Топильциновый сок

Она долго не могла понять, что с ним не так. Каждый раз, как она на него смотрела, его глаза были опущены. Кецальпетлатль специально пыталась поймать его взгляд - бесполезно. Топильцин стал чувствительным и нервным до странности: отдёргивал руку от малейшего прикосновения, просил не трогать его и снова не поднимал глаза. Однажды, застав его одного в зале, она не выдержала. Быстро подошла ближе. Топильцин обернулся, его взгляд стал затравленным, и тут же он снова уставился в пол. - Привет. - Что с тобой? Топильцин, что-то случилось? - Нет-нет... Она взяла его за руку, но он отнял её и потёр, словно ожёгшись. Кецальпетлатль потеряла терпение и, взяв его пальцами за подбородок, насильно развернула к себе, заставляя посмотреть в глаза. Она думала, что он в чём-то провинился и мучался стыдом, но нет, кажется, дело было не в этом. Топильцин смотрел с одним только страданием, постепенно заливаясь краской. - Не надо, Кецальпетлатль, прошу тебя, - прошептал он так тихо, что она встревожилась: он почти никогда не говорил таким голосом. Она хотела приблизиться, но Топильцин перехватил её руку и отстранился. Его взгляд стал твёрже. Он глубоко дышал, как после бега. Теперь Кецальпетлатль окончательно не понимала, что с ним творится. Его глаза кричали, он безумно хотел что-то сказать, но молчал, наконец отпустил её руку и ушёл, не сказав ни слова. "Странно, - подумала она, хмурясь, - с каких это пор мы как чужие?.." Кецальпетлатль уважала себя, это ни для кого не было секретом. Уважала за то, что была человеком слова, и если говорила, то делала. По дороге с гор, когда глазам открылась, как на ладони, маленькая и хрупкая Тула, она остановилась. Кецальпетлатль давно привыкла к тоске по дому и почти не замечала её, но в последнее время, хотя она легко могла подолгу странствовать, её мучила невозможность увидеть Топильцина. Эти дома и храмы, одиноко светящиеся среди бесконечной темноты, его творение совместно с людьми, которых он любил всем сердцем, всё это трогало, конечно, но... "Я пойду к нему и всё скажу" - подумала она. От этой мысли стало больно и легко: больно оттого, что она наверняка будет отвергнута, а легко оттого, что будет положен конец всей этой путанице. Кецальпетлатль шла в караване, машинально отвечая своим спутникам и готовя всю душу к признанию, стараясь призвать все свои силы, чтобы перенести удар. Ведь, если отбросить ложные надежды, итог известен. И жаловаться на то, что её любовь так дорого ей обходится, бесполезно. "И ведь ни одна живая душа не удивится, когда я войду сейчас в его дом, потому что я просто иду повидать своего... - она поёжилась, - брата... Мы могли бы жить под одной крышей, совсем как муж и жена, потому что мы... но как раз поэтому он может и любит меня, но совсем не так, как я... Это не смертельно, конечно. Можно прожить, не найдя свою любовь. Уходят же люди в служение богам, и даже, кажется, счастливы. Но почему я? Во мне столько жизни, она вся закипает, когда я думаю о... Но хватит изводить себя. Надо просто сказать". Она обнаружила, что уже несколько минут стоит у входа в его келью, и, разозлившись на себя, вошла. Топильцин стоял на балконе, спиной к ней. Лунный свет так красиво лился с его волос и плеч, что у неё больно кольнуло сердце. - Здравствуй, Топильцин. Он полуобернулся. - Ты вернулась, - ответил он ровным голосом, внимательно глядя на неё. Пересиливая себя, Кецальпетлатль сделала несколько шагов к нему. - Почему ты стала звать меня по имени? Раньше ты всегда звала меня просто брат. Она вздрогнула, как от удара. Кецальпетлатль ожидала от встречи чего угодно, но только не того, что он догадается. Или он не догадался, и это шалит её мозг? Может, он просто спросил? Она заметила, что он сжимает одной рукой другую, и пальцы его дрожат. В остальном же он был внешне спокоен. Догадался. Или это из-за чего-то ещё? Не важно. Кецальпетлатль встала напротив него, чтобы