Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Я вновь повторяю, Что мне всё равно. Тебя я давно от себя Ведь отрезал. Да, и не были связаны мы, Или были давно. Я вполне независим От тебя и подобного. Но снова идёт дрожь По рукам и губам. Я не понимаю, Как здесь оказался. Ты опять стоишь Словно зверь за спиной. Я боюсь, что однажды Ты рядом очнёшься. Со мной, я с тобой, Ты со мной, я с тобой. Я вновь повторяю, Что мне всё равно... - Ты думаешь, что можешь от меня отказаться? Думаешь, так оно всё работает? - Мартин был разозлен. Нет, взбешён. И у него есть предел терпения. Хотя в отношении Малькольма он побил собственный рекорд. Сын, откровенно говоря, таки его достал! - Ты не имеешь для меня никакого значения, - фыркнул Малькольм. Мартин оскалился. Словно вчера маленький Малькольм висел у него на шее, не желая отпускать любимого папочку на работу. Мартин помнил всё. Прикосновения, запах, тепло, слёзы. Его первенец. Его долгожданный сын. Его любимец. Его мальчик. После Малькольма у Мартина и Джессики Уитли появилась Эйнсли. Белокурая красавица, послушная и милая, хладнокровная умница. Мартин гордился дочерью, но Малькольм, ранимый и умненький мальчик с большими, часто распахнутыми в удивлении или приступах любознательности или любопытства глазами, был для него всем. Как так получилось, хирург вряд ли бы сам внятно объяснил. Потому что Малькольм - сын своего отца? Но и Эйнсли была папиной гордостью, папиным наследием. Но нет. Нет. Лишь Малькольм мог настолько будоражить Мартина Уитли, что, порой, здравый смысл подводил. Как и тогда, когда Мартин, можно сказать, сам пришёл к своему аресту, спустив на самотёк "знание" сына о нём, о его "настоящей" деятельности как хирурга. Но Мартин Уитли любил сына. О как же он его любил. Его мальчик. Его. Его! Как Малькольм смеет угрожать ему своим уходом? Как смеет отказываться от него? Он - сын своего отца. Он - его мальчик. Нельзя просто взять и избавиться от этого. Тем более будто Мартин когда-либо позволит этому случиться. Он что зря отсидел двадцать лет в психиатрической тюрьме? Ведь если и есть ад на земле, то это именно это место - больница Клэрмонт для особо опасных преступников. Мартин Уитли с радостью бы выжег эту клетку дотла. Впрочем, может, он это и сделает, ну или поспособствует этому. Мысль о побеге всегда жила в нём. И сейчас она казалась всё более разумной. Или даже - жизненно необходимой. Мальчик отдалялся. Его мальчик убегал. Прятался от него. Мартин Уитли не мог больше довольствоваться теми жалкими крохами, что кидал ему как подачки нищему сын. Воспитание запущено. Но Мартин Уитли никогда не опускал руки. - Это моя вина, - Мартин поджал губы. - Да, это твоя вина! - Малькольм тут же согласился. Хотя Мартин даже ещё не договорил. Пелена на миг появилась перед глазами. Пользуясь заключением отца, Малькольм совсем избаловался. - Молчать! - гаркнул Мартин, позволяя своей ярости обрести некую форму. Пусть и процентов лишь на десять. Поглядывающий на них из-за закрытой прозрачной двери мистер Дэвид не располагал к открытости. - Закрой свой рот, Малькольм! Сын тут же замолк. Блаженная тишина слегка успокоила Мартина, но он больше не мог спускать всё с рук своему мальчику. Сын подрывал его авторитет, и Мартин простил его за это. Сын предал его, и Мартин простил и предательство. Но, кажется, Малькольм Уитли, ныне именующий себя Малькольм Брайт (чего Мартин Уитли так и не принял и не мог втайне простить этого изменения своему сыну), решил, что ему всё