Выбирай: шампанское, вальс или разговор на крыше перед разрывом бомбы?

Опера — причудливая сеть воздушных лабиринтов, устремленных вверх по идее их сумасбродных архитекторов, перепрыгнувших вдвоем, держась за руки в истинном чувстве глубокой любви к друг другу и своему детищу как любые творящие вместе художники, далеко вперед собственное время. Если переступил порог оперы, не забудь вовремя поднять свой взгляд вверх, чтобы увидеть непревзойденное сплетение колон, увенчанных тяжелой лепниной, которые держат на себе многочисленные арки, а над ними — музы томно глядят на гостей, прячась в светящейся золотом росписи купола. Впервые на идущей от входа лестницы с широкими мраморными ступенями понимаешь, что здание состоит целиком из балконов и переходов, заполненных мужчинами и женщинами разных возрастов и положения в обществе, которые тем чаще задирают свои головы, чем меньшую сумму имеют в лежащих за пазухой кошельках. Но даже самые достопочтенные из них меркнут в своей аристократической надменности на уставших от интриг лицах на фоне грациозных белоснежных статуй, глядящих со своих балконов на людей, которые поднимаются к ним на несколько часов в гости, соприкасаясь с прекрасным и вновь спускаясь после к своей размеренной жизни. Теперь уже сложно представить, насколько ненавистно было это здание публике, насколько уродливо было в глазах кайзера, что те двое сумасбродных влюбленных в него архитекторов покинули жизнь то ли от горя, то ли из бунта, под сопровождение сморщенных лиц и выразительных плевков на брусчатку. — После Вас, — рука Локи вскинулась в приглашающем жесте навстречу открываемой для них капельдинером ложе. — Однажды ты сведешь меня с ума, — заметил Мобиус, проходя вперед и оборачиваясь на улыбающегося за его спиной Локи. — Без шуток, когда мы вернемся в TVA, я запишусь на консультацию к психиатру: я уже начинаю замечать за собой какие-то изменения. — Это называется зарождающимся интересом к жизни, Мобиус, — парировал Лафейсон. — Такое состояние, которое тебе до встречи со мной заменял интерес к журналам с гидроциклами. — И это бы… О. Вау. Фраза оборвалась на середине не без причины: можно понять простого агента, пусть и пространственно-временной конторы, следящей за соблюдением девственной непогрешимости таймлайна, который по какой-то странной и смешной случайности очутился после рабочего дня в оперной ложе, освещенной хрустальной, поблескивающей в собственном свете люстрой; у самого парапета ложи, переоборудованной под проводимый бал в угоду гостей, величественно стоял затянутый белоснежной скатертью стол с железным ведерком с шампанским, двумя бокалами на высоких ножках и несколькими тарелками изысканно сервированных миниатюрных закусок. Вокруг слышался возбужденный гомон разных языков и мягкое разыгрывание оркестра. — Это Dom Pérignon?.. — с сомнением спросил Мобиус, указывая на выглядывающую из ведерка бутылку из тяжелого, темного стекла. — Его этикетка. Но надо попробовать, — предложение показалось Локи более подходящим, чем ответ. — А то вдруг подделка? Удивление — сильная эмоция, которая гордо идет рука об руку с восхищением: не имеет значения, удивляешься ли ты чему-то поразительно прекрасному или поразительно омерзительному. Удивление — это оппозиция равнодушию. Настоящие ценители удивления всегда обладают тонко начерченными на портрете личности линиями нарциссизма: в удивлении других они быстро учатся рассматривать собственную красоту. Впервые удивляя свою мать тем, что они могут непринужденно и безошибочно спеть сложно дающуюся и опытным менестрелям песню, они не брезгуют удивить ее позже тем, что появляются на дворцовом празднике перед гостями в женском платье и с уже до краев полным брагой рогом. Мобиус бродил по отданной в их распоряжение ложе, задирая голову, чтобы рассмотреть каждый узор на стене и каждую кисточку на тяжелой шторе, бросая взгляд вниз, слегка перевесившись через поручень, — партер был пуст, сегодня он был расчищен приказом директора оперы и отдан во власть туфель, которые с минуты на минуты понесутся