the negative sex

      — Раздевайся, — говорит ей Сокджин, скрываясь в недрах лофта, первый этаж которого отведен под фото-студию, а второй, видимо, жилой. — Ты ведь, кажется, перевелась из Токийского, да? Но имя у тебя вообще ни разу не японское, почему?       — Родители военные, переезжаем много, — на автомате отвечает Шошанна, стаскивая с себя шарф и сминая задники кроссовок.       — Стоп-слово, надеюсь, выбрала на корейском? — выглядывает Джин из-за угла с приторной ухмылкой на губах и мотками разноцветных веревок.       Шо скользит растерянным взглядом по световой аппаратуре, подвесным крюкам в соседстве с софитами, черному фону, по веревкам, потом снова по Сокджину, который терпеливо ожидает ответа. Стоп-слово для обычной эротической съемки? И ей бы времени побольше на обдумывание чужих слов, но она откровенно залипает на пухлые губы сэмпайя, хотя тут он вроде сонбэним, но она ещё не все корейские обращения выучила. Усердно воспроизводит в голове слова Саны, которая и подбила её на легкий заработок:       — Сокджин-сонбэ работает фотографом и иногда ищет моделей для эротических съемок. Там всё честно — фотки загружаются на закрытый сайт, доступ к которому можно получить, только отвалив приличную сумму денег, а за сами фотки и того больше придется отдать. Оплату он делит пополам с моделью. Я так заработала себе за первую неделю на оплату семестра, уже месяца три прошло, а мне всё периодически капает мелочь: на кофе с пирожным в хорошем кафе, а не в столовке, хватает с лихвой.       И нет тут вроде ничего такого странного, для чего могло бы потребоваться стоп-слово, а вот перспектива заработать — есть. Шо очень надо заработать, чтобы свалить в съемную квартиру от своей огромной (пять братьев это вам не шутки) семьи. И, шумно вытолкнув воздух из груди, она неуверенно произносит:       — Бокудо?       Сокджин на это только откровенно ржёт и меланхолично в конце подмечает: «А ты забавная». Он снова скрывается за стеллажами с разного рода реквизитом для съемок, шлёпает босыми ногами по деревянному полу, пока Шошанна мнётся у входной двери. Джин цокает недовольно, голову к плечу клонит, оглядывая девушку, что смотрит на него почти испуганно.       — Ты, может, выпить хочешь?       — Нет, — быстро, резко, для убедительности дёргает головой Шошанна.       — Тогда чего не раздеваешься-то? Не буду же я поверх джинс вязать, ты ведь умрешь тогда от жары.       Вязать? Глаза расширяются не то в ужасе, не то в любопытстве. В смысле вязать? Шо из вязания знает только два вида: крючком или спицами, и оба по понятным причинам мало-эротичны, но, может, Сокджин снимает для совсем отбитых фетишистов? Она уговаривает себя сделать короткий вдох, шагнуть вперёд и расстегнуть пуговицу на джинсах, которая кажется ей самой простой, ведь всё остальное так или иначе надо стягивать с себя. Джин пристально смотрит. Очень. А ей не хочется разочаровывать его. Шошанна напоминает себе, что он ещё и не так посмотрит на неё за несколько часов съёмки, только лучше от этого ни разу не становится. Было бы сильно проще, не будь сэмпай таким объективно красивым.       — Ладно, неси выпить, — сдаётся Шо, понимая, что такими темпами они до утра следующего года провозятся.       Сокджин — в плюс его карме и святому облику — не отпускает шуток, не ворчит и даже не хмыкает благосклонно в стиле «я же говорил». Без лишних вопросов наливает в бокал коньяка на два пальца и с интересом наблюдает, как девушка залпом в себя опрокидывает содержимое, под конец всё-таки сморщившись.       — Коньяк-то хороший, такой смаковать надо, — не выдерживает всё-таки Джин.       — Мне сейчас не до этого, — жмёт плечами девушка и стягивает с себя джинсы, отшвыривая их ногой в сторону.       