смотреть прямо в глаза, хотела взять его за руку, но не решилась - ведь наверняка признание вызовет у него страх, если не отвращение. Она встретилась с ним глазами. Это было почти физически тяжело, но она не отвела взгляда. Топильцин смотрел, как всегда, прямо и открыто, это выражение было у него с детства, но сейчас оно заставляло её сжаться. - Топильцин. Я не знаю, как и что со мной случилось, но я уверена в том, что говорю. Отвечай и делай, что хочешь. Я люблю тебя. И не как раньше, не как своего брата, а как... могла бы любить... своего мужа. Дыхание у неё кончилось, и она опустила голову (невозможно было дольше смотреть на него), а когда снова подняла, то увидела, что на его лице словно треснула маска, и от спокойствия не осталось и следа. Его руки, которые он держал сложенными, безвольно упали. - Как... - он показывал скорее изумление, чем отторжение, - Я... я же люблю тебя... Он мог неправильно истолковать её слова, но по голосу Кецальпетлатль определила, что он всё понял верно. И никакого отторжения не было в тихом серьёзном голосе. - Если бы ты знала, сколько бы я отдал, чтобы быть кем угодно другим, только... не твоим братом. Я бы всё отдал, - произнёс он почти удивлённо то, что, видимо, давно было у него в мыслях. Не до конца веря, она приблизилась и взяла его за плечо. Топильцин взял её руку, но у него не хватило сил отстраниться, как он делал последнее время, и они так и остались стоять. - Мы могли бы... - Нет, - тяжело и безнадёжно ответил он. У Кецальпетлатль сердце словно оборвалось в пропасть. - Мы можем жить вместе, и никто не узнает... - Мы узнаем. Она увидела в его глазах безысходную тоску и поняла, что он тысячи раз думал об этом. - Мы можем стать кем-то... другими. Забыть, кто мы, уйти. Топильцин медленно, с усилием покачал головой. - Я не смогу, никогда не смогу забыть, кто я. Да и ты не сможешь. В последние несколько лет в его взгляде она словно видела стену, которой он отгораживался. Теперь эта стена разрушилась, обнажив болезненную, неприкаянную, постоянно борющуюся с собой душу. Кецальпетлатль коснулась рукой его лица, всматриваясь в любимые черты заново. Она теперь понимала его полностью и словно привязывалась ещё сильнее, ещё неотторжимее. Несмотря ни на что сердце радостно колотилось от осознания, что он любит в ответ. Они провели вместе почти всю жизнь, но в этой новой близости не было ничего от тех двоих детей. Они слышали дыхание друг друга. Топильцин отпустил её руку, резко отшагнул, почти упал назад и тем вывел её из забытья. Он весь съёжился, согнулся, как от удара поддых. - Прошу, не надо, - почти крикнул он, рыдая, - я никогда, никогда не полюблю никого другого. Но наша любовь меня убьёт. Она убьёт нас двоих! Кецальпетлатль выпрямилась и как будто окаменела. В горле стоял ком, но она не позволяла себе заплакать. Топильцин пытался вдохнуть, но рыдания душили его. Видно было, что он впервые выпустил чувства наружу, и они мучили его с новой силой. Когда он поднялся, опираясь на перила, и наконец снова обрёл дар речи, то выдавил: - Давай просто пересилим это. Она сглотнула и мрачно проронила: - Ты сам в это веришь? - и, не дожидаясь ответа, ушла. Её мир был и так разломан этим разговором. Он хотел уснуть, но мозг словно решил мучить его всю ночь. Топильцин совершенно не чувствовал усталости. Его бросало из одного воспоминания в другое, заканчивалась одна сцена прошлого - начиналась другая. Далёкое детство, прошедший день, телпочкалли, праздники, всё мешалось безумным образом. Он усилием воли прекращал этот вертящийся ад, и тогда мягко, как большая кошка, в голову прокрадывалась Кецальпетлатль, её спокойный голос и живая и сильная манера говорить, её сдержанные жесты, выражение лица... Последнее время он не разрешал себе смотреть на неё, но если случайно взгляды пересекались, Топильцин долго вспоминал её взор. И в тот последний раз... Он заставил себя не думать и снова попытался заснуть, но снова услышал её, ему снова так захотелось найти её прямо среди ночи, сказать ей что-то нежное, согреть её... Он вскочил, как ужаленный, надел плащ и вышел в холод. Воздух ночи отрезвил его. С галереи открывался вид на пруд и деревья, оттуда веяло сыростью и прохладой, не было слышно ни звука. Небо было ясным и звёздным. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Представил у себя в голове ту же сияющую пустоту, что над головой. Сознание наконец замолчало. Он вернулся в келью, но мысли словно поджидали его и накинулись с новой злостью. Ярко, как наяву, он увидел её рядом с собой, почувствовал её прикосновение её на лице. Морок был настолько живым, что Топильцин замер, но через секунду с досадой выскочил из комнаты, словно в ней случился пожар, и почти побежал по ступенькам наверх. В ту ночь, когда они объяснились, она смотрела с теплотой, которой ему бы хватило на всю жизнь. Топильцин не знал до этого человеческого тепла, никто не ласкал его, кроме, по настроению, няни, но это было давно и совсем не то. А в тот момент все его чувства, Топильцин это знал, можно было считать с его лица, как с открытого кодекса. И так хотелось всегда смотреть на неё открыто и передавать это послание. Она должна была всё понять. Только бы она знала, сколько слов он удерживает в себе, сколько нежности, предназначенной ей одной... Топильцин всадил иглу себе в ногу и выдохнул сквозь зубы. Укол привёл его в чувство. Он всегда терпел боль безропотно, и это терпение спасало от мыслей, от искушений, от дразнящих и жестоких снов. Вдыхать и выдыхать, и смотреть на тёмные горы и знакомые звёзды. Это было его единственное спасение. Кто-то робко покашлял в дверях. Топильцин отвлёкся от кодекса и увидел Атойятля. - О, ты пришёл, - искренне улыбнулся он, - Садись, сейчас будем разбирать дальше. - Да, я решил всё-таки прийти, - негромко ответил тот, садясь на скамью. - Это хорошо. Топильцин заметил, что это решение, видимо, далось Атойятлю нелегко. "Ему, кажется, хотелось пойти со всеми... Но ничего, сейчас увлечётся и забудет". Он принёс сундук, перебрал пальцами стопку выделанных шкур с записями, достал одну из них и передал ученику. Атойятль разгладил лист на коленях, нашёл нужное место и продолжил читать. Топильцин изредка поправлял его, иногда останавливал и задавал вопросы. Атойятль отвечал без запинки, сначала сухо, потом всё живее, с явным удовольствием. Топильцин иногда молча внимательно его выслушивал, иногда начинал задавать новые вопросы, они начинали обсуждать, даже спорить. Топильцин порой предлагал совершенно неожиданные версии и наблюдал за Атойятлем, пытаясь нащупать мысли ученика по тому или иному сюжету. Так незаметно прошло несколько часов. Когда третий лист кодекса был разобран с обеих сторон, Топильцин поднялся и стал убирать кодекс: - Хорошо, хватит на сегодня. Ты молодец, Атойятль, удивляешь меня. - Спасибо. - Теперь пойдёшь на праздник? Тот пожал плечами. - Я зайду домой, и если братья ещё празднуют, то пойду их искать. А так не знаю. - Ясно. Ты, к слову, единственный пришёл сегодня. - Вы же сказали приходить, если есть желание? - Само собой. Желание нашлось только у тебя. - И что теперь, вы остальных выгоните? Я теперь любимчик? - неожиданно вспылил юноша, разворачиваясь в дверях. - Конечно нет. - А мне кажется, вы так проверяли, кто из нас самый покорный. - Атойятль, я вас не проверяю, - примирительно сказал Топильцин, убирая сундук и подходя к нему. Он уже жалел, что тронул юношу за больное, - Я вам сказал прямо: хотите праздновать - празднуйте. Хотите позаниматься - приходите. - На словах-то конечно. Но на самом деле вы не дали мне выбора, ведь, если я не приду, я же получается ленивый! - Ты мог бы пойти на праздник, и я ничего плохого о тебе бы не подумал, как и о других учениках. Попробуй посмотреть другим взглядом: я просто делюсь тем, что у меня есть, с вами. Да, меня радует, что