guitar riffs, your voice
17 января 2024 г., 14:02
Все наши чувства сгорали, куплеты летели в мусорку С ними всё, что когда-то написал для себя На хуй твою любовь, и на хуй всю эту музыку Если, блядь, в моей музыке не будет тебя
Утром, толкаясь на лестничной клетке в попытках закрыть дверь, при этом не сломав злосчастный ключ, краем уха Лиза услышала разговоры слегка противной соседки сверху — ужасной любительницы готовить рыбный суп, от которого запах отнюдь не аппетитный разносится и проникает в каждую квартиру дома. Прокуренным голосом долго что-то объясняла с толком, с расстановкой молодой, судя по голосу, девушке. Ведь прошлая попытка женщины сдавать жилье не обвенчалась успехом — съемщиком стал недопьяница, что превратил уютную обитель старушки в притон. С тех пор хозяйка решила обождать и найти того человека, что более ответственен. И, видимо, ее выбор пал на неизвестную Лизе девушку. И та в ответ лишь нетерпеливо соглашалась, кивала головой бесконечно, скорее всего, как это делает сама Лиза. Иногда так сильно прилипнет с бессмысленным трепом, а отказать неудобно, да и скрыться некуда. Диалог стих, ключ с характерным треском выскочил из замочной скважины, а старушка, нелепо перебирая ногами, спустилась на этаж ниже. Выдала хриплое: «Здравствуй, Лизонька», Лиза же в ответ натянула максимально притворную улыбку, надела наушники и, обогнав женщину, двинулась на встречу к знаниям.***
Учиться на экономиста, когда сердце лежит к музыке? Привычно. Каждый день принимать звонки от матери, где та кроет матами? Привычно. И продолжать трусливо терпеть? Привычно. Сводить концы с концами без ее обеспечения Лиза просто не может. А потому и ходит в чертов университет, потому терпит унижения и оскорбления, потому не перечит. Потому едва слышно глотает слезы редкими ночами. Пыталась отказаться от плена ее окутывающего. И хорошего ничего не вышло. Тяжело? Привыкла. Привыкла возвращаться к шести, а то и к семи, привыкла рутиной ненавистной заниматься. Привыкла поздними ночами с гудящей головой в толстую тетрадь рифмы складывать в песни, придирчиво напевать, редко оставаясь довольной результатом. Привыкла просыпаться рано, кофе крепкий заливать в глотку, синяки под глазами замазывать старательно. Привыкла выходить, с одного автобуса на второй пересаживаться, со второго на третий. Привыкла все пары наискучнейшие отсиживать, в порядок приводить размазанный макияж в перерывах. А к вечеру порядок этот уничтожать. Тяжело? Ко всему привыкаешь. Вот и Лиза давно привыкла уже.***
Пока Лиза возвращалась домой, только и успевая выбегать на остановках, достаточно стемнело. Октябрь не щадил погодой от слова совсем: жесткий ветер пробирал до самых костей, от чего приходилось не просто идти к подъезду, а ускоряться, да посильнее. Крупными хлопьями на промерзлую землю спадал снег, который, к великому счастью, растает уже на следующий день при пока плюсовой температуре. Ненавистная рутина затянула Лизу в свой тягучий омут: готовка, уборка, чертовы диалоги или, точнее сказать, монологи матери, где та обвиняет во всех грехах и называет непутевой дочерью, а там уже и ночь близится. И вот что-что, но именно это время суток Лиза обожала до безумия. Время, когда может отдохнуть, время, когда просто витает в собственных запутанных клубках мыслей, или же время заняться тем, что любит больше всего. Толстая тетрадь с корявым почерком по ночам стремительно пополнялась. Не всегда, конечно, нравился Лизе результат, поэтому довольно зачастую на страницах можно было встретить зачеркнутые со всей злобой неуместные рифмы. А сейчас так неожиданно возникшее вдохновение позволяло все писать и писать, да так, что мозоль на среднем пальце несчастно ныла. Этой ночью в сборнике стало на одну песню больше. Лиза еще некоторые время тихо-тихо напевала и каждой строчкой оставалась довольной до безумия. Давно подобных положительных эмоций от собственного творчества