Блудный сын: сборник

(pov Малькольм) Все, чего я хочу - это свободы, Но клетка за клеткой окружают меня. Надо мной, наверное, уже все смеются: Я приклеенный к своему отцу навсегда. Малькольм не знал, когда это началось. Возможно, так было всегда. Всегда - всеобъемлющее слово. И таковым и был его отец. Его папа. - Мой мальчик, - Мартин улыбается сыну с ноткой снисходительности. Малькольм робел, но не мог уйти. Он был идеально послушным. Идеальным папиным мальчиком. - Папа, - внимал Малькольм отцу, готовый принять всё, что тот ему даст. Мартин не всегда был щедр. Иногда Малькольму казалось, что перед ним стоит кусок мрамора. - Мой мальчик, отцу нужно поработать, - ласково похлопывая по спине. А, порой, строже и оттого страшнее. - Следует стучаться перед тем, как войдёшь, Малькольм. Но каким бы ни был отец в тот или иной день, одно оставалось неизменным: Мартин Уитли был богом для своего сына. Даже сидя вместе за общим столом во время завтрака или ужина - совместный обед был редкостью для Уитли - Малькольм сидел на стуле, в то время как Мартин восседал на пьедестале. И Малькольм не сражался с властью отца. Как бы он мог. И он и не желал. Всё, чего Малькольм хотел - это быть рядом с папой. И он и был. И для него не выглядело зазорным его собственное положение. "Папенькин сынок!" - смеялись мальчишки, дразнившие Малькольма, где бы он их не встречал - будь то детский сад, школа или какие-нибудь подготовительные курсы по тому или иному предмету. Малькольм обижался, конечно. Но и не обижался вовсе. Быть папеньким сынком не стыдно, когда отец - бог. И так продолжалось всё время. Всегда. Но всегда для Малькольма закончилось, когда он обнаружил сундук. Скрюченная в нём, в синяках и ссадинах, обнажённая девушка воспалила его воображение. Малькольм закричал, и девушка открыла глаза. Малькольм закричал ещё громче. Пришёл отец. И всё уладил? Наверное. Но, наверное, что и нет. Потому что потом Малькольм низвергнул бога. - Мой отец кричал, что я обязательно попаду в ад, - Малькольм лишь спустя годы осмелился поделиться этими воспоминаниями со своим психиатром. Элис Кутчер - темнокожая женщина с добрым и умным взглядом была удивительным слушателем. Она врачевала раны Малькольма, не произнося ни слова. Однако, часть Малькольма навсегда осталась разломанной, и никакие старания Элис не смогли бы исправить это. - Кому ты ещё рассказал об этом? - мягко проговорила Элис. - А кому это интересно? - горько отозвался Малькольм. Все устали от его вечных рассказов о прошлом, о его "внутренней драме" - как насмешливо комментировала его младшая сестра Эйнсли. Честно говоря, Малькольму и самому надоело. Он не любил отца, он не нуждался в нём, но часть его - та разломанная часть - так или иначе побеждала. Взрослый папенькин сынок звучит? Это было болото, в котором Малькольм жил. - Как это происходило? - Элис осторожно подталкивала его. Её голос тихим ручейком вёл Малькольма по укромным уголкам его памяти. Он закрыл глаза. - Мой мальчик шутит, офицер, - улыбка доктора Уитли была широка. Но Малькольм мгновенно почувствовал изменения. Он испугался, что сейчас что-то произойдёт. Неосознанно он отступил на шаг. Что было странно, ведь Мартин никогда не поднимал руку на сына. - Малькольм, скажи этому достойному господину, что ты пошутил, - Малькольм вздрогнул от взгляда отца. - Такая безобидная детская шутка, Малькольм, не правда ли? - Я сказал: руки вверх! - Гил Аройо - вышеупомянутый офицер и не думал отступать. Он крепко держал пистолет, целясь аккурат в грудь доктора. Улыбка Мартина начала сползать с его лица. - Тратите государственные ресурсы на детские розыгрыши, офицер? - мужчина в смешном рождественском свитере нехорошо сощурился. Морщинки веером разошлись от голубых глаз. - Что скажет ваше начальство? - Я лишь исполняю свой долг, доктор Уитли, - Гил не колебался. - Поднимите руки вверх сейчас же, или я выстрелю. Словно тьма накрыла прихожую особняка, в которой они втроём