Выбирай: шампанское, вальс или разговор на крыше перед разрывом бомбы?

Вена — город, вдохновляющий приезжающих в него композиторов, поэтов и писателей ничуть не меньше, чем кайзеров, торговцев и обладающих исключительным вкусом хитрецов — в ночные часы предстает надменно-обнаженной перед лицами тех, кто в нее пытается всмотреться. Темные широкие улицы, освещенные мягким рыжим светом фонарей, белоснежные здания с темными мансардами, в чуть ли не каждом окне которых брезжит свет небольшой тусклой лампы: прямо сейчас за ними пишутся новые строки, сочиняются новые мелодии и строятся большие мечты о великом и славном будущем. Бурчащие моторами автомобили, проезжающие пустые перекрестки в неловком одиночестве, кажутся в ней чем-то заблудившимся, потерявшимся во времени, словно и они — выехали из притаившегося за углом блеклого золотистого портала. Этот город, сквозь года практически не изменившийся, пронесший вместе со своими жителями через время свое чувство аристократического превосходства, сохранивший непревзойденное сочетание надменности и свойственной всем творцам детской игривости, в такие ночные часы может даже у тех, кто ничего не знает о путешествиях во времени, вызвать легкую тревогу от идущего откуда-то из глубины ощущения, что ты по случайности оказался вовсе не в своей эпохе. Допивая прихваченный с любезно предложенного официантом подноса бокал шампанского, Мобиус упирался локтями в широкий каменный парапет, глядя с открытой крыши на кажущийся в ночи вымершим, временно затихший город; рядом с ним, устремляясь к мансардам напротив, пронеслась едва различимая в темном небе летучая мышь. За спиной же агента — билась жизнь, яркая и беззаботная, полная живой музыки, смеха и слишком громких от выпитого спиртного голосов. Он чувствовал себя глупо зажатым между обоими мирами: толком не принадлежа ни первому, ни второму. Это не был ни его город, ни его праздник. И шампанское ему неприятно горчило каким-то подростковым вкусом разочарования: до недавнего времени он и правда верил в то, что предложение Локи полететь вместе в Вену шло из искреннего желания трикстера познакомить Мобиуса с чем-то, что осталось в памяти озорного бога ярким воспоминанием, заслуживающим того, чтобы пережить его еще раз с кем-то, кто ему не совсем безразличен. Не совсем безразличен! Даже в формулировке своих собственных мыслей Мобиус оставлял Богу Обмана широченную — как один из венских бульваров — лазейку. И тем не менее слишком поздно в обычно рационально мыслящую голову пришло осознание, что Локи всего-навсего заскучал, не имея ни привычки, ни желания коротать часы среди пыльных полок, канцелярских тележек и дрянного кофе, и решил от них хоть ненадолго избавиться: а прихваченный заодно напарник был ничем иным как доступным транспортом и, возможно, запасным собеседником на тот случай, если трикстер не найдет себе «в поле» достойное его развлечение. Но развлечение нашлось и пришлось по вкусу — Локи в него не задумываясь заигрался, напаивая шампанским симпатичную девицу, из какого-то высшего венского общества, дочку или жену какого-нибудь местного, зажиточного предпринимателя, которая не смогла устоять перед соблазнительным темноволосым мужчиной, говорившим на немецком с выраженным — и совершенно фальшивым — английским акцентом и рассказывающим ей истории о том, как ему жаль будет покидать этот прекрасный город еще до рассвета. — Мобиус! — Локи приземлился рядом с ним, упершись ягодицами в край парапета: затаившийся молчаливый город оказался за его спиной, веселье праздника — ровно напротив. — Что ты забыл на крыше? Ты пропустил восхитительную — трикстер со значением выделил это слово, — арию из Риголетто, исполняемую лучшим тенором во всей Вене. Ну, как минимум, лучшим в этом веке. La donna è mobile, qual piuma al vento… Объявившийся Лафейсон, напевающий небезызвестную «Сердце красавицы», выглядел неаккуратно взъерошенным и возбужденным: искрящиеся глаза, поднятый воротничок белоснежной рубашки; только сейчас он, не закрывая при этом рта, застегивал на животе пуговицу своего смокинга. Мобиус