она не испытывала. Такую отдушину нашла в сочиненных строках, что вся боль душевная так и меркла где-то вдали. Но какое же паршивое самочувствие терзало в те моменты, когда ложилась спать, с таким трудом отрывая сердце от отдушины. Холод из открытой практически настежь балконной двери в чувство, к сожалению, не приводил, но теплилась надежда, что станет полегче, что сможет не так тревожно поспать. Все больше и больше спутывался клубок мыслей в голове, все больше и больше дурно и болезненно становилось, все больше и больше силы пропадали. И думы, разрывающие черепную коробку, нарушили галлюцинации. Лизе бы не хотелось верить в то, что настолько теряет рассудок. Кто может в играть на гитаре, когда стрелка часов почти достигла отметки в два ночи? И кто может играть настолько умело? С каких пор в ее доме? И с каких пор совсем поблизости? Стены тонкие — точно картон, — слышно просто замечательно. Искусно льющаяся гитарная мелодия так и струилась, разбиваясь о обшарпанный потолок мрачной хрущевки. Лиза неуверенно поднялась, словно истукан сидела и прослушивалась, толком не могла понять — правда или проделки разума? Конечно, последнее. Но голос, раздавшийся так неожиданно в гулкой тишине, развеял все сомнения. И до того застало все врасплох, что поверить и в себя прийти Лиза не могла. Таким потрясением для нее подобный перфоманс обратился. Слышала удары пальцев о струны, слышала каждый сбив, а в голове сама по себе рисовалась картина. Картина того, как поет девушка опустошенная, так крепко держась за инструмент. Скажи, как дальше жить, Если одна твоя улыбка Способна космос уничтожить, Когда в твои глаза Попало солнце Как с этой химией бороться? Скажи А сейчас Лиза подскочила, словно ошпаренная. Ведь ну никакие не проделки разума. Кожа, что была скрыта теплой тканью пледа, будучи теперь обнаженной покрылась множеством мурашек. Лиза чувствовала себя психопаткой — рвано припала ухом к стене. Едва ли слышно. Так нелепо перебирая ногами, схватилась за ручку двери, ведущей на балкон, прислушалась снова. Ангельский голос забрался под саму плоть, расползался так стремительно по венам и так стремительно очутился в сердце. Лиза встала, точно вкопанная — с слегка нахмуренными бровями и то сужающимися, то расширяющимися зрачками наблюдала за пушистыми хлопьями снега и слушала, слушала, слушала. И не могла поверить. А я, разрушаю себя — Я слишком слабая частица Чтоб быть с тобой, в тебя вселиться Прости Мозг отчетливо давал понять, Лиза же упрямо противилась. И все факты ведь указывают на правдивость, а все вскидывает и вскидывает голову вверх, глаза прикрывает, впитывает, словно губка. Страшно громко вздохнуть — лишь бы не услышали. Лишь бы не спугнуть. Сойдут с своих орбит облака Склоняясь пред твоей улыбкой Они поймут, что космос зыбкий Ничто Только выходит, наконец, собрав все силы в кулак, на балкон, где холод моментально приводит в чувство. И все смолкло так же резко, как и начиналось. Больше не слышит ту завораживающую мелодию, не слышит слегка дрожащий голос, что закрался в самое сердце, не слышит абсолютно ничего. Хотя, кажется, слышит лишь животно бьющийся главнейшей орган, что готов вот-вот вырваться на свободу из оков грудины. И снова взгляд поднимает — глазами жадно хватается за торопливо скрывающуюся фигуру в окне, что с грохотом закрывается под действием сильных рук. А снег стремительно накрывает белоснежной шапкой взлохмаченные волосы. И стоит Лиза долго, все прокручивая и прокручивая в голове звучание ангельского голоса.***
