Гиджил

Юнги работает над очередной книгой, с головой уйдя в собственное подсознание. Он штудирует справочники, научные статьи, вспоминает латинский, с которым работал на втором курсе лингвистики, читает Докинза и совсем забывает покормить Калико. Чимин ругается уже вторую неделю подряд. Кричит с кухни, говоря, что съедет к чертовой матери, — Юнги с прилагательным соглашается, — что теперь ему наплевать на его состояние, — Юнги знает, что врет, — что поедет один с Тэхеном и заберет Калико, — Юнги считает это правильным. А потом Чимин врывается в его обитель. Дверь безжалостно громко бьется об стену, чтобы через минуту прогреметь хлопком об косяк. Еда, приготовленная с заботой, стояла одиноко на подносе, а тот на полу. Юнги непроизвольно подмечает все выписанные врачом рекомендованные продукты, и в очередной раз понимает, что любит. Нудные, сухие языки публицистов становятся более терпимыми, старые, потрепанные конспекты пробуждают приятные воспоминания первой встречи с Чимином и как Юнги из-за него пересдавал ненавистный латинский, а биологические термины постепенно укладываются в голову. Чимин был фагоцитом. Оберегал вечно всех, дарил свою агрессивную заботу, пытался помочь каждому знакомому, умел говорить умиротворяюще и как мог ограждал человека от опасности. По его рассказам, он был таким чуть ли не с детства. И только ближе к выпускному классу осознал, что такое отношение людям надо ещё заслужить. Поэтому с Юнги он начал общаться сразу в оборонительной позиции. И только спустя время и щепотки влюбленности в закрытого пухлого подростка принялся раскрываться. Чимин ругался громко, но только для показухи больше. Потому что привык, потому что Юнги по-другому не понимал. Чимин говорил обидные слова, но только чтобы вытащить Юнги из своего кабинета, моря букв и вечных мыслей. Потому что Юнги забывает покормить даже их кошку, потому что у Юнги проблемы с щитовидкой. Юнги бы охарактеризовал их отношения комменсализмом, Чимин бы наверняка настоял на мутуализме. Утром Юнги не находит Чимина дома. Из важных ещё отсутствует кошка. Возможно незначительным фактором является также пропавший чемодан и пару вещей из шкафа. Телефон механически говорит о том, что абонент недоступен, а заполненный контейнерами холодильник мысленно отвечает то же самое доставке еды. На столе лежит старый побитый неловкими дырявыми руками Чимина и бугристым асфальтом телефон, который пищит не переставая. Юнги выключает его наконец, просматривает установленные будильники на неделю с забавными приписками. «Только попробуй не съесть морковку» «Чай с сушеной брусникой и клюквой стоит прямо на чертовом столе, да, он воняет неприятно, зато твоему организму понравится» «Утка это не так плохо, Юнги-я, уверен, его собратья не будут знать, что ты скушал одного» и следом «Иди спать». Каждый расписанный день на целую неделю. Юнги просматривает и читает всё, даже не выключает ни одно напоминание, а просто кладет телефон обратно на стол и чувствует пустоту. Не в квартире, а в сердце. Она ужем заползает в подсознание и вертится, вертится, вертится. Грустить совершенно нет причины, Чимин все же уехал на море с Тэхеном. Как и хотел. Давно про это говорил, Юнги с собой уговаривал, а у того вдохновение, у того мысли, а у Чимина очередной алеющий укус на бедре и эфемерное обещание Юнги. Юнги без Чимина не может. По-детски хочется вернуть свое обратно, в совершенно эгоистичном порыве прервать так желанный отдых Чимина и задушить. Натурально задушить. Чистый воды инквилинизм. Юнги теряется в своих мыслях окончательно, реагируя только на резкий перезвон будильников, в противовес себе выполняет все записанные поручения и пишет, пишет, пишет. Звонит каждый день, — абонент в сети, но не отвечает, — отправляет сообщения, — они прочитаны, — чувствует одиночество, — оно злое и тяжелое, непрекращающееся. Чимин приезжает ночью, Юнги просыпается от звука поворота ключа. Слышит недовольное мяуканье, и подрывается с дивана — на кровати без Чимина не то. Чимин в свете лампы кажется по-идиотски загорелым как курочка, корни на голове сожжены и кожа облазит. Калико трется в ногах, мурчит громко, а Юнги сам уже готов проделать то же самое с Чимином. Он называет его идиотом и обнимает крепко. Говорит тихо, что соскучился, а сам задушить хочет. Хочет сжать сильнее, сломать к дьяволу кости, впиться зубами в шею, да побольней, откусить и полностью поглотить. Юнги пишет психоделические триллеры, а свою больную любовь описать до сих пор не может. Чимин просто существует, а Юнги просто желает его уничтожить. Его любовь вечно балансирует на грани рациональности и паразитизма. Он не желает причинять боль, не желает переступать черту. Но он действительно соскучился. И сжимает объятия чуть сильнее, совсем немного, прям чуть-чуть. Забирается ладонями под майку, Чимин смеется от напора, говорит, дай сходить в душ, а Юнги всегда готов его съесть любого. Проводит руками по бокам, впиваясь ногтями, еле контролирует силу, чтобы не оставить синяков. Чимин совсем не сопротивляется, обнимает Юнги за шею и пытается поймать ускользающие губы. Цокает недовольно, говорит, что видимо Юнги не скучал. А Юнги чуть с ума не сошел за эту неделю. Он считает ребра подушечками пальцев, прикладывая усилия, чтобы пробраться сквозь толстый слой кожи, заводит руки за спину, прыгая с позвонка на позвонок, прижимается теснее и кусает нижнюю губу, оттягивает, посасывая. Чимин улыбается широко, тянется в ответ, — вот идиот, лучше бы остановил, — углубляя поцелуй. Языки соприкасаются и Юнги самому мурчать охота, когда Чимин дрожать под пальцами начинает, стоит только провести кончиком по небу. Хочется ощущать родное тело ближе, без одежды, хочется отбросить ненужную ткань в параллельное пространство, потому что мешает. Юнги целует с напором, сжимает кожу агрессивно, мнет ее словно пластилин и кусает губу до крови. Слизывает под громко бьющиеся в ушах сердце и залезает под футболку. Чимин дышит тяжело, опирается на дверь, придерживаясь за плечи Юнги, а тот кусает чувствительную кожу около пупка. Ведет мокро до сердца вверх, целует трогательно, прикусывает сосок, оттягивает его и выныривает. На языке будто остался привкус соленого моря, смешанный с естественный потом тела Чимина, и Юнги все же кусает в шею. Засасывает, прижимаясь теснее, чувствует вставший член Чимина в штанах и слышит его недовольство со стоном. Юнги знает, что Чимин метки на шее не любит, но Юнги соскучился. Юнги чувствовал себя одиноко и ему жизненно необходимо впиться в алеющий засос зубами, чтобы почувствоваться как бешено пульсирует вена. Чимин нежно касается шеи Юнги, играется с волосами и сглатывает громко. Он предлагает пойти в душ вместе, и Юнги соглашается. Лишь бы быстрее почувствовать чужую кожу своей, лишь бы прижаться теснее, на грани проникновения под дерму. Юнги Чимина и правда любит, порой рационально, а порой заходя за грань.