заметил, что трикстер снова носит привычные им обоим длинные волосы: видимо для того, чтобы поддерживать свое перевоплощение, ему была необходима достаточная концентрация. А может, он просто спонтанно передумал о том, как хочет выглядеть остаток вечера. Глядя на своего беззаботного «напарника» снизу-вверх, Мобиус почувствовал тупой тычок под ребра так натурально, будто тот действительно имел место быть, и сделал глубокий глоток из стоявшего на парапете бокала. Крыши домов при этом перед его глазами весело закачались. — Ты без подружки? — поинтересовался агент, выпрямляясь в спине и сгребая лежавший до сих пор рядом пиджак; от переполняющего его раздражения рукава, будто став уже и как-то магически изворотливее, пропустили его руки внутрь не с первого раза. — Без какой? — не понял Локи, со склоненной головой наблюдая за тем, как его напарник ведет борьбу с предметом своего гардероба. — Погоди, ты что, пьян? Мобиус встретился взглядом с глазами трикстера; стоило последнему удивленно вскинуть брови и растянуть губы в улыбке, и агент вновь уставился на брезжащие светом мансарды. Он одернул пиджак за лацканы и заправил под него воротничок рубашки. Непонимание Локи искрой влетело в сердце разочарованного и раззадоренного шампанским агента. — Такая… любящая голубой цвет, блондинка, — будничным тоном пояснил агент. — Кажется, она оказалась интересным собеседником: ты выглядел во время вашего разговора в коридоре крайне увлеченным. — М-м-м, — протянул Локи; обсуждения своего оперного рандеву он очевидно не ждал. — Я, конечно, мог бы взять для тебя ее номер, но боюсь, что не видел в TVA телефонной сети. — Воздержусь, — ответ агента прозвучал резче, чем тот сам от себя ожидал. — Мобиус, что не так? — напряженно спросил Лафейсон; как и любой профессиональный манипулятор, он был наблюдателен и чувствителен к тому, что выдавали голос и движения его собеседника. — Знаешь, я задаюсь одним вопросом, — преувеличенно громко произнес Мобиус, все еще звуча так, будто весело сообщает о том, как хороша будет на выходных погода и что стоит непременно этим воспользоваться. — А какие эмоции у тебя вызвало знание того, что ты занимаешься сексом с кем-то, кто трагически умрет через полтора часа? Или мысль, что ты стал чьим-то последним ярким воспоминанием, так сильно тешит твое искалеченное эго, что ты ничего другого не почувствовал? — С этой блондинкой? — помрачнел Локи, неотрывно глядя на Мобиуса, который, в свою очередь, свои глаза то и дело отводил, ища в окружающем его предлог, чтобы ухватиться взглядом за что-то другое. — С чего ты вообще взял, что я переспал с ней? — Брось, Локи, я просматривал твой таймлайн десятки раз. Ты патологический гедонист: ты всегда ищешь удовольствия, а найдя, просто не можешь перед ними удержаться. — Ах да, точно, ведь такая Хранителями прописана для меня роль, — холодно отозвался он, развязно пожимая плечами и сцепляя руки на груди; спорить он, судя по всему, с пытающимся зацепить его Мобиусом не считал целесообразным. — Значит, ты видишь меня насквозь? Я могу не отвечать? — Нет-нет, я действительно хочу услышать твой ответ, — со смехом мотнул головой агент, на этот раз смело разворачиваясь всем корпусом к Локи; слова полились из него сами собой, будто в голове слетел последний хлипкий предохранитель: быстрее, чем он успевал их обдумать. — Знаешь, этого я так и не понял, сколько бы раз ни просматривал пленку с тобой. — И что же именно ускользнуло от острого ума аналитика TVA? — Это что, такой способ компенсации? Ты в самом деле ни к кому ничего не чувствуешь? Тогда ради чего ты то и дело ложишься с кем-то в постель? Ради удовольствия? Ради чувства власти? Или ради минутного ощущения, будто тебя кто-то в самом деле любит? Он стоял почти вплотную к Локи и мог видеть, как напряглись от его слов скулы последнего, как залегла между бровями темная морщинка, а руки — о, тонкие пальцы крепко сжимали плотную ткань рукавов смокинга. Мобиус почувствовал горькое чувство триумфа — на этот раз от того, что ему удалось самолично задеть того, из-за кого он