— А мамаша твоя? Пиздеть не будет? — Похуй, отмажусь. Когда терпение Лизы лопается полностью — собирает на квартире добрую половину одногруппников и их друзей. И так весело, пока по абсолютно каждым свободным поверхностям разбросаны множество распутных тел. Алкоголь, так заботливо притащенный постоянными собутыльниками Виолетты, стремительно кончается, ведь ни один из присутствующих не отказался от дешевых горячительных напитков. И Лиза пьет — пьет так, что голова ужасно мутнеет и ничто теперь не напрягает — ни конченная мать, ни долги по учебе, ни убогое эмоциональное состояние. — Эти полудурки в бутылочку играть собираются, — перекрикивая громкую музыку, Вилка указывает на небольшой круг отнюдь не трезвых студентов, — погнали тоже, посмотрим хоть на то, как Ангелина со всеми пересосется. — Я пас. Виолетта в ответ закатывает глаза, протягивает Лизе стакан с чем-то явно покрепче, чем отвратительный портвейн. И та подозрительно принюхивается, а после, наплевав уже на все, незамедлительно заливает в глотку залпом, чем вызывает воодушевленное восклицание наблюдавших за данным зрелищем. — Хотя ладно. Пошли, — явно развеселенная, с помутненным разумом Лиза утягивает подругу за собой, садит рядом с хорошей знакомой — Вероникой, сама же усаживается неподалеку от Киры Медведевой — с недавних пор новой приятельницей. И прокручивается несчастная бутылка из-под дрянной на вкус водки, раз за разом на разных людей указывает. Разливается смех, от стен отражаясь, алкоголь, музыка, дым — смешивается в квартире круговоротом тягучее веселье. А Лиза так счастлива — с каждым общается, хохочет громко, в плечо Виолетте утыкается, чтоб сдерживать ну слишком звонкий хохот, накидывается с неожиданными объятиями между такими неуместными тостами Ангелины. А она, кстати, целовалась ну со слишком огромным количеством людей. Под горячую руку, а, точнее, губы, попала даже совсем не ожидавшая подобного подвоха Виолетта. И Лиза не думает о том, насколько же разбита окажется завтра. Лиза живет сегодняшним днем. Лиза живет. И, кажется, прошло пару часов точно. Остались лишь самые близкие — Малышенко, опьяневшая до чертиков Вероника, Кира и еще парочка друзей. Расположились везде, где только кто был на что горазд — пол, ванна, кресло, стиральная машина. И Лиза сама толком не верила, что доберется до кровати. Неспешно поковыляла до балкона, оступаясь о многочисленные разбросанные вещи — пустые и полупустые бутылки, чьи-то футболки, толстовки, пачки сигарет, даже пару под-систем, упаковки сухариков и чипсов. Лизу мутит — свежий воздух просто необходим. Оступается на минном поле, плашмя опрокидывается, толком и не ощущая, как ноет колено. Поднимается, а идти продолжает, за ручку хватается, наконец заваливается в колючий, пронизывающий с ног до головы холод — на улице всего пять градусов. Голова так раскалывается, а сознание готово потухнуть от количества выпитого в крови. Но Лиза крепко перила ржавые сжимает, качается, словно деревцо под воздействием хмурого ветра. Полной грудью вдыхает такой необходимый воздух, о разном думает. Чьи-то сигареты даже смятые в кармане джинс обнаруживает, валяющуюся где-то рядом зажигалку. И не сдерживается. Курит и, видимо, немного трезветь начинает. В сон клонит несчадно — думает, как сейчас завалится на мягкий диван, провалится на часов семь-восемь в глубокий, тревожный сон. Думает, думает, думает. Вверху шуршание отчетливо слышит — внимания ноль обращает. Видимо, птицы хитрые проказничают. Видимо, ветерок черствый пакостит. И как первый удар о струны в сердце проникает, то доходит. Какие тут птицы? Какой ветер? Ничего не сравнится. С той самой ничего не сравнится. Тлеет малюсенький огонек в руке, а Лиза не шевелится. Глаза прикрывает, и так глупо сердце начинает быстро-быстро биться. Воля в кулаке, мысли в разные стороны По моей комнате гуляют чёрные вороны На потолке чувства одинокие собраны Они с грохотом падают мне на голову Не сошёл с ума и вполне осознанно Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом Туман… Не уходит с возрастом Я ищу, я кричу охрипшим голосом! И чувствует сразу. Чувствует в ангельском голосе боль. Да такую сильную, что дрожит так едва заметно, так по струнам бьет, пальцы не жалея, так губы сжимает плотно, то кусает, то облизывает, ведь накатываются хрупкие