Страдай так же, как страдал и я

В его груди горит холодное пламя. Холодное пламя, которое цветёт римскими ромашками, прорастая в лёгких и каменном сердце. Сильное растение, стремящееся к свету всегда прорастает сквозь любые преграды. Чайльд сильный, и поэтому его цветы прорастут сквозь что угодно, и что, если это будет чужое сердце? Моракс старше. Моракс держался лучше. Моракс был намного сильнее, чем Барбатос, и поэтому ему было, наверное даже, проще. — Господин Чжун Ли!— мужчину, чья улыбка ослепляет нежностью и спокойствием, окликивает светлый мальчик-путешественник. Оборот, взгляд янтаря, внимание. Итэр на мгновение теряет всю решительность, не зная, что и как ему нужно и стоит сказать. — Я…Можно с Вами поговорить?— людная улица Ли Юэ – определённо, не самая подходящая обстановка. Её нужно сменить. Обязательно. — Здравствуй, мой свет. Я всегда рад разговору с тобой. Что-то случилось? — Господин Чжун Ли, это приватный разговор. Мы могли бы сменить расположение? Кивок головой. Некогда Гео Архонт не из тех, кто станет спорить с таким высказыванием, да и, безусловно, он высоко ценит приватность разговоров. Мгновения и минуты тянутся натянутой леской в сознании, сопровождаясь ходом по брусчатчитой улице по пути к Бюро Ваншен, что не станет, конечно, идеальным местом для приватной беседы, но вполне себе пойдёт. У стен там, хотя бы, нет ушей. Чай разливается по пиалам, обжигает фарфор, разливая лёгкий аромат по помещению. — Так что же ты хотел сказать, Итэр? Ты выглядишь взволновано,— в голосе лёгкое беспокойство и точечное угадывание настроений и интонаций. — Венти…— сразу исправляется,— Барбатос,— но даже не успевает договорить – его перебивают, хотя то не свойственно Чжун Ли (хах, это свойственно Мораксу). — Я знаю об этом его имени,— грубость, появившаяся в голосе с упоминанием имени Анемо Архонта, заставляет на мгновение отшатнуться и вновь потерять желание говорить,— Итэр, объясни, что конкретно ты хочешь сказать. Лёгкое ощущение страха от изменившегося поведения мужчины накатывает на Путешественника, подводя ком к горлу и делая только хуже, лишая желания говорить. Расстроенный взгляд, кажется, на глаза мальчика попадают слёзы, пара мгновений, и он вправду заплачет. На ладонь консультанта он укладывает голубое, подсохшее, в багровых пятнах нечто, аккуратно прикрывая её же и отводя взгляд. — Вам просили передать…— почти слёзы. Почти,— простите, простите пожалуйста, я..я рассказал ему, я не должен был, простите, я… Глупость. Какая чёртовая глупость. И было не понятно, что злило больше – взаимодействие с Барбатосом, то, что тот поставлен в известность или сама ситуация (что мало вероятно, ведь она была, могла бы быть, вкусной). Широкая ладонь ложится на дрожащее тонкое плечо, успокаивая и как будто бы передавая размеренность и спокойствие. Крепкий, как камень – не зря он Гео Архонт. — И это всё, что ты хотел сказать?— кивок в ответ. Ох, чего же стоила одна та глупая и детская наивность Барбатоса (хотя причём здесь Барбатос, если проблема Моракса связана лишь только с ним и ярким солнечным юношей из снежных краёв),— Боюсь, я попрошу тебя покинуть меня. У меня есть определённые дела. «Определённые дела» – размышления, позже – вымещение злобы вперемешку с агрессией на каменных скалах. Какое типичное занятие для Моракса, не для Чжун Ли, но разве мог бы Чжун Ли кашлять римскими ромашками? — Конечно. В фарфоровой пиале попачканная кровью ромашка, плавающая на дне. Одинокая чайная церемония, как одинокая возможность выпить на каменной скамье в одиночестве. Тоска по потерянной некогда возлюбленной сейчас совпадала с тоской по отказу. Конечно, же, не прямому. Но тогда они оба понимали, что значат такие намёки, и знают, что значат такие на них ответы. Секс? Он не помогает. Секс без чувств – абсолютное избегание проблемы, которое, кажется, даже усугубляет ситуацию. Ох, какие у Чайльда прекрасные глаза и прекрасная улыбка, мягкие мышечные бёдра, юношеские пылкость и дерзость. Распаляющие ситуацию нетерпеливость и молодая неловкость. А как же просто его смутить, Архонты, как он прекрасен! Он переживает по-настоящему, печётся о Мораксе, принадлежит ему и так легко им смущается, может даже, он влюблён, но он не любит. И не сможет полюбить, по крайней мере этого Архонта, что бы он там не считал. То, что он испытывает – это точно не любовь. Однажды Чайльд застал его в таком состоянии, кашляющим цветами, проснувшись рано с утра вместе. Испуг, хах, какой по-детски яркий испуг был в его глазах. Какое беспокойство, почти сразу после объяснения того, что это обычно для Архонтов, пропавшее (или хотя бы смягчавшееся) А Аякс ведь на самом деле думал, что он умирает. Аякс по-настоящему боялся и не хотел терять. Разве это не любовь? Возможно, может быть, конечно. Но это не та любовь, которую требовал недуг. Сколько похожих ситуаций описывали в романах? Насколько такое разрешение приелось всем поклонникам литературы из Фонтейна? Насколько оно раздёргано и испорчено второсортными романчиками, что больше не передаёт всего смысла такого поступка? Чайльд, ведь был Предвестником. И даже при этом, чувства оказались важнее. Юношеский максимализм или как это ещё назвать? Он был слишком чувственен, чтоб смотреть, как «умирает» Чжун Ли. Он не хотел расставаться. Он не хотел расставаться, и был готов, если мужчина умирает, последовать за ним только бы хотя бы условно остаться рядом. Мондштадт богат различного рода растительностью, а на пике буревестника встречается одна особая, с точки зрения этой темы, ягода, особое растение – белладонна. Купить у Бай Чжу уже готовый порошок? Чайльду не жалко ни денег ни здоровья. Он ведь хочет быть рядом. Безжизненное тело на холодном полу. И как только можно было Предвестнику настолько поддаться чувствам? Царица, определённо, будет зла. Утро обжигает бледную кожу, на которой более никогда не загорится смущённый румянец, из царапины на которой больше никогда не пойдёт кровь, и приносит с собой пробуждение. Кашля нет. Даже с утра, что на удивление приятно. Но…и в груди пусто. Нет, не цветным оно может и есть..морально пусто. Не осталось желаний и ощущений. Цветов больше нет, они не мешают, но нет и чувств. Абсолютно.