почувствовал себя использованным и обманутым. — Ты же сбегаешь от любого, буквально каждый раз! Черт, да ты даже сейчас не сразу вспомнил, о какой девушке я тебе говорю, — воскликнул Мобиус в продолжение, с какой-то ошалевшей улыбкой хлопая Лафейсона по груди тыльной стороной ладоней. — Почему? Неужели тебе настолько страшно, что это чувство привяжет тебя к одному месту против твоей воли? — Надеюсь, TVA по достоинству оценило твои заслуги перед конторой: ты так тщательно изучил все, что связано со мной, — едко ответил трикстер, надменно вскидывая подбородок; в этом заключалась поразительная способность Локи: терпеть поражение с высоко поднятой головой — чтобы успеть высмотреть путь отхода. — И что, анализируя эту сторону моего «таймлайна», ты и правда не придумал для себя никакого объяснения моих мотивов? Как ты там сказал, напуганный патологический гедонист? Почему ты тогда злишься, если прекрасно знал, что я — именно такой? Твоя теория подтвердилась, можешь повесить себе на дверь табличку «лучший аналитик». — Понятия не имею, — процедил Мобиус. — Пиздабол, — констатировал Локи. Мобиуса вздернуло как пружину в направлении Лафейсона; он порывисто уперся указательным пальцем в грудь трикстера, глядя в сощуренные то ли от самодовольства из-за успешной выходки, то ли от настороженного ожидания ответного выпада голубые глаза. Алкоголь, злость и сидящее комом в горле желание выдать за раз всю гнетущую его правду, мешали услышать вторую сторону. — Знаешь, на какую-то маленькую, крохотную минуту в TVA я ведь тебе правда поверил, что ты просто хочешь провести со мной время, — почти шепотом прошипел Мобиус в лицо трикстера, тут же раскидывая обе руки в стороны и восклицая, — Что тебе хоть что-то может быть интересно кроме тебя самого! — Да чтоб тебя, Мобиус, не спал я с ней! — выкрикнул Локи, эхом расцепляя собственные руки и вскидывая их вверх. — Я признаю, такая мысль меня… посетила, — он спешно добавил, — но я не для этого тащился через пространственно-временной туннель — ты и сам знаешь, как меня мутит каждый раз от этого переноса. — Тогда для чего, Локи? — измученно выдохнул агент, опуская плечи и с усталостью глядя на него. «Прекрати уже, наконец, юлить и терзать меня этим». Трикстер растерянно замолчал. — Ясно, — пробормотал Мобиус, равнодушно отмахиваясь и разворачиваясь полубоком к узким стеклянным дверям, ведущим в здание оперы; на крышу из них выходила небольшая группа музыкантов в идеально отглаженных костюмах, с гордостью несших свои музыкальные инструменты в твердых темных футлярах. Локи уверенно протянул Мобиусу руку, разворачивая ее ладонью вверх. Обернувшийся к нему Мобиус удивленно уставился сначала на нее, затем на непроницаемое лицо Лафейсона; агент с непониманием вскинул одну бровь. — Что? — Потанцуешь со мной? — бесхитростно спросил Локи. Словно те дожидались слов трикстера как взмаха руки дирижера, музыканты, занявшие площадку на другом конце крыши, с готовностью опустили руки на свои инструменты, выждали пару секунд и, легко вздрогнув, начали играть. Гости бала, не испугавшиеся или вовсе не замечающие февральской прохлады, что решились провести остаток вечера на крыше с видом на ночную Вену, как по команде со звучанием музыки начали разделяться по парам: мужчины с почтением брали в объятия своих женщин, крепко обнимая их за подчеркнутые поясками и ремнями по последнему писку моды талии. — Ты рехнулся?.. — снова перешел на шепот агент, когда понял, что Лафейсон ему предлагает. — Это не то время и не то ме-… — Это именно те место и время, Мобиус. Поверь мне, — спокойно пожал плечами Локи, так и не опуская протянутую ему ладонь. Мобиус колебался. Он смотрел то на предлагаемую ему Богом Обмана руку, то на медленно дрейфующие по крыше в объятиях друг друга пары; глухо чертыхнувшись, он наконец опустил свою ладонь на ладонь Локи. Пальцы трикстера захлопнулись словно капкан, дергая агента навстречу его партнеру по танцу. Длинные руки оплели плечи Мобиуса; в отличие от кружащихся рядом с ним девиц, Локи имел перед своей парой преимущество по росту. Он смешливо