тут находились. - Конечно, офицер, конечно. Легче. Я не сопротивляюсь, - Мартин тотчас медленно поднял руки, как ему было сказано. Улыбка на губах была натянутая и лживая. Малькольм испуганно молчал. Словно понимая его, Гил чуть склонился над ним сверху, всё также держа старшего Уитли на мушке. - Всё хорошо, мальчик. Теперь всё будет хорошо. Малькольм поверил офицеру. Тем более, что... - отец продолжал улыбаться. - Так как это было, Малькольм? - вкрадчиво осведомилась Элис. - Это было... - Малькольм чувствовал двойственность. - Это было хорошо и плохо одновременно. Отец улыбался до последнего, что означало - всё было действительно хорошо. Вопреки всему. Но когда Мартина потащили к патрульной машине в наручниках, грубо, с понуканием, его настроение резко изменилось. - Ты предал меня! Малькольм, ты пошёл против меня! Ты попадёшь за это в ад! Ты будешь гореть в аду, Малькольм! Вечность! - орал Мартин в то время, как полицейские выкручивали ему суставы. - И даже этого недостаточно, чтобы я простил тебя! Ты мне больше не сын! Не сын, Малькольм! Гори в аду. Гори в аду! Малькольм окаменел тогда. Папа никогда не кричал на него. Это был нонсенс. Извержение, которое просто не могло случиться. "Гори в аду! В аду!" - звенело в ушах и не проходило. Аройо, взявший над ним временную опеку - Джессика Уитли с дочерью были в отъезде за городом и не могли примчаться сразу - утешительно приговаривал. - Не слушай его, ребёнок. Твой отец болен. Его слова ничего не значат. Но они значили всё. Каждое слово отца. Всё. - Ты слишком глубоко погружаешься, Малькольм, - Элис подвинула к Брайту стакан с водой. - Выпей. А затем сосредоточься. Только в этот раз сконцентрируйся непосредственно на том, что тревожит тебя именно сейчас. Не то, что ранило того маленького мальчика, а то, что ранит тебя, Малькольм. Прямо в этот момент, когда ты пытаешься сказать. - Я... - начал Малькольм и замолчал. Подступившие к голубым глазам слёзы были красноречивым ответом в ответ на его попытки увильнуть. - Продолжай, Малькольм. Соберись и продолжай, - настаивала Элис. Малькольм зажмурился. - Я был не в себе, мой мальчик, - Мартин вёл себя непривычно нервозно. Малькольм с удивлением и с некоторым замороженным внутри страхом взирал на отца. - Ты же не сердишься на меня, не так ли? Ты уже простил меня, мой мальчик? Малькольм молчал. Он не знал, что сказать. Мартин занервничал ещё больше. - Мой мальчик, я нёс какую-то чушь. Я не понимал, что говорил. Не воспринимай пустые слова как реальность, Малькольм, - отец даже через стол умудрялся жарко дышать на него. - Мой мальчик, я люблю тебя. Ты же знаешь об этом, ты же помнишь? Ты - мой мальчик. Ты - мой драгоценный, любимый мальчик. "Всегда", - светились его глаза ярким блеском. "Всегда", - вздрагивал Малькольм, но никак вслух не возражал. Всегда было теперь плохим словом. Плохим воспоминанием. Плохим обещанием. И плохой судьбой. - Скажи, ты мне веришь, мой мальчик? Ты же веришь? Ты - мой мальчик, мой? Малькольм просто кивал. Экзальтированный монолог отца не нуждался ни в каких дополнениях. - Вы помирились? - Элис прищурилась. Добрые морщинки у тёмно-карих глаз были отражением солнца. Малькольм так привык к опасному прищуру хирурга, что постоянно забывал, что нормальные люди выглядят при этом совершенно по-другому. У них прищур - это просто прищур. В то время как у Мартина Уитли - это предвещение смертельной угрозы. - Он не оставил мне выбора, - Малькольм запомнил и принял всё, что отец ему тогда наговорил. Солгал, как он понимал позже. Но психопаты - манипуляторы, стремящиеся любым способом добиться своего. Так чего он ожидал? - Я хочу только одного: чтобы он простил меня. Я не мог винить его, я не должен был делать то, что сделал, - Мартин красовался перед детским психиатром, что решила устроить встречу отца и сына во имя терапии. Миловидная Энн Филлис, хоть и имела Гарвардский диплом, была молода и неопытна. Малькольм был не лучше. Он был ребёнком