28
28 июля 2021 г., 09:11
— Еблический спичечник! — воскликнул Макс, когда они остановились у калитки, чтобы обсудить план дальнейших действий.
— Опять материшься словами, которых нет, — неодобрительно сказал Нестеров.
Макс поднес руку ко рту, будто стараясь не блевануть, тут же ее убрал, сдвинул брови и спросил, пристально глядя на Женьку:
— Я не понял, это чё?
Женька виновато пожал плечами и попытался спрятать раненую ногу за здоровой.
— Это чё? — повторил Макс.
— Да я там зацепился. — Женька неопределенно махнул рукой в сторону леса.
— И чё, истечешь тут кровью к хуям, как этот самый? Как его… Не Павлик Морозов, а этот… Сень!
— Да не истечет, — успокоил его Сенька и хлопнул Женьку по плечу: — Пошли. Залепим пластырем, пока Максик нам в обморок не хлопнулся.
— Он крови боится, — добавил Нестеров.
Макс принялся возмущенно аргументировать, но физрук уже увлек Женьку на свой участок.
— Домолчишься ты, Евгений Владимирович, — задумчиво сказал Сенька, усадив Женьку на лавку и поливая подсохшие кровавые потеки тонкой струйкой воды из шланга.
— Да чё? — обиделся Женька. — Мне даже не больно. И чё бы мы сделали посреди леса? Подорожник прилепили?
Сенька невозмутимо достал из кармана крошечную аптечку, порылся в ней, нашел пластырь, задумчиво посмотрел на мокрую Женькину ногу с сочащейся из ссадины кровью, положил аптечку на лавку и направился в дом, чтобы тут же вернуться с бумажным полотенцем.
— Максик тебе на спартанского мальчика с лисой намекал, — сказал он, осторожно вытирая кожу вокруг раны. — Помнишь, как ты у меня весь урок на матах провалялся, в медпункт отказывался идти? А потом тебе всякий там перитонит вырезали.
— Ну, вы вспомнили! — возмутился Женька. — Это совсем другое.
Тогда всё просто сложилось по-дурацки. Мама была в отъезде, у Женьки намечалась контрольная, Андрей об этом знал, а козырь с болью в животе Женька уже использовал раньше, то и промолчал. Показалось, что пойти в школу без возражений будет проще, чем ругаться и потом всё равно идти. Подумаешь, живот болит, пройдет же. Но боль всё не утихала, и на физкультуре Женька действительно сдался, забрался в дальний угол спортзала, чтобы отлежаться. Физрук, попытавшись пару раз отослать его к медсестре, вероломно позвонил Андрею, и на контрольную Женька так и не попал. Боль усилилась, дальше воспоминания были отрывочные. Поездку в больницу на скорой Женька напрочь забыл, зато помнил, как позорно хныкал и требовал маму. Что-то такое случилось с его мозгами под воздействием всех этих воспалительных процессов, выдержки и достоинства не осталось, Женька казался себе ничтожно маленьким и одиноким. Он всё время был один. Открывал глаза, видел белый потолок, звал маму и братьев, но ответа не было. И он снова закрывал глаза.
— Скажешь — ругают, не скажешь — ругают, — обиженно проворчал Женька, вспоминая выволочку, которую ему устроила мама, когда всё-таки приехала.
— Тяжело быть маленьким. Все за тебя переживают, жить не дают, — кивнул Сенька и залепил ссадину пластырем. — Посиди пока, я щас.
Он снова убрал аптечку в карман и исчез в летней кухне.
Женька вздохнул. Саня потом рассказывал, как они все сидели в больнице и ждали, пока шла операция, а Тёмка даже плакал. Это Женьку впечатлило больше всего, и он иногда фантазировал, как умирает на операционном столе. Вот все стягивают с себя окровавленные перчатки, вот Женьку накрывают простынкой, вот бежит по экрану ровная линия. Самый главный врач сообщает родным эту новость, и они все рыдают. Даже Андрей.
— На, держи, Евгений Владимирович, — сказал Сенька и вручил Женьке булку с маком. — И пошли отсюда, а то мои тебя щас насмерть зажалеют, если увидят.
