Блудный сын: сборник

(pov Мартин) Я знаю движения твои наизусть, Тебя я за дверью всегда различаю. Вот ты улыбаешься, а вот ты грустишь, Готовлю я реплики, чтоб оказаться готовым. Когда ты кричишь или винишь, Когда ты во всём снова меня обвиняешь. Мне больно, малыш, мне грустно, малыш, Я качал на руках тебя, а теперь я - чудовище. Я был терпелив, о, я был терпелив, Но время идёт, а ты не меняешься. Годы прошли, я почти что старик, О, Малькольм, мой сын, скоро игра поменяется. Мартин задержал дыхание. Слова рвались из груди. Пустые и ненужные? Нет. Но как же важно глядеть мальчику при этом в глаза, доносить до него смысл каждой буквы. А Мартин Уитли никогда не произносил ничего просто так. - Мартин! - надоедливый монах Пит изрядно потрепал ему нервы. Мартин перережет ему глотку, как следует вдохнув свежий воздух свободы. Интересно, Пит действительно так глуп, что не чувствует исходящей от него угрозы или верит в то, что сможет его переиграть? Мартин еле заметно усмехнулся. Фанатиков он не любил. Возможно, потому что они напоминали ему о его собственной одержимости. - Одну минуту! - уверенно заявил он. Пит с Гектором - ещё один навязчивый спутник хирурга в Клэрмонте - переглянулись, но послушно замерли у последней двери. Мартин быстро набрал номер. Малькольм не отвечал. Разумеется, автоответчик. Последнее посещение сына было огорчительным. Они разругались. Малькольм пришёл весь взъерошенный и с порога начал бросаться обвинениями. У Мартина в тот день болела голова, да и детские обиды мальчика ему изрядно надоели. Сколько можно говорить одно и то же? Чего он от него хочет? - Замолчи! - Мартин повысил голос. Можно было не бояться мистера Дэвида - тот начал оставлять их с недавнего времени наедине подольше с лёгким сердцем - хирург таки заслужил его доверие. Двадцать лет как никак. А, может, это всё нескончаемые деньги бывшей жены Джессики. - Закрой свой рот, Малькольм! И мальчик тут же замолчал. Но зря Мартин думал, что это победа. Малькольм стал как шёлковый после его окрика лишь для того, чтобы притупить его бдительность. Мартин ликовал, а мальчик, оказывается, строил планы, как больше никогда не возвращаться к нему. Улыбнулся, вежливо попрощался, а потом сгинул за пределами камеры хирурга. "Мальчик бросил меня. Но меня не бросают." Это и было предопределяющим в окончательном решении о побеге? Это чувство, жаркое, жгучее. Эта необходимость доказать. "Но, мальчик, ты - мой. Мой мальчик, ты - мой." И Малькольм усвоит это. Он усвоит это. Мартин теперь просыпался с этим великолепным знанием и просыпался легко и очень быстро. Его тело, уставшее от безделья, от засиженности, от лекарств, поднималось как пёрышко. Мартина гнала цель. И никто не мог помешать ей исполниться. "Возможно, я и недалеко ушёл от монаха Пита", - так думал Мартин в минуты самоиронии. Но даже если это и одержимость, что в этом плохого? Ведь мальчик его. Его. Кроме того, Мартин не булькает слюнями из безвольного рта, не бросается на людей с бешеными глазами. Он - не монах Пит, который любит выкачивать кровь из разных бедолаг за их только ему воображаемые грехи. Хотя здесь полиция ошиблась. Как сказал Пит Мартину доверительно: "Кровь - она сама течёт. Я подвешиваю их вниз головой не ради зрелищности или из-за своей жестокости. Так они дальше от Бога, которого они пачкают." Мартин ухмыльнулся, но совсем не зло. - Тогда зачем ты их четвертуешь? - Моя любимая часть, - монах Пит переменился. - Это ловушка для демонов. Больше Мартин ничего не спрашивал у Пита по его делу. И так всё было ясно. Так что Мартин Уитли, разумеется, если и одержим, то не так, как этот безумец. "И я не приписываю Бога к своим деяниям. Я это делаю. Я и только я." Мартин гордился что ли? Ну почти. Гектор и монах Пит уже изнывали. Да и Мартин сильно рисковал. Поэтому когда прошла, наверное, уже минута или две, он всё же поспешил начать свою речь. - Мой мальчик, это - твой отец, - Мартину не понравилось, как это прозвучало. Сухо, отстранённо. Он поправился, снижая голос до отеческой мягкости. - Твой папа, мой мальчик. Я бы не хотел, чтобы ты узнал об этом через других лиц, поэтому я говорю тебе об этом сейчас. Я сбегаю из Клэрмонта. Знаю, ты не поддерживаешь. Но это клетка, Малькольм, и она душит меня. Мой мальчик, заслуживаю ли я хоть немного счастья? Мой мальчик, неужели ты будешь столь жесток, что откажешь мне даже в этой малости? Ты будешь в гневе. Тебе захочется плакать и кричать. Ты будешь в растерянности, мой мальчик. Тебе уже страшно, да? Мой мальчик, я с тобой. Я ради тебя. - Мой мальчик, я объясню всё позже, - Мартин больше не мог игнорировать откровенные злые взгляды сокамерников. Как бы они его не "уважали", но вернуться назад из-за него... - если это случится, они его на ленточки порежут. Монах Пит громко прошипел, не выдержав. - Мартин! Мартин вдохнул. Свобода так близко. Так близко... Как и его мальчик? Его мальчик... - Мой мальчик, - губы почти целовали телефонную трубку. - Ты поймёшь позже. Это ради семьи. - Ради нас, - повторил он, желая сказать что-то иное. Более интимное. "Ради тебя." Потому что Мартин Уитли и его мальчик теперь вместе. Вместе навсегда. Мартин оборвал свой монолог. Повесил трубку. И скользнул за последнюю преграду. Яркий свет солнечного дня ударил по глазам. Они заслезились. Можно было бы подумать со стороны, что хирург плачет. И он был бы не против заплакать, если бы умел. Так он был переполнен, так счастлив. "Мой мальчик, - Мартин не сказал так много. Столько всего осталось внутри. И ещё больше нужно вложить в мальчика. - Я иду." "К тебе." И это цель Мартина Уитли и в том его жизнь. Падение и возвышение. Свет и тьма. "Мой мальчик. Моё маленькое сокровище." "Мой. Мой. Мой..." И где Малькольму сопротивляться этому? И зачем ему сопротивляться этому. Когда всё это - ради него.