по паркету в выученном танце, поднимая глаза вверх — под потолком висела гигантская, похожая на солнце люстра. — Поразительно, — засмеялся Мобиус, заваливаясь в одно из придвинутых к столу кресел; на садящегося напротив трикстера он взглянул с живым интересом. — Погоди, но ведь те билеты, что ты показывал на входе, — они ведь не настоящие. Что мы будем делать, если тут появится их реальный владелец? Сейчас, когда контора TVA осталась позади, из-за спины взрослого бюрократа выглядывал маленький домашний мальчик, сбежавший с — по словам его родителей — негативно влияющим на него другом в соседний двор, пить дешевый алкоголь и наполнять водой презервативы. Локи с ответом не торопился, неспешно доставая изо льда бутылку за узкое длинное горло и опуская ее между своих бедер; держа бутылку между коленями, он с громким хлопком выдернул из нее пробку, тут же вскидывая и накреняя дымящееся горлышко над высоким бокалом своего напарника, а затем — над своим. — Когда проводятся какие-то мероприятия для знати — неважно, в начале веков или на их закате, в Мидгарде или в любом другом из девяти миров — на них всегда есть места, которые преднамеренно оставляют пустыми. Ведь всегда существует вероятность, что в последнюю минуту появится кто-то, у кого есть деньги, власть и немного самодурства. И именно поэтому эти места — всегда самые лучшие среди прочих. Так что вычислить их не так уж и сложно. — В Асгарде, это ведь обычно был ты, — догадался Мобиус, от пришедшего озарения даже ударяя ладонью по столу. — Тот, кто пользовался этой привилегией! — Я тебя умоляю, — деланно скривился Локи, словно оскорбился попытке Мобиуса уличить его в чем-то, что было недостойно великого обманщика; он подхватил пальцами тонкую ножку бокала, поднимая его в воздух. — Я всегда был тем, кто пользовался тем, что эта привилегия есть у других. Мобиус засмеялся, обескураженно качая головой. — Ты невероятен, — признал он и взял свой бокал, эхом поднимая его над столом. — Что ж, в таком случае. Предлагаю тост за тех, кого самодурство сегодня не привело в это чудесное место. Локи довольно сощурился, широко улыбаясь и ударяя своим бокалом в бокал агента. Встрепенувшийся оркестр возвестил о начале танца, и Лафейсон приглашающе качнул головой в сторону зала. Оказавшееся практически невесомым кресло Мобиус придвинул ближе к краю ложи, чтобы можно было видеть каждую из размеренно движущихся через зал пар. Юноши и девушки, многим из которых еще не было и восемнадцати, отбирались на оперный бал ежегодно с особой тщательностью: среди них было невозможно найти хоть одного, кто не был бы родом из уважаемой в венском или даже зарубежном высшем обществе семьи и не имел бы за своими плечами верный строй лучших учителей. Их родители, как правило, занимали свои места в предназначенных для них ложах, чтобы иметь возможность на протяжении всего бала восторгаться тем, как лучезарно их чадо может улыбаться публике и следовать тому, чему его учили. В волосах девушек сверкали бриллиантами изящные диадемы, в глазах юношей — уверенность в благосклонности к ним ожидающей их жизни. Сотня пар в белоснежных бальных платьях и искристо-черных фраках разделилась на две стороны зала, разворачиваясь лицами друг к другу; тяжело дышащие от возбуждения и волнения девушки, каждая из которых сжимала изо всех сил перед своей вздымающейся грудью тугой букет лиловых цветов, свидетельствовали о подходящем к завершению полонезе. — Мобиус, — окликнул его Локи, когда пары начали готовиться к их следующему танцу; программа не торопилась продолжаться, давая гостям время на то, чтобы обновить бокалы. — А в чем для тебя заключается разница между свиданием и любой другой деловой или просто приятной встречей? — Ты никогда не был на свиданиях? — поинтересовался Мобиус, отрывая глаза от исписанной французским текстом этикетки черной бутылки. Он и сам не знал, что собирался с нее вычитать, но отчего-то чувствовал непреодолимое желание подольше подержать в руках шампанское, ставшее в будущем настоящим историческим достоянием. Трикстер рассеянно