улыбнулся, глядя на вновь замершего в нерешительности напарника: — Не могу понять, я собираюсь танцевать с человеком или с ручкой от швабры? — Заткнись, Локи, — пробормотал Мобиус, опуская руки на узкую талию трикстера и впервые напряженно сжимая ее в своих ладонях. На Оперном Балу можно каждый год увидеть три типа танца. Есть такие, что призваны радовать глаза собравшейся достопочтенной публике — они исполняются лучшими дебютантами и доставляют смотрящим ровно столько же удовольствия, сколько холодного страха танцующим. Есть другие — случающиеся в последние часы бала, когда зал отдается во власть обладателей счастливых билетов, которые, будучи образованными зачастую не меньше, чем в этот момент удаляющиеся с праздника отобранные жюри танцоры, а иной раз и сами бывшие ими в прошлом; это танцы, исполняемые уязвленным чувством превосходства, аккомпанируемые стремлением ухватиться за часть еще не рассеявшегося в воздухе чужого внимания. И есть третий тип танца. Его можно встретить лишь в самых укромных уголках оперы: наверное, исполняющие первые два на упоминание его лишь презрительно фыркнут, не считая необходимым причислять его к этому древнему и искусному мастерству. Однако он — намного важнее всех прочих, что случаются в эту ночь в Opernhaus. Медленное кружение влюбленных и влюбляющихся в объятиях друг друга. Кажется, для них звучащая вокруг музыка — лишь лишний или первый повод друг друга коснуться; однако они — единственные, чей танец не потерял связи с тем чувством, из которого первые два были когда-то написаны. — Так скажи мне, — начал Локи, лукаво улыбаясь и явно испытывая удовольствие от того, что ладони Мобиуса наконец-то расслабились, лежа на его талии, — сколько тебе потребовалось выпить, чтобы придумать в голове эту душераздирающую лекцию о моих моральных принципах? — Бутылку самого дорогого на Земле французского шампанского начиная с 1920-х. И два бокала сверху, — признал агент, качая головой. — Прости, я действительно не должен был говорить тебе все это. Локи преувеличенно равнодушно пожал плечами. Обоим было очевидно, что последующие после этого слова не дались ему легко. — Должен или нет, ты прав. Я действительно сплю с кем-то, зная, что это самый легкий способ кратковременно почувствовать чью-то любовь. Но сбегаю каждый раз, когда понимаю, что есть риски, что она так просто не пройдет. Вот только сбегаю я не потому, что это привяжет меня к одному месту, а потому… Что не хочу разочаровать того, кто считает меня лучше, чем я есть. — Честно? В таком случае… Мне чрезвычайно повезло, что ты физически не можешь сбежать из TVA, — со смехом заметил Мобиус, поднимая глаза на Лафейсона и — по мнению своего напарника только он так и умел — простодушно и открыто улыбаясь. Локи широко усмехнулся в ответ, опуская голову. — У меня тоже есть один вопрос, Мобиус, — все-таки вывернул в привычное поле шуток трикстер. — Может, все-таки найдем эту девицу в голубом и…? — Нет, Локи. Даже не думай заканчивать вопрос. — Как скажешь, — легко согласился трикстер и внимательно уставился куда-то над плечом Мобиуса; тот повернул голову и даже налетел своим ботинком на ногу напарника, когда заметил, что Лафейсон держит в руке его ТемПад. — Откуда… — Из твоих брюк, — с нескрываемым весельем ответил Локи и опустил руки с плеч агента, по-хозяйски нажимая на запищавший под его пальцами дисплей; пространство рядом с ними рассек появившийся портал. — Пора возвращаться, наше время кончается. Мгновением позже спящий город заполнился нарастающим воем предупреждающей о начавшейся бомбардировке сирены; музыканты повскакивали со своих мест, рефлекторно прижимая к себе свои инструменты, танцующие же пары — друг друга. И те, и другие одновременно бросились к дверям, за которыми уже были слышны взволнованные голоса и короткие женские вскрики. Опустевшую крышу Мобиус окинул раздосадованным взглядом. — Такой чудесный город… — пробормотал он себе под нос. Положив ладонь на спину Локи поверх ярко-оранжевой надписи VARIANT, Мобиус шагнул вместе с ним в поглотивший их золотистый свет портала.