Сокджин видит, как первая нервозность лужицей стекает с девушки на пол, обнажая более глубокую эмоцию — страх. Она очевидно начинает думать, пытаться складывать пазл, но в силу размягченного коньяком состояния выходит у неё это очень плохо, поэтому он отходит в сторону, даёт ей время либо передумать, либо решиться и остаться. Сам в это момент укладывает веревки на пол, устанавливает фотоаппарат на штатив, примеряя ракурс, и опускает крюк для подвесов ниже.       — Я готова, — с хрипом, но громко бросает ему в спину Шо.       — Ну, иди сюда тогда, — с откровенным любопытством оглядывает её Джин, отмечая про себя и нужную хрупкость, и красивую кожу, которую хочется проверить на прочность. Наверняка, следы на ней будут смотреться отменно, если она будет такой же храброй и после, то он обязательно её попросит остаться, чтобы отдельно поснимать красные борозды от верёвок на белоснежной коже.       Он ставит её по центру, аккурат под крюком, и отходит, чтобы выбрать веревку. Долго примеряется, выбирая между неоново-розовой, которая будет очень вызывающе, - в хорошем смысле, смотреться с её черным лифчиком, или такой же зеленой. В итоге первый оборот под девичьей грудью он делает розовым джутом. Про себя отмечает, что коньяк расслабил только мозг иностранки, но не тело, поэтому, когда Джин заводит веревку крестом на её спине, он касается подушечками пальцев лопаток, скользит вниз по позвонкам, едва надавливая, и резко затягивает веревку туже, чтобы Шо громко выдохнула от удивления.       — Стоп-слово помнишь? — кивок. — Я сейчас помогу тебе расслабиться, чтобы фотки получились удачными, поэтому будь послушной девочкой и скажи, если захочешь остановиться.       Снова кивок.       Сокджин жадно облизывает пересохшие губы, отмечая лёгкий румянец на кукольном личике. Ему это личико с первой секунды хотелось в краску загнать, послушать, как из приоткрытых губ срываются всхлипы вперемешку со стонами. Он фиксирует край веревки под грудью, оставляя бандаж недоделанным, и пальпирует с нежностью талию, выпирающие косточки очерчивает, вдоль кромки белья скользит, пока губы в загривок целуют. Плечи царапает зубами, рукой мягкие волосы сминает и тянет назад с такой силой, чтобы у самой границы с болью.       Шошанна жмурится, губы раскрывает, хватая воздух, но протолкнуть к легким не может. Позволяет чужим рукам обхватить грудь, тянуть за соски, концентрируя всё внимание на остро-тягуче-приятной боли, и совершенно не замечает, как весь верхний корпус оказывается плотно скован веревкой. Волокна впиваются в кожу сильнее, когда Сокджин затягивает узел потуже, и она неожиданно всхлипывает, покачиваясь на носочках и падая спиной ему на грудь.       — Руки за спиной сцепи в замок, — грудным голосом в самое ухо, заползая туда липким спрутом необъяснимого возбуждения, говорит ей Сокджин. — Шевельнёшься, пока я буду идти за веревкой - и завяжу ею твою шею, чтобы послушать, как ты хрипишь. Поняла?       Кивок.       Спорить не то, чтобы не хочется — не можется. Природное любопытство толкает узнать: что будет если быть послушной девочкой, какая награда ждёт в самом конце? Ведь пока он был до ужасного хорош, легко считав все самые чувствительные точки, умело расфокусировал внимание, расслабляя тело. В итоге она послушно заводит руки за спину, сцепляя пальцы в замок.       Сокджин перед тем, как скользнуть обратно ей за спину, любуется на своё творение спереди: грудь снизу обхвачена тройным оборотом веревки, образуя каркас для звездообразной вязки, которая красиво подчёркивает бюст девушки, но при этом в случае экстренной ситуации такая конструкция легко распутывается, нужно лишь потянуть за узел.       Шо смотрит на него блестящими от интереса глазами, дышит прерывисто, постоянно облизывая губы, и видно, что хочет двинуться, но намертво приклеена его приказом к полу. Сокджину такие нравятся, Сокджину оч-чень нравится Шошанна: послушная, отзывчивая на прикосновения, с живым любопытством, которое в итоге и привело её к нему. Он пальцами по лицу её проходится, очерчивая губы, большим давит на нижнюю, чтобы оттянуть, и не встречает никакого сопротивления. Шо открывает рот, проявляет инициативу, обхватывая губами подушечку сокджиновского пальца, и втягивает её в себя, языком очерчивая края. Он шумно втягивает воздух, но не тормозит, ждёт, что она дальше предпримет.       