Гиджил

Юнги никогда про любовь не писал. Его стезей были психоделические триллеры. Он увлекал читателей в круговорот человеческого разума, игрался с их восприятием, ломал границы, подменял мысли и наводил хаос. Желал оставить горькое послевкусие, когда жизнь за чертой книги продолжается, а сам человек уже вне её координат. Потерянный и одинокий. Он не был популярным писателем, однако читатели находились и этого хватало для спокойной жизни. Его хобби превратилось в работу, которая приносила удовольствие и помогала спихнуть надуманные размышления, не напрягая близких. Но даже извечная рефлексия, двадцатисемилетний стаж надумывания из ничего и бесконечный самоанализ не давал гарантию понимания этого мира. А особенно любви. На часах около десяти ночи, спина, ужасно затекшая от долгого сидения на одном месте за компьютером, глаза режутся неприятно и живот скручивает. За весь день он так и не поел. Скоро должен был вернуться с работы Чимин, наверняка уставший жутко от общения с клиентами и такой же проголодавшийся. Юнги шаркает на кухню босиком, думая, что приготовить на ужин. У ног вьется кошка, которую его парень назвал в честь пятнистой раскраски — Калико. Мяучит, мешает, выпрашивает еду. Юнги берет ее на руки, заглядывает в холодильник, извиняясь параллельно за поздний ужин, и даже чмокает пару раз между пушистых ушек. Когда слышится поворот ключа, а маленькие лапки начинают мягко бежать в сторону двери, Юнги заканчивает разогревать вчерашнюю еду, которую, по-хорошему, он должен был съесть ещё сегодня утром. Улыбка сама по себе лезет на лицо, стоит старшему услышать любимый голос, что сюсюкался с кошкой, называя различными забавными прозвищами. А потом Чимин ещё удивлялся, что та не отзывается на свое настоящее имя. — Как прошел день? — младший заходит на кухню и ловит мельтешащего по маленькой комнате Юнги, притягивает за широкую талию ближе, мягко целуя в висок. — Ты снова днем ничего не ел. Голос у Чимина недовольный, с привычной язвительной ноткой, за которой кроется чуть больше смысла. Беспокойство, искреннее переживание за состояние своего парня, может и надоедливая, но нравоучительная мысль, что дальше будет только хуже. Последнее медицинское обследование завершилось длинным исписанным размашистым почерком листом, кучей рекомендаций и скучающим выражением лица Юнги. — Почти закончил редактировать, скоро можно будет отправлять на проверку в издательство. Что у тебя? Чимин сразу же жаловаться начинает, совершенно очаровательно дуя губы, рассказывая про грубых покупателей за сегодняшний день. Даже во время жевания не прерывается, переводя свое недовольство уже на сотрудников и директора магазина — Сокджина, что решил устроить внеплановую проверку. Юнги перебивает иногда, уточняя, но большую часть времени молчит, только смотрит невольно пристально. Светлые волосы Чимина, немного поврежденные из-за агрессивного осветления, выбились из аккуратной прически. Рука так и тянется провести по ломким прядям, но младший сам поправляет их в привычном жесте, и в этом есть особое очарование. На наиболее экспрессивных моментах, голову вбок наклоняет, поднимая брови и глаза выпячивая, что Юнги смеется заливисто и чувствует себя по-дурацки влюбленным. Голос на самой эмоциональной точке подскакивает на пару тонов выше, да и сам Пак будто подпрыгивает на месте в каком-то нетерпении, объясняя схему поставок в магазин одежды. Юнги никогда не писал любовную литературу, но все свои книги посвящает Чимину. Любит смотреть на него: с теплотой на сердце подмечая мелкие привычные действия, отведенные до автоматизма. Любит слушать высокий голос, считая его самым лучшим. Любит все в нем: от кончиков пальцев до страхов и сомнений. Терпеть не может, когда тот не моет посуду за собой или копит одежду, которую даже носить не будет. Или грызет ручки, или в порыве бытовой ссоры слишком все серьезно воспринимает, бросаясь колкими словами, а потом подолгу не решается извиниться. Но любит сильнее. Порой сам удивляется, что чувства вышли на ту стадию, когда ты их