Топильциновый сок

Ещё долго она стояла, не шевелясь, словно, уходя, Топильцин превратил её в статую. Мысли ещё не пришли, чувства после взрыва погасли, боль ещё не проснулась. Она чувствовала себя пеплом, медленно опускающимся на землю. Ей не хотелось выходить из оцепенения. Но кто-то вбежал в залу, и эхо рассыпало его шаги по полу. - Владычица? По голосу она узнала Атойятля. - А где Владыка? Что произошло? Почему все говорят, что он ушёл? Что за чушь? Какие смертные грехи? - Он ушёл. Он больше не вождь и не вернётся в Толлан. Атойятль удивлённо вдохнул. Он подбежал к Кецальпетлатль и встал перед ней, но она словно его и не видела. - Но почему? - Он не может себе простить... некоторых поступков, и считает, что он недостоин быть вождём. - Так то, что говрят... это правда? - Я не слышала, что говорят, - ровным голосом отозвалась Кецальпетлатль, начиная раздражаться. - Ну, что вы... вы и он... что вы... - он закрыл рот рукой и замолчал, - а как же... Она наконец посмотрела на Атойятля тяжёлым усталым взглядом, и тот, кажется, понял. Глаза у него были на мокром месте, но он не заплакал, а стал шагать туда-сюда, хватаясь за голову. - Но как же так... Как же он мог... Разве октли мог бы его заставить? Он же... Почему же он на это пошёл... - Догадайся сам. Глаза у Атойятля расширились от удивления. Кецальпетлатль надеялась, что он наконец исчезнет, и она снова сможет оцепенеть и замёрзнуть. Но он помотал головой, пристально посмотрел на неё, постепенно хмурясь, и вдруг взорвался: - Так это вы! Вы всё подстроили! Вы заставили его! Он, видимо, ждал отпора, но Кецальпетлатль молчала, всё глубже уходя в себя, чтобы её чувства не достались Атойятлю. Её чувства, о которых должны знать только два человека на свете. А тот только больше расходился: - Вы его предали! Вы, его сестра, из-за своей протитвоестественной страсти... пошли на преступление, хуже которого не было! Она не смотрела Атойятлю в лицо, но здесь не выдержала и подняла глаза. Тот отшатнулся. - Что, хватит сердца судить меня? - еле слышно сказала она. Атойятль вдохнул, чтобы ответить что-то яростное, но не ответил, вдохнул снова, расплакался и выбежал. "Зря я с ним так. Он только выглядит взрослым, а на деле в сыновья мне годится. - и она грустно добавила - нам". Это последнее слово словно пробило панцирь, и она согнуась пополам, беззвучно рыдая, но через минуту смогла выпрямиться, глубоко дыша, и на негнущихся ногах пошла к себе в комнату. Проливая воду и роняя стоявшие на бортике кувшины, она умылась, заставила себя дышать ровно и отправилась на площадь, где столпились оставшиеся в городе тольтеки. Им нужно было всё объяснить и успокоить их. Пора было решать, как жить дальше. Городу срочно требовался новый глава. А она, в конце концов, была дочь Мишкоатля. Пурга рвала с него плащ, царапала лицо снегом. Ветер был холодный и глухой, и он молчал. Топильцин знал, почему - ветру было не о чем больше с ним, с таким, говорить. Он обернулся на своих людей, жавшихся друг к другу и кутавшихся во всё, что взяли с собой. Несчастные науа, выросшие среди солнца и тропического дождя, им было здесь не место. Он вдохнул во всю грудь и закричал: - Отцы мои! Тольтеки! Дальше я отправлюсь один. Возвращайтесь назад, найдите селение, где вы осядете, или дойдите до родной Тулы. Там вас больше не обидят - все беды пришли ко мне. Мои стражники будут вас защищать, - он посмотрел на лица воинов и не нашёл сочувствия, - отправляйтесь до захода солнца, ночь в горах вы не переживёте. Прощайте! На последних словах голос захрипел и потонул в негодующем ропоте толпы. - Мы тебя не бросим, даже не думай. Ты создал город, в котором мы жили, храмы, в которых мы молились, без тебя мы никуда не пойдём. Люди одобрительно закричали. - Идите. Вы сильнее, чем думаете. Найдите достойнейшего из вас, и пусть он станет вождём. Я завершаю свой срок. Молодой воин, на посту только несколько месяцев, чуть не плача, закричал, пересиливая ветер: - Но, принц, ты замёрзнешь один там! - Я не могу остаться здесь. Не прощу себе. Вы верили мне всё это время, почему сейчас вы не верите? Почему сейчас не хотите мне подчиниться? Где-то заплакал ребёнок. - Потому что ты погибнешь. Мы