вы готовы работать, но в праздник я этого требовать не могу. Это не значит, что я делаю о вас какие-то выводы. - Как же. Топильцин не удержался и улыбнулся. - Не злись на меня, Атойятль... Ты мне кое-кого страшно напоминаешь. Беги отдыхать, если хочешь, позже ещё поговорим. - А, так, значит, и до меня вы кого-то сделали своим слугой? - и он с мрачным лицом вышел, но наткнулся на стражника с перекошенным от страха лицом. Тот столкнулся с учеником, и, не замечая его, вбежал к Топильцину. Атойятль остался удивлённо наблюдать за ними. - Владыка! Там... - Что случилось? - Топильцин мгновенно посерьёзнел. - Я сам не совсем понял... там был колдун, жрец Тескатлипоки, и он играл на флейте. - Никто не трогал его? Не сметь нападать на них только за то, что они жрецы Тескатлипоки. - Мы его не трогали! Он играл на флейте, и всё было хорошо, и все танцевали... Но потом... Он пошёл... Он пошёл, все пошли за ним и продолжали танцевать. И он подошёл к обрыву у реки, где берег выше и круче, и тольтеки стали падать, но никто не остановился, они продолжали танцевать и... - Кто сорвался, живы? Стражник закусил губу и покачал головой. Топильцин быстрым шагом ринулся по коридорам храма наружу. Стражник зашагал рядом, переходя на бег, чтобы успеть. - Где сейчас люди? - Там началась паника, и все, кто выжил, вернулись. А колдун исчез! Его никто не видел, ни там, ни здесь! - Кто был среди... - но Топильцина прервал Атойятль. Итсерически посмеиваясь, весь бледный, юноша дёргал его за полу плаща. - Так вы позвали меня, чтобы спасти... вы всё знали, вы позвали меня в праздничную ночь, чтобы спасти... вы выбрали меня... - Я ни о чём не знал. - Вы провидели... Топильцин взял юношу за плечи и тихо ему сказал: - Я не знал, иначе предупредил бы всех, и учеников, и людей. Сейчас иди к себе домой, и если кого встретишь по дороге, скажи, чтоб тоже шли по домам. На улице опасно. Ты понял меня? Атойятль кивнул и рванул на улицу. Топильцин со стражником пошли в другую сторону - к центральной площади. Люди отшатывались от неё, но она не замечала. Мрачность срезу делала её некрасивой, отталкивала. "Прячется, как будто я чудовище... его палач, - думала она, краем глаза заглядывая в залы, в сотый раз пытаясь найти Топильцина, - неужели я так жестока? Добиваюсь от него любви... Но если бы он не любил, то ещё куда ни шло, но ведь он любит! Я прошу только того, чтобы... ах да, против всех законов и правил". - Кецальпетлатль? Она резко обернулась к неосвещённой комнате, из которой он её окликнул, и не сразу смогла рассмотреть его в потёмках. "Ещё спрашивал меня, почему я зову его по имени" - невесело усмехнулась Кецальпетлатль в мыслях. - Что-то случилось? Как ты? - деланно-спокойно и дружелюбно сказала она, надеясь, это дружелюбие станет искренним, - чего ты здесь в темноте? - Люблю эту комнату, - ответил он так же дружелюбно, и только Кецальпетлатль могла различить едва заметную фальшь. - Как вчера всё прошло? Я была на южной площади и не видела тебя. Топильцин улыбнулся - почти искренне. - Прекрасно. Они меня понимают с полуслова, мне так приятно с ними. И были же чичимеки, им тоже стало интересно, почему мы так ладим... Они забрали нескольких моих учеников, я с ними отправил на свякий случай с каждым ещё по двое, получился отряд... Пойдут проповедовать. Я доверяю чичимекам, но своих берегу ещё больше. Он говорил так безмятежно, что у Кецальпетлатль почти получилось расслабиться. Она старалась не думать о том, что он прекрасный оратор и может заставить свой голос что-то рассказывать красиво и прочувственно, даже если сердце болит совсем другим. Но, когда он замолчал и повисла пауза, напряжение вернулось. Если бы вокруг были люди, они бы мягко переплыли на другую тему. Никто не знал их настолько, чтобы почувствовать притворство, но вот в одиночестве скрыть его было невозможно. Кецальпетлатль тошнило от этого. Всё её существо стремилось скорее говорить