Шошанна на него снизу вверх вопросительно смотрит, как бы ища его одобрения, и получает, не замечая, как её прошивает насквозь желанием угодить, сделать приятно, доставить Сокджину удовольствие. Она его пять минут знает, не считая поверхностного знакомства в стенах университета, но почему-то отчаянно хочет, чтобы он был доволен ею. И когда она втягивает щеки, создавая вакуум, и тихонечко стонет, Сокджин хрипит, вытаскивая палец из сладкой хватки:       — Откуда ж ты такая на мою голову свалилась?       С ухмылкой, сокращая расстояние между ними, обжигая мятным дыханием губы, Джин обхватывает рукой её затылок и резко притягивает, пальцами второй руки царапая кожу вдоль линии челюсти.       — И почему раньше не упала? — звучит наигранным укором перед мокрым, откровенным, пошлым, развязным поцелуем. Джин хозяйничает, изучает её рот, удерживая контроль руками на шее, языком пробует на вкус и гортанно рычит с удовольствием отмечая — вкусная. Он кое-как отрывается от неё, обещая себе, что ещё дорвется до этих пряных губ, и заходит ей за спину, ловко обвязывая предплечья веревкой, стягивая их максимально близко к друг другу.       Шо сдавленно стонет, когда до неё, наконец, начинает доходить весь дискомфорт впивающихся в кожу веревок. Всё саднит, в местах трения от каждого движения печёт, и Джин опять ласкает атласную кожу пальцами, успокаивает, концентрирует внимание на контрастной нежности, путаясь в её волосах и шепча какие-то приятности.       — Хорошая девочка, — хвалит Сокджин, когда она выгибается вся, пока он пальцами по внутренней стороне бедра ведёт. Дразнит, дотрагиваясь до чувствительных точек через белье. — А теперь опустись на колени, склони голову и не смей поднимать взгляда, пока я не разрешу. Ясно?       — Слушаюсь.       Сокджина вскрывает без ножа, ему бы наплевать на съемку, заняться девчонкой как следует. Она явно открытая для всего и, очевидно, её ведет уже так сильно, что готова выполнить любой приказ. Отдаётся в моменте и моменту вся полностью, нужно лишь было с самого начала подобрать правильный код, нащупать точки и надавить.       Он кое-как себя отдирает от неё, идёт к камере, наспех делает несколько снимков в профиль и анфас и срывается с цепи окончательно, когда она опять инициативу проявляет — сгибается пополам, чтобы грудью в колени, а носом в пол. Стонет так откровенно на выдохе и сдавленно от возбуждения, тесноты, образованной веревками, и чувства подконтрольности другому человеку. Джин оставляет камеру на полу, подходит к ней, невесомо пальцами позвонки с ребрами ощупывает и скользит вниз, туда где она так развязно открыта, где влажное белье липнет и холодит чувствительную кожу. Она на ласку отзывается всхлипом и прогибом внутрь, и, кажется, ещё кусает губы, потому что звук очень задушенный.       — Не смей кончать, — запрещает Сокджин, отодвигая край белья и нагибаясь к её уху, чтобы добавить в конце: — Кончишь только на мне, хочу чувствовать, как моей девочке хорошо.       Шошанна уже скулит, потому что голос у него густой и тяжелый, на взмыленной и стертой веревками коже оседает совсем уж приятно. Она, кажется, первый раз в жизни готова кончить без каких-либо манипуляций, просто от ситуации, от атмосферы, от обострившихся чувств и ощущения собственного подчинения.       Сокджин пальцами её растягивает аккуратно, медленно, с оттяжкой и контролируя бёдра, чтобы сама не насаживалась и не кончила раньше времени. Ему хочется с ней играть долго, чтобы распробовать каждый кусочек, чтобы посмотреть где у неё предел, когда она размажется в бесформенное нечто от бессилия и навалившихся ощущений.       