пойдём с тобой. - Мы пойдём с тобой! Выкрики понеслись по племени, и ни один не звал назад от холодных гор, ни один не сказал против похода - никто, кроме Топильцина, который смотрел на своих людей уже не с болью, а с неизмеримой усталостью. Под его тяжёлым взглядом (кто знал, что таким может быть его лицо?) самые бойкие стушевались. Когда всё стихло, ожидая его ответа, он сказал негромко, но все услышали: - Нужны вы мне там замерзающими, страдающими от голода, жажды и болезней. Чтобы плакать не только по своей беде, но и по вам. Увеличить ещё больше мою вину, которая и так не знает предела. У тольтеков не нашлось, что ему ответить. Они не взбунтовались - тут же простили ему его слова. И на следующий день последовали за ним в горы. Он вышел задолго до рассвета, надеясь уйти незамеченным, но тольтеки, видимо, дежурили всю ночь - тут же весь лагерь подняли на ноги и двинулись следом. Топильцин понял, что его народ - это его плоть и кровь, и независимо от его воли отделиться он не может. Это как погружаться в жадеитовый источник, только дна всё нет, и по рукам скользят гладкие змеиные хвосты. Луна отступает, тускнеет, смазывается, хочется смежить веки, клонит в сон... Топильцин вдыхает, и в грудь ударяет вода. Темнота. Мысли путаются. Ему кажется, что он слышит шум тростника. Он пытается очистить голову перед тем, как звать бога, и вспоминает, что в сердце игла. Сестра... Нет, он должен всё-таки сказать Кецалькоатлю, надо открыть ему душу, а когда открываешь душу, всё-таки такое нельзя таить, это не мелочь. Надо сказать, надо ему сказать. Топильцин открывает глаза и снова проваливается. Да, что-то нужно было сделать. Где же бог? Сейчас он придёт, надо ему сказать... что-то сказать... надо сказать ему, что сестра и он, что они полюбили, просто признаться. - Кецалькоатль! - но вместо слов несколько пузырей улетают вверх, а Топильцин куда-то падает и словно перестаёт быть. Какая-то мысль будит его. Бог, чьё тепло заменяет Топильцину и отца, и мать, владычица нашей плоти, владыка нашей плоти... Топильцин должен сказать ему что-то важное, что-то... - Кецаль... Кецалькоатль! Он не может сопротивляться, и снова его окутывает темнотой. Топильцин вырывается в сознание. Пусть другие и не видят его бога, он-то знает, что он есть. Топильцин представляет, что вода проходит сквозь него, а его тело словно бы рассыпчатое и непрочное, поток постепенно размывает его, и оно тает, пока не исчезает совсем. Он превращается в ослепительный огонь, которому вода нипочём. - Кецалькоатль! Мне... Что-то давит на грудь, что-то тяжёлое, как храмовая пирамида, он едва держит себя в сознании. Топильцину хочется почувствовать присутствие бога вокруг, утешиться, успокоиться, и ему жалко себя, он всхлипывает: - Кецалькоатль, мне так тяжело... Прежде, чем его забирает темнота. Вокруг черным-черно, кажется, ночь, и окна завешены, и Топильцину почему-то плохо (что он натворил? не получается вспомнить), но он не станет будить няню и сестру (почему так больно о ней думать?), а вот бы бог был рядом... - Кецалькоатль, мне тяжело... Топильцин помнит, что ему нельзя засыпать, но не помнит, почему. - Кецалькоатль, прости меня... Мне так тяжело... Бог несёт его осторожно, как хрустального. Сквозь шум воды слышит, как Топильцин пытается что-то сказать, но так невнятно, еле двигая языком, что слова не разобрать. А когда Кецалькоатль наконец разбирает его лепет, то от подступивших слёз жмурит на лету золотистые большие глаза. Продолжает нести Топильцина к берегу. На мелководье он обращается в человека, берёт Топильцина за ворот и вытаскивает на песок. Садится рядом, заглядывает в совсем белое, как хлопок, лицо. Кладёт руку Топильцину на грудь и вытягивает весь яд, всю ненависть, которой его пытались отравить. Скверна собиралась комками, но не могла раствориться и слиться с душой, которой чуждо было зло. На глубине пяти сотен футов Топильцин умирает. Он открывает глаза, пытается сесть и падает. Зовёт со слезами в голосе: - Кецалькоатль! - и плачет от облегчения. Кецалькоатль гладит его по волосам (совсем как тогда, в детстве), роняя слёзы, но не пуская их ни на лицо, ни в голос. - Будет с тебя. Так намучился на земле...