просто осознаешь. Они стали частью рационального мира Юнги, стали данностью, постулатом, но не утратили свое очарование. Наоборот, раскрыли эмоции глубже, проникли основательно под кожу, пронеслись по кровотоку, отпечатываясь смазано на подкорке сознания. Заставили испытывать интуитивно, без пояснений. Чимина хотелось любить, заботиться, оберегать, создавать максимальную комфортную среду. Хотелось поглотить. Впитать всего, тем самым уничтожив. Хотелось съесть полностью. Сломать, искалечить и никогда не отпускать. Хотелось, чтобы Чимин одновременно исчез и был эпицентром мира. Они не занимались сексом с проникновением, для них обоих это не представляло интереса. Свое наслаждение находили в прикосновениях и поцелуях. В сминании теплых губ, в соприкосновении кончика языка и дальнейшем мокром и глубоком упиванием друг друга, заканчивающийся горячим, обжигающим дыханием и затуманенным взглядом. И легкого укуса. Юнги никогда не был собственником, ему было незнакомо чувство ревности, но все свои двойственные порывы он выплескивал через укусы. Он любил пробовать солоноватую кожу Чимина на вкус, иногда не зная меры, до крови впиваясь, потому что эмоции захлестывали и, после долгого ожидания, наконец-то могли выплеснуться. Старший начинал с губ, руками касаясь разгоряченного тела, обводя знакомые изгибы, чувствуя подушечками пальцев родинки и шрамы. Сцеловывал путь до шеи, не оставляя на ней следов — Чимин такое не любил. Языком проводил по ключицам, заходя на разрешенную зону, больно прикусывал косточку, чтобы чмокнуть потом в нежном порыве. Долго игрался с сосками, массируя параллельно нежную кожу ребер, вызывая щекотку и увеличивающуюся эрекцию, которую чувствовал собственным бедром. Всасывал кожу на слегка выпуклом животе, ставил метки безжалостно, любуясь как те наливаются красным, пока Чимин под ним дышал тяжело, смотря из-под опущенных ресниц. Самым любимым были бедра. Те полные, особенно чувствительные с внутренней стороны. Мять их и ставить отметины было сплошным удовольствием, ощущая как тело под ним потряхивает от желания и наслаждения. Юнги всегда ходил на грани любви и потребности порабощения, а Чимин, может и непроизвольно, вечно подначивал старшего на последнее. Он давал согласие на уничтожение, сильнее раздвигая ноги. Заключал пакт о разрушении, бормоча игривые замечания. Подписывал договор о ликвидации, кончая с тяжелым судорожным вздохом. А Юнги только кусал больно почти на стыке бедра и туловища, переходя снова к губам. Отрываться друг от друга обоим не хотелось. Именно в такие моменты Юнги понимал, что, несмотря на сладостное желание завладеть полностью, он лучше будет наслаждаться теплом и близостью Чимина до последнего. Исчезнувшее не будет отвечать так самозабвенно, тянуться и жаться ближе, если сам захочешь отстраниться. Не будет дарить ответную ласку, дышать горячо в губы, смотреть темными омутами в самую душу. Если Чимина не будет, то и уютного разговора тоже. Пропадет Калико, квартира сменится на старую съемную комнату, книги некому будет посвящать, а вместе с любовью пропадет и рациональность. Юнги сойдет с ума от круговорота собственных мыслей, а ещё раньше умрет, в ту же секунду как только Чимин перестанет существовать. Потому что тем, кем является сейчас Юнги, сделал именно он. — Тэхен сегодня приглашал в совместный отпуск, — Чимин складывает посуду в раковину и с трагическим лицом поворачивается к своему парню, без слов умоляя взять на себя эту тяжелую ношу. — Что думаешь? Люди говорят не привязываться сильно, говорят не быть зависимыми. Юнги ни разу не, просто он пишет психоделические триллеры, пытаясь наконец понять свои порывы, и просто любит Чимина. — Отстойная идея, — признается честно, включая воду и принимаясь мыть тарелки. Чимин обнимает за талию, поместив свой подбородок на плечо Юнги, и дышит тяжело из-за давления на горло. — Знал, что ты согласишься, поэтому мы уже нашли отель! Просто представь: море… — Юнги ненавидел море, загорать и самоуправство Чимина, но без этого его рациональность ничто.