можно. Но любовь - это обязательства, в конце то концов. Семья - это прежде всего долг. Мартин напомнит сыну, как всё устроено в этом мире. В их мире. - Ты всегда будешь моим сыном. Навсегда останешься моим мальчиком. И я люблю тебя. Но что я получаю взамен? Что дал мне ты, Малькольм? Твой долг оброс процентами, и я устал ждать. - Я ничего не должен... Шлёп! Щека, попавшая под удар по-прежнему сильной ладони, тут же покраснела. Малькольм застыл. Его глаза превратились в блюдца. Прекрасные небесные озёра. Мартин любил смотреть сыну в глаза. Но в данный момент это был не приступ любви, но воспитательный процесс. - Что... Шлёп! Мартин снова прервал сына, не дав ему договорить. Вторую щёку мальчика настиг невольный "румянец". Конечно, с одной стороны хирург ожидал криков Малькольма, что несомненно бы испортило всё. Но его мальчик не выбежал с воплями, не позвал на помощь, даже особо не дёрнулся от него назад. Мистер Дэвид очень удачно смотрел в свой телефон, не уловив перемены настроения в камере. - Когда отец говорит, сын должен слушать. Он должен перенимать то, что отец дарует ему так благосклонно. Ты не понимаешь, Малькольм? Не понимаешь, что твоё поведение вышло за все рамки? - Я был так терпелив. Так милосерден. Я прощал тебя. Снова и снова. И ты смеешь обвинять меня в том, что я плохой отец? Указывать мне, что и как делать? Игнорировать мои слова, не следовать моим указаниям? Малькольм, я так разочарован в тебе, - Мартин говорил, наблюдая презанятную картину. Покрасневшие щёки больше не отвлекали внимание всплеском заглушаемой вины, ведь на общем фоне почти пунцового лица они уже не были заметны. Малькольм полыхал. И ему, наверняка, было больно. Как физически, так и морально. Стыд также имел место быть. И почти точно сын испытывал страх. Впрочем, это было частым явлением в их в последнее время еженедельные встречи. Что тоже изрядно раздражало Мартина. Сын боится отца! Это, конечно, лучше, чем относиться к нему неуважительно, но трясущиеся руки Малькольма порядком поднадоели. Носится со своей "травмой" как с бесценным сокровищем, лелеет и холит. Нет, не такого сына воспитывал Мартин Уитли. Но, впрочем, ещё не всё потеряно. Мартин Уитли больше не будет бегать за сыном. Он просто будет брать то, что его по праву. А Малькольм - его. Его плоть и кровь. Его сын. Его наследие. Его мальчик. - Я больше не приду, - сдавленно выдавил Малькольм, судорожно отстраняясь от руки отца, медленно потянувшейся к его щеке. Это было, похоже, на намерение её погладить, а не ударить ещё раз, но с Малькольма достаточно. Он твёрдо произнёс. - Ты меня больше не увидишь...папа. За всё ещё "красным" Малькольмом закрылась дверь, мистер Дэвид кинул на Мартина подозрительный взгляд, но ничего сказал, а Мартин Уитли продолжал улыбаться. "Папа", - как же это звучало. Приятно. Ранимо. Испуганно. Сладко. Необходимо. Мартин Уитли скучал по этому чувству. Понимание, что его мальчик нуждается в нём. Всё ещё. И будет всегда. Потому что Мартин Уитли не отдаёт своё. И то, что его - его навсегда. Не случайно Мартин чаще называл сына - "мой мальчик", чем по имени или статусу, подчеркивая принадлежность Малькольма к нему, его место в его руках. Сын своего отца. Сын для своего отца. Его мальчик для него. Малькольм не имел права убегать, но убегал. Что ж, двадцать лет - достаточный срок для всего. Мартин довольно прищурился. План побега в его руках. "Эксодус" - великолепное название для триумфа. И возвращения. Свободы, себя и мальчика. Его мальчика.