(Не)братья

Мы такие, знаешь, как будто бы новый левел. Что ты представляешь, когда ебёшь королеву?

Они стояли напротив класса зельеварения — наглые, аристократичные до пизды, аж глаза слепит. Драко с Гарри о чём-то негромко переговариваются, привалившись друг к другу плечами, Блэйз и Панси обсуждали «нового хахаля» сеньоры Борджия, матери Блэйза, Юля со скучающим видом щёлкала семечки, посыпая шелухой сумку незнакомой когтевранки. Разные, богатые, молодые и прекрасные, опасные — на пути не стой. Знают цену себе, другим и всему на свете. Что не купят, то сломают, каждый из них был морем и топил людей. Это их школа. Это их мир. Вход только по вип-пропускам. — Эй, Уизли, можешь не рыться в карманах, там ничего нет, кроме дыр, доставшихся от прошлого владельца, — крикнул Блэйз, приближающемуся Рону Уизли в компании Гермионы Грейнджер и Невилла Логботтома. — Пошёл нахуй, — залился краской Рон. — Да не расстраивайся ты так, льготный, — заулыбался Блэйз, переглянувшись с отвлекшимися от разговора друзьями. — Не приставайте к нам, — хмуро сказала Гермиона, придерживая рыжего за локоть. — Отвалите. — Очнись, детка, ты — никто, — звонким голосом сказала Юля. — Уж точно не тебе указывать нам, что делать. — Эй, веснушка, можешь почистить мне обувь, а я тебе мелочи отсыплю, — ухмыльнулся Поттер и выставил длинную ногу в блестящем ботинке. — Купишь своей девушке сломанное перо и треснувшую чернильницу, или что она у тебя там любит. — Себе на лечение оставь, — холодно ответил за друга Невилл и хотел наступить слизеринцу на ногу, но Гарри ловко убрал её и подставил под ноги Грейнджер. Девушка вскрикнула, и, взмахнув руками, повалилась на Юлю Долохову, которая осыпав гриффиндорку семечками, заголосила: — Ко мне прикоснулась грязнокровка, Господи, помоги! Уберите от меня это, я запачкаюсь лошизмом! Русская оттолкнула гриффиндорскую старосту, и Гермиона полетела прямо на Рона, готовящегося её подхватить, но Драко превратил пол под ними в ледяной каток, и Уизли, поскользнувшись, взмахнул длинными ногами в воздухе и с размаху плашмя упал на спину. Следом на него приземлилась Гермиона, точно угодив коленом в пах. Ослышался одинокий вой Уизли, который заглушил звук открывающейся двери кабинета. — Что здесь происходит? Из кабинета вышли профессор Блэк, профессор Лестрейндж и директор Снейп. Гермиона соскочила с друга, спустя несколько секунд, кряхтя, поднялся и он. — Гриффиндорцы в твистер играют, сэр, — с видом паиньки взмахнула Юля ресницами. — Отвлекают нас от приготовлений к уроку. — Да это всё они! — взревел покрасневший Рон. — Сначала начали оскорблять, мол, я бедный, Гермиона магглорожденная, а потом эта вот, бешеная из России толкнула, и мы упали… — На ровном месте? — скрабезно усмехнулся Сириус, кивнул на каменный пол, где, разумеется, не было никакого льда. — Печально, во времена моей учёбы Гриффиндор ещё не был настолько… жалок. — Это нечестно! Их больше! Поттер подставил Герми подножку, а эта её толкнула… — не унимался Рон. — И мисс Грейнджер оказалась на грязном полу, у ног более достойных, — твердым голосом закончила за него Беллатриса. — Не вижу никакой сенсации, тем более, что всё знают, что несмотря на политику нашей толерантной школы, её место именно там. — Как вы можете… — начал было Невилл, но Гермиона, опустив заблестевшие глаза, дернула его за руку, призывая замолчать. — Мадам Лестрейндж, — подал голос Поттер, наслаждающийся шоу, где все актеры играли блистательно. — Уизли оскорблял нас нецерзурной бранью. — Чего ещё ожидать от Предателей Крови, — с притворным вздохом отозвалась Беллатриса, похлопав Гарри по руке. — Минус пятьдесят очков с Гриффиндора. С каждого. — Но, профессор! Учебный год только начался… — возмущенно хотел возразить Невилл. — Значит, будете в минусе! — отрезала Лестрейндж и, мимолетно улыбнувшись слизеринцам, добавила: — Уизли не привыкать. Величаво кивнув Северусу, она обхватила локоть Сириуса и направилась вместе к ним к лестнице наверх. — Все в класс. Уизли — отработка на две недели за перерекания с учителем, — каркнул Снейп и, хлестнув по лодыжкам мантией, исчез в классе. — Форточку захлопни, — усмехнулся Блэйз, проходя мимо шокированного такой несправедливостью Рона. Ученики, перешептываясь, зашли в класс. Один урок закончился, другой — начался. *** Sia — Snowman Он всё время наблюдал за миром, нередко запирался в интровертной агонии и ловкими пальцами вышивал фантасмагорический узор того, как всё могло бы быть. Беда в том, что жить в сослагательном наклонении вредно, можно сойти с пути, предпочтя заманчивую тропинку мечты, поэтому он не злоупотреблял. Его нельзя было назвать счастливым, но и к несчастным он себя не относил. Он просто хотел понять, как работает настроение, которого не было. — Ледяная скульптура одна, И покрыты ресницы инеем, На холодных руках — вина, Под ногами — цветущие лилии. — Я так люблю, когда ты читаешь стихи, — улыбнулась Панси, не оборачиваясь. — Это не правило, скорее исключение, оттого и запоминается каждое. Гарри подошёл к колонне, за которой она стояла, и обнял за плечи, согревая теплом. — Как узнал, что я здесь? — Юля сказала, что тебя нет в спальне, — негромко ответил Гарри, прислоняясь лбом ко лбу девушки, переплетая пальцы, прижатые к животу. — Что случилось, детка? Что-то волнует тебя, я знаю. Он достал палочку, взмахнул ей над головой, и пошел редкий снег. Панси улыбнулась — она любила снег, и Гарри это знал. Закружив Панси в медленном танце под ночную тишину, он обхватил руками её бедра и приподнял над полом, заставляя запрокинуть голову навстречу волшебным снежинкам. То ли девочка, а то ли виденье. Не кривила губы, не усмехалась, а именно улыбалась, задорно хохотала, пока Гарри закручивал их в живом вихре посреди странного явления двух времен года. Уложенное каре из прямых волос затрепалось, и Панси выглядела очаровательно настоящей — такой, какой Гарри хотел бы видеть её всегда — счастливой. Живой. Поцелуй случился мягкий с улыбками и стуком зубов, морозной свежестью волос и холодными носами, запахами Франции и открытыми глазами. Таким, какие вспоминают старики на смертном одре, возвращаясь в прошлое воспоминаниями. — Покажи мне что-нибудь хорошее, чему не приходит конец, и у меня на радостях крыша съедет, — голос Панси не дрожал, но в последующем молчании была своя истерика. Закурили.