о том, что на душе, а не прятать это под повседневной болтовнёй. Ещё не зная, что скажет, она открыла рот, когда у Топильцина вырвалось: - Отпусти меня. Повисла тишина. Это они одновременно скинули маски. Она вымученно смотрела на него. Топильцин стоял, глядя вниз и в сторону и держась скрещенными руками за плечи. Кецальпетлатль уже оставила надежду приблизиться к нему ближе, чем на выстрел, но теперь невидимая преграда, которую он поставил, чувствовалась почти физически. А раньше он отстранялся рукой... - Я не могу, Топильцин. Либо потому что думаю только о себе, либо потому что ты сам боишься того, о чём просишь. Он поднял лицо, и она сразу отвернулась, словно ожёгшись. Его глаза так ярко блеснули, столько в них было отчаяния, что вся её душа отозвалась застарелой болью. Стоит ли ради какой бы там ни было правды так его мучить? - Послушай... - сказала она уже мягче, - я не могу, как ты, запрещать себе чувствовать. Я правда пыталась. Но когда я говорю себе "не думай" или пытаюсь отвлечься, мне только становится тяжело, и всё тяжелее, пока не захочится броситься в воду. Всё, что я могу сделать - это увести далеко от тебя своё тело, но... - она посмотрела на Топильцина, но тот, глубоко задумавшись, потупился, - но разве тебе это поможет? Он не отвечал. Разговоры с ним в последнее время изматывали её сильнее, чем многочасовая дорога. Она прислонилась к стене. Топильцин склонил набок голову, совсем как в детстве, когда уставал. Видно было, что и ему не легче. - Давай я снова уйду, хочешь? Он вскинул голову, и она прочитала во взгляде горячую мольбу остаться с ним. "Ему так же плохо без меня" - с болью подумала она. Но он молчал, а через миг заставил себя успокоиться и ответил: - Да, давай. Спасибо тебе. Я сам не знаю, что с этим делать, но так, наверное, лучше... Она вздохнула и вышла. Невозможно было не услышать тоску в его голосе. Кецальпетлатль готова была поклясться, что без неё он будет тосковать и мучиться, но что делать, если вместе не теплее? Хотя для неё всё-таки лучше видеть его. Хотя бы видеть и слышать. Наблюдать из толпы, как он говорит с людьми, расслабляется и улыбается. Он такой искренний и счастливый в эти моменты. К нему тянутся. К его вере и спокойствию перед любыми трудностями. А он вождь, и трудности у него нешуточные. Когда уйдёт в путешествие, она не сможет наблюдать, как он что-нибудь мастерит. Как, высунув кончик языка, выводит символ года в кодексах и шёпотом считает пометки. Кецальпетлатль рисует, без преувеличения, лучше, но ей нравится смотреть на его работы. В них столько терпения и труда. В чём он непревзойдённый искусник, так это в изготовлении мозаик. С каким вдохновением выбирает он подходящий вариант из длинных, коротких, пушистых и глянцевых перьев, ищет подходящий цвет, властно хватает то перо, которое кажется ему идеальным, медленно сажает его на своё место, оббегает свою работу со всех сторон. Как светится его лицо, когда получается именно то, что он хотел. Кецальпетлатль хранит все его подарки, с самого детства, рассматривая их, она видит развитие его таланта. Но особенно Кецальпетлатль дорожит часами, когда он стоит над прудом, и она долго смотрит за ним из дворца. Когда он думает, что никто его не видит, он так спокоен, спокоен от души, а не напоказ. Даже сквозь предрассветную мглу видна его прямая, как тростник, осанка, худая и жилистая фигура, длинная шея, и как величественно он держит голову, как изящно прорисовывается его профиль и острый подбородок, который должен был быть у гордого диктатора, а не у самого доброго и мягкого человека на свете. И когда Топильцин наконец замерзает и возвращается, продрогший и умиротворённый, во дворец, ей так хочется выбежать навстречу и обнять его холодные плечи, запустить пальцы в пропылённые моросью волосы... Она почувствовала, что начинает плакать, и одёрнула себя. "Всё, хватит, - подумала Кецальпетлатль, - хватит... я не могу".