пожал плечами: — Я их никогда так не называл. — Я думаю… — Мобиус поставил бутылку рядом с собой на стол; Локи небрежным движением двух пальцев поднял ее в воздух и водрузил обратно в ведро со льдом, отчего агенту пришлось сделать вид, будто он этого трюка не заметил. — … Свидание отличается какой-то особенной магией между двумя людьми. — Магией? — скептично переспросил Локи. Мобиус засмеялся. — Да, пожалуй, — с виноватой улыбкой признал он, — тебе, как существу, которое владеет настоящей магией, должно быть сложно понять вот такую, простую… — Тогда попробуй мне ее доступно объяснить, эту «простую магию», — охотно предложил Локи, делая приглашающий жест рукой; выражая свою готовность слушать, он расслабленно вытянул ноги, разваливаясь в кресле. — Это такая магия, которая… — призадумался Мобиус, опуская глаза в бокал; бегущие к поверхности пузырьки игриво лопались, вскидываясь вверх миниатюрными золотыми брызгами. — Представь, вы видитесь с этим человеком далеко не в первый раз… Обычно вы уже давным-давно знакомы — или тебе только кажется, что вы давно знакомы, но почему-то только сейчас, именно в этот самый момент, он решает подарить тебе самый ценный из возможных подарков, на который ты даже и не думал рассчитывать, — другой человек, который тебе нравится, который когда-то, возможно, по абсолютно нелепой случайности привлек твое внимание, неожиданно для тебя снисходит до того, чтобы сесть напротив, бесхитростно, открыто, позволяя тебе коснуться его ладони и его собственных чувств. Что это, если не магия? Для меня это самая настоящая магия. — Звучит… — мгновенно отозвался Локи. — Как-то грустновато для свидания. И я не думаю, что тут ты действительно прав. — Почему же? — поинтересовался Мобиус. Он был уверен, что они беседуют о том, в чем он за свою жизнь уже имел возможность разобраться, и от того лишь сдержанно улыбался, как улыбаются учителя, слушая ответ любимого ученика, убежденные, что знают и понимают намного больше его, как бы ни был тот хорошо подготовлен. Трикстер отпил из своего бокала. — Позволение коснуться своей ладони и своих чувств — это не подарок, — заметил Локи, ставя бокал на стол и складывая руки на груди; сейчас он напоминал того Локи, что сидел перед Мобиусом в первый день своего появления в TVA, однако — что-то в нем с тех пор сильно изменилось. Но что именно? — Скажешь, что это проклятие? — с иронией спросил агент, подливая шампанского из вновь охладившейся пузатой бутылки в пустеющие за их беседой бокалы. — Нет, — спокойно отозвался трикстер. — Это желание. Всего-навсего эгоистичное желание. Страстное желание того, чтобы за эту руку взяли и эти чувства… Не оказались отвергнуты. В этом нет никакого подарка, это скорее акт отчаяния. Мобиус поднял глаза, забывая про Dom Pérignon, про шум оркестра, забывая про кружащиеся под их ложей пары в невесомых белых платьях и строгих черных фраках, начавшие свой следующий танец. Локи смотрел на него в ответ. — … Потому что это очень страшно, — продолжил его мысль Мобиус. — Страшно позволять заглянуть кому-то в свои чувства, не будучи до конца уверенным в том, что они ему действительно нужны. — Именно, — широко улыбнулся Бог Обмана, без привычного азарта в глазах его улыбка выглядела впервые по-настоящему фальшивой; он вновь расцепил руки и поднял вверх искрящийся в теплом оранжевом свете бокал, салютуя и выпивая его залпом. Он развернулся к собеседнику боком. Мобиус видел со своего места, как уперлись острые локти в парапет и ссутулилась спина Локи, склоняющегося над обтянутым красным бархатом заграждением, и агент почувствовал физически — камнем под грудью, что отдал бы сейчас многое, чтобы узнать, о чем думал в этот момент Лафейсон, глядя на бросающиеся друг другу в объятия пары танцующих юношей и девушек, озаренных счастливыми улыбками и исполняющих танцы, написанные из большого чувства любви, но которые, столь часто исполняемые, что-то общее с ней уже давно иметь перестали. Спустя мучительную вечность оркестр наконец разразился громогласными завершающими нотами, и зал тут же заполнился шумом аплодисментов и задорным свистом, чтобы выразить кланяющимся публике танцорам свои подстегнутые алкоголем и чувством праздника благодарность и восхищение. Лафейсон тоже аплодировал, не поднимая локтей с красного бархата и во все свое лицо беззаботно улыбаясь. Мобиус открыл рот раньше, чем придумал, что хотел сказать: — Локи. — М? — взгляд обернувшегося трикстера выдавал то, что обращение застало его врасплох. Казалось, он и думать забыл про состоявшийся до этого между ними разговор. — Ты… Ты не подскажешь, где здесь туалет? Лафейсон вскинул брови: — Слишком много шампанского? — он махнул рукой в правую от себя сторону. — Прямо по коридору, спустишься по лестнице и увидишь их перед собой. Не заблудишься. — Спасибо, — пропыхтел агент, поднимаясь на ноги и напоследок также допивая залпом свой бокал. Из ложи он постарался выйти так, чтобы не встретиться глазами с Локи; впрочем, Мобиус не был уверен, что тот, дав ответ на заданный вопрос, хоть на сколько-то задержал еще на нем свой взгляд. В гигантского размера зеркале, величественно и гордо держащемся в золотой раме, изображающей путанный и пышный растительный узор, отражение Мобиуса выглядело крохотным и жалким — по ощущениям самого Мобиуса. Скинув свой заколдованный пиджак на соседнюю раковину и закатав рукава светло-серой рубашки, он сунул обе руки под выплевываемую позолоченным краном струю холодной воды, и плеснул ею в лицо. Стекающие по усам и подбородку капли воды побежали к воротнику рубашки; к разочарованию Мобиуса, это не изменило того печального факта, что из зеркала на него смотрел все тот же крохотный и жалкий человек. — Идиот, — пробормотал он, обращаясь к своему отражению. Он сунул руку в карман брюк и вытащил оттуда ТемПад. Экранчик с писком загорелся, высвечивая оставшееся у места их пребывания в запасе время. В этот момент дверь широко распахнулась и в нее ввалилась компания разодетых — но свои модные длинные пиджаки расстегнувших и шелковые галстуки небрежно приспустивших — юношей, быстро переговаривающихся друг с другом на немецком и раскатисто хохочущих. Они хлопали друг друга по спинам и хватали друг друга за рукава — были очевидно пьяны и абсолютно в своем веселье беззаботны. Мобиус, почувствовавший себя от их появления еще более крохотным и нелепым, спешно затолкал выключенный ТемПад обратно в карман брюк и протиснулся мимо одного из них, высокого и грузного брюнета южной наружности, бросив глухое «Entschuldigung» и боком выходя из туалета. — Подождите, Ваш пиджак! — окликнул его голос из вновь распахнувшейся за спиной двери. — Вы забыли! Розовощекий юноша с кудрявыми светлыми волосами держал в руке оставленный агентом на раковине пиджак, светло-серый, в асфальтового цвета полоску… Смешавшемуся и полупьяному Мобиусу сначала захотелось сказать, что он вовсе не его. — Ого... Спасибо. Извините, — заулыбался он, делая шаг назад и принимая протягиваемый пиджак. — Кажется, я слишком много выпил… — Тогда выпейте еще за этот чудесный город! — воскликнул юноша напоследок, уволакиваемый своими хохочущими приятелями обратно в туалет. Коридор, как по мановению чьей-то незримой руки заполнившийся разомлевшими гостями, гудел от шума голосов, смеха и звона бокалов шампанского, создавая тем самым невероятное сходство с каким-нибудь — насколько те были знакомы Мобиусу — древнеримским пиром. Он двинулся в сторону их ложи, не понимая, злится ли он больше на себя за то, что чувствует себя дураком, или на Локи, из-за которого он себя этим дураком чувствует. Ответ на вопрос, однако, всплыл в его голове мгновенно, стоило ему остановиться взглядом на Лафейсоне, который, вопреки безосновательным представлениям Мобиуса, очевидно заскучал в одиночестве и теперь коротал оставшееся у них время в коридоре, тихо переговариваясь и слащаво, до коликов в желудке Мобиуса, смеясь с высокой пышногрудой девицей в небесно-голубом платье до колена, стоявшей к трикстеру так близко, что тому не составляло труда то и дело со звоном касаться своим бокалом ее, подначивая ее тем самым снова и снова выпивать.