слезы, каплями росы сползая на подрагивающий подбородок. Она кричать хочет, а поет, всхлипывая тихо-тихо. Она на осколки распасться хочет. Но ударяет, ударяет, ударяет, хрипы срываются, а Лиза стоит, не двигается, пока пальцы обжигает сгорающий окурок. Эти полосы чёрно-белые Я нашёл любовь, но потерял в неё веру… Она жива, и она ещё дышит И я чувствую, она меня тоже ищет Болит голова, но нет аспирина Так зачем же я пью эти таблетки от кашля? Не нужны заменители этого мира Есть болезнь, от которой нет лекарства И каждое слово все сложнее дается. Поет, на горькие рыдания срываясь, а голос все утопает в лавине эмоций — и кричит, и в тишине рассветной тонут истерзанные строки. Не перестает. Не перестает, хотя настолько глухо бьется хрупкое сердце. Лиза вдаль смотрит. Голос в строчках путается, перепрыгивает с одной на вторую, со второй на следущий куплет, матерится страшно между всхлипами, по гитаре стучит кулаками, вскрикивает ужасно, вопит, словно зверь, глотает слезы, но играет, играет, играет. Стоя на краю я вспоминаю о маме… Думаю, я бы её огорчил Если б покинул этот мир, у неё не спросив Но воля в кулаке, воля в кулаке, воля в кулаке! Видишь? Я не сдамся этой тоске! Мои мысли, идите на четыре стороны Но не трогайте, не трогайте меня, вороны! Кричит так, что глотку несчадно дерет, так, что ударяет окно, так, что гитару едва вниз не бросает, так, что на Лизу такая буря эмоций накатывает. Ангельский голос явил собой настолько сильную боль, какой Лиза в песнях никогда не ощущала. И всхлипы слышит, и шуршание привычное, и как окно хлопает, что едва стеклышки каплями не рассыпаются. Окурок выкидывает, мрачно оглядывая, руками в волосы зарывается. В себя прийти пытается — да не может. Настолько пронзило ее впечатление, что и не шевелится вовсе. На ватных ногах в комнату проходит, дверь балконную захлопывает. Опустошенно падает на собственный диван. Заснуть пытается, а все не может. Лиза никак в то утро морозное не провалилась в сон. Уж слишком сильно металось сердце в оковах грудины. Уж слишком боль чужая душу рвала.***
— И что это за выкрутасы посреди ночи? Думаешь, если переехала, то тут все можно? На несколько дней Лиза свалилась с высокой температурой. Сил не хватало ни на что — едва ли получалось добраться до санузла, а о большем и речи быть не могло. Мать, тем временем, не перестала по традиции заваливать дочь черствыми монологами, но теперь, помимо своих привычных попрекательств, в ход пошли осуждения о том, как же много денег уйдет на всевозможные лекарства. И Лиза терпит. Ведь кричать в ответ тоже не получается — голова готова расколоться на две половины от столь интенсивной боли и накрывающего жара. А когда температура хоть немного спадает и в мобильном банке светится уведомление о переводе, мозоля глаза, то собирает всю волю в кулак и направляется в аптеку. — Нет, — хрипло. — Так тогда заруби себе на носу, что мы такого не потерпим. Лиза кашляет и шмыгает носом, пока ненавистный ключ снова уже в который раз так жестоко подводит. По лестнице спускается безумно недовольная светловолосая девушка — так брови хмурит, моргает и дышит часто-часто, себе что-то под нос злобно бубнит. Кажется, передразнивает ту, что делала замечания. Лиза задерживает взгляд — сталкивается один на один с карими омутами, впалыми скулами, губами такими искусанными. С темной толстовкой, с пальцами стертыми в кровь, что так упрямо рукавами прикрывает. И Лиза успевает лишь головой махнуть, неловко приветствуя, а светлый вихрь, изумляясь на долю секунд, тут же уносится по обшарпанным ступеням, за собой оставляя шлейф ванили блеклой. Грохот раздается — кажется, цветок в позорно-грязном горшке, притащенный одной из соседок, беспомощно рухнул от столь грубой ударной волны гнева незнакомки. Лиза растерянно оглядывается, из скважины ключ резко выскакивает. Пихает в карман, по тому же направлению следует, чертыхаясь и с отвращением перепрыгивая