Он стягивает один из узлов, туже затягивая бандаж на груди, чтобы даже короткий вдох и тем более выдох отдавались саднящей болью и наслаждением. Тянет за стяжку между руками и спиной, притягивая к своей груди, чтобы губами в шею впиться, оставить там метку; чтобы языком повести сначала вверх — обмануть, — а потом скользнуть вниз к плечу, оставить укус на лопатке и подуть. Обжечь дыханием и без того чувствительную кожу в месте укуса.       Молния сокджиновских джинс протяжно скрипит, открываясь. Он дразнит её, позволяя соприкасаться и тереться о его член, но не входит, не позволяет и Шо, крепко держа за талию.       — Попроси, — бьёт словами между лопаток и опять обжигает дыханием кожу в местах, где уже до красных с синевой пятен впивается веревка.       Шо рваными вдохами хватает воздух, жмурится до искр на изнанке век, терпит. Чувствует, как всё тело требует разрядки, а мозг умоляет наплевать на чужое удовольствие, на игру, в которую добровольно шагнула. Она на пределе, там где дурно и хорошо одновременно, там где солёные капли пота вскипают на разгоряченных висках.       — Пожалуйста, сэмпай!       Джин входит резко на всю длину сразу, одновременно и на контрасте мягко надавливая на клитор. Шо кончает красиво: задыхаясь криком, выгибая позвонки и тут же жалея об этом, потому что веревки впиваются с тройной силой, отдаваясь яркими вспышками тягучей боли. Она сжимается вся, сжимая Сокджина, который терпеливо замер внутри неё. Он мокро целует края плеч, шею, мочку уха — успокаивает, но кто бы его успокоил, потому что ему хочется Шо по-всякому; попробовать всё, посмотреть, как она плачет и стонет от удовольствия одновременно, как мается от дискомфорта, но терпит, чтобы доставить удовольствие.       — Господи, да ты ж просто — пиздец, — шумит в её волосы Джин, улыбаясь и радуясь собственной находке. — Если ты так кончаешь сейчас, то что же будет, если подольше поиграть с тобой?!       Когда она чуть расслабляется, Сокджин начинает двигаться, чередуя размеренные толчки с резкими и размашистыми, быстрыми. Он слушает её дыхание, смотрит, как отзывается девичье тело, запоминает угол, где она ярче и выше стонет — бьет туда целенаправленно. Жадно сминает пальцами грудь, отодвигая чашечки лифчика. Усилив темп до грубых толчков, он легонько скручивает её сосок, и чувствует, как она опять мелкой судорогой покрывается и, кажется, это пока её предел, потому что стонет она уже совсем жалостливо и беспомощно, хоть и стоп-слово пока не кричит. Но Сокджин, на их счастье, не новичок, поэтому не тянет дальше, не дает ей догнаться до обморочного состояния: делает ещё несколько толчков внутри неё, позволяя словить полноценный оргазм и выходит, отпуская себя самого, чтобы расслабиться и кончить на алебастрового цвета влажную от испарины поясницу Шошанны.       Не держи он её за веревки, завалилась бы сразу на пол, но Джин держит распутывая ловким движением те, что сковывали предплечья, а за тем и те, что грудь.       — Потерпи, — шепчет ласково, наспех застегивая джинсы, — не ложись на пол, будет больнее.       Он за пару шагов добирается до дивана, цепляя плед, и идет к стеллажу с реквизитом, где на одной из полок лежит крем. Аккуратно и заботливо размазывает мазь по глубоким следам от веревки, мысленно бьет себя по рукам, потому что ещё обязательно успеет поснимать их — он её так легко теперь не отпустит. Таких, как Шо, поискать ещё надо, и не факт, что найдешь, а она сама к нему пришла, смешная такая со своими японскими «бокудо» и «сэмпай».       — А как же съёмка? — неловко лепечет Шошанна.       — Потом, — отмахивается Сокджин, заворачивая её в плед, поднимая на руки и утаскивая на диван. Она глаза закрывает ещё на моменте, когда её голова касается его груди, поэтому едва ли слышит, когда он шепчет, целуя в щеку: — Хрен я тебя отпущу, такую послушную девочку.