку вывернуто, закручено в ржавую пружину, которая скорее в труху рассыплется, чем разожмётся, да и он охотнее бы в висок себе выстрелил, чем согласился: Твой. На могильном камне выбить. И угли приносить вместо цветов. Чуя опускается, садится Дазаю на бёдра. Не дрожит — только сердце колотится, как полоумное, бьётся о прутья-рёбра. Его тошнит желчью, тревожной дрожью, просроченными воспоминаниями. Заряженный пистолет тяжело ложится в руку. — Поздравляю с выигрышем, — говорит Чуя, щёлкая предохранителем. — Ты сломал меня. Ненависть — она как вирус, распространяющийся воздушно-капельным. Вгоняет холодное дуло Дазаю под подбородок, снова зарываясь пальцами в его волосы, вжимается всем телом в своего убийцу. Целует в последний раз, мягко касаясь языка, слизывая с дёсен горчащую кровь. Ему всегда так не хватало этой проклятой нежности. — Ты никогда не сдаёшься, Чуя, — хрипит Дазай, касаясь ледяными пальцами его щеки. Легонько, аккуратно, несмело. Умоляя. Страх почти сносит его с рельс, как волна цунами — переполненный пассажирский поезд. Чуя безжизненно улыбается, позволяя своей руке выскользнуть из его растрёпанных волос. Боль засыпает, когда палец сильнее продавливает тугой курок. — Это было раньше, — Чуя прикрывает глаза, прежде чем пистолет клонится в его сторону. — А «раньше» больше не существует. И стреляет.