через замызганные осколки. На улице полной грудью воздух в себя вбирает — чертовски сильный кашель долго не заставляет себя ждать. Раздирается глотка, легкие, сердце — кажется, почти все системы органов. Думает, что стоит не забыть леденцы от кашля, думает, что, в общем-то, на лекарства ну слишком много уйдет, думает, что обязательно будет на работу устраиваться — Виолетта, вроде бы, что-то говорила про неплохие подработки. И думает, думает, думает. А по голове так и бьет молоток, наполненный отчаянием. Лиза оборачивается — взглядом незнакомку буравит, что так торопливо, нервозно оступаясь и пиная надоедливые камешки под ногами, стремительно скрывается в бесконечном множестве одинаковых, безобразных дворов. Капюшоном макушку накрывает, глаза расплывающиеся утыкает в дорогу — ямы уродливые обходит, так сильно в мысли сковывающие погружается. И всплывает, всплывает образ светлейшего вихря. И останавливается Лиза, точно вкопанная. Не та ли это самая? Сердце удар пропускает. И пальцы миниатюрные, украшенные кровавыми ранами вспоминает, и глаза потухшие, и упрямой соседки слова. Вспоминает, вспоминает, вспоминает. И думает, что точно так и представляла обладательницу ангельского голоса.***
Она сталкивается с ангелом, как назвала ту еще в тот момент, когда не знала очаровательного имя Мишель, довольно часто. И ничем, кроме лаконичного «привет-пока» девушки ни разу не обменялись. А Лизу тянет страшно. Тянет ужасно, и ведь плюет на то, что не знает толком, что слышит от нее из уст лишь потасканные болью строки, умелые рифы гитарные. Что видит лишь изредко либо хмурым утром, либо противным вечером. Но никогда не отказывает себе в том, чтобы насладиться усладой для ушей. Лиза замечает, что почти совсем не пишет — боль душевная сковывает так, что даже не вытрясешь на бумагу переживания собственные, складывая в причудливые рифмы. Не притрагивается к толстой тетради — ни сил, ни желания не имеет. Отдушину Лиза теперь, почему-то, находит не в собственном творчестве, а в чужом. Таком чуждом, но одновременно таком близком. С выздоровлением продолжается ненавистная рутина. Утро, когда так жаждешь просто плюнуть на все, когда едешь в переполненных автобусах, где в грязь из раза в раз наступаешь, где настолько злишься, что кого-нибудь, так удобно попавшего под руку, убить хочется; обед, где накрывает сонливость болезненная, где липнут все с надоедливыми вопросами, где голова вскипает от неспособности переваривать эту жизнь; и вечер, где страшное нежелание что-либо делать одолевает, где голос ангельский завораживает, где больно, больно, больно. Лиза пытается бросить курить, ведь на сигаретах, кофе и полуфабрикатах риск скончаться взлетает до небес. Но после каждой чертовой неудачи снова берется впитывать горький дым, ощущая, как по легким расползается черная лозá. И душит беспомощность чертова. «Даже бросить мужества не хватает». И мужества не хватает и мать послать куда подальше, чтоб свои нравоучения в одно место себе запихала, и избавиться от оков, что руки и ноги сцепляют крепко, двигаться не позволяя. Лиза такая слабачка, что сил нет. — Нормально все? Такой странный диалог завязывается, когда рано утром стоит возле двери ненавистной, которую так жаждет вынести с петель. Не знает сколько спала и спала ли вообще — ночь, как одно тягостное мгновение, оставила за собой послевкусие недосыпа вперемешку с сигаретным дымом, который отчаянно пытался спасти на протяжении каждого часа. — А? Лиза головой мотыляет, настолько кривая улыбка на лице расползается, что влепить себе незамедлительно жаждет. — Зависла. Стоишь на дверь смотришь. — Да ключ... Мишель, как и всегда, сохраняет абсолютную невозмутимость. Резким, таким нетерпеливым движением выдергивает застрявшую вещь. Лиза молчит, кажется, обдумывая то, что хотела бы сказать, но мозг под воздействием пагубной бессонницы отказывается воспроизводить что-либо адекватное. А Мишель и не ждет ничего. Молча засовывает ключ Лизе в карман и стремительно скрывается во множестве небрежно покрашенных ступеней. Она оставляет за собой приятный аромат и слащавую улыбку, что расцевает на лице, подобно первому цветку в начале весны.***
— Бариста требуется. Кофейня рядом с цветочным, помнишь? Я там еще Даше покупала как-то цветы. — Да помню. Но какой мне кофе? Я в нем два по пять, мой максимум — растворимый. — Научат. Я поговорю с Алисой. — Вот что значит по всему городу друзей иметь. — А я тебе тоже предлагала. — Мне и вас по горло хватает. И Лиза действительно устраивается на работу, действительно долго и кропотливо обучается, едва ли не бросает это гиблое дело в начале, середине и конце, а после снова и снова продолжает, продолжает, продолжает, пока руки от напряжения трястись не начинают. Сотрудники уважительно относятся к девушке, что пришла абсолютно без каких-либо навыков. Терпят всплески отнюдь не положительных эмоций и успокаивают, говоря, что были такими же. И Лизе легче становится. Решение перейти на заочное обучение становится самым настоящим спасением. Всю себя Лиза отдает работе и даже не думает отказываться от аромата кофейных зерен и свежей выпечки. На ее фартуке появляется все больше стикеров и значков в качестве похвалы. И кажется, что начинается светлая полоса. Постепенно морально убитая Лиза набирается сил, терпения и смелости для серьезного разговора. Сказать, что боится даже подумать о последствиях, не хочется. А пока все продолжает по ночам ожидать такой ангельский, как спасательный круг посреди океана, голос. Мишель стала куда реже радовать собственную публику в виде Лизы, уличных котов и птиц, чем вызывала огромное разочарование у каждого, а особенно у первой. — Поменяла ключ? — Да, да, наконец-то, — сразу откликается Лиза, немного топорщит волосы, отчего в разные стороны пряди торчат. Хочет отказаться от неуместного продолжения, а так и слетает с языка, — с первой зарплаты купила. — Поздравляю с обновкой. И кажется, у Мишель ухмылка слабая проскальзывает. Да такая, что тает моментально сердце быстро-быстро бьющееся. Она все такая же потухшая, но источающая свет. Она все такая же грациозная, отнюдь не эмоциональная, но едва заметный блеск глаз в чужих глазах Лизу трепетать заставляет. Смотреть и смотреть хочет. А нельзя, нельзя пока. И жаждет так. Черствая зима теплее становится, когда сталкивается Андрющенко с ангелом. Видимо, он неравнодушен к ледяному времени года — так часто вихрем пролетает все ступени, по снегу даже как-то и не торопливо вовсе шагает. Пусть и в кроссовках, зараза, но светится. А Лиза свет этот впитывать хочет постоянно. — Мам, ты чего? И в миг меркнут эмоции, душу радовавшие. С порога так сильно кричит, что в ушах писк удушающий заставляет искры из глаз метать. Лизе не больно от пощечины, не больно от до одури грубых выражений нецензурных, не больно и от второй затрещины. Не больно совсем. А больно оказывается, когда за шею хватает и с таким остервенением вышвыривает прямо на лестничную клетку, так дышит загнанно, а в глазах будто кровь закипает — и по телу всему кипит при температуре адско-высокой, и так орать, орать, орать начинает, материт страшно, сносит подаренные на новоселье родителями статуэтки, осколками бросается в стены, от омутов взгляд собственный не отводит, не дает ни слова произнести в свой адрес. И плачет. На пол садится, ревет настолько взахлеб, что едва не задыхается, что едва не подступает тошнота и приступ рвоты. Мать тихо плюется едкими оскорблениями, в перепалку с соседями вступает весьма неравную. Лиза истерит прямо на полу, а вокруг осколки безобразные, напротив — открытая нарастопашку дверь. И смотрит в проем, так плывет все пред глазами, а видит все равно силуэт. Темный-темный с белоснежными крылышками и прядями. И всегда будет она его видеть. Даже когда хорошо станет в жизни.
Примечания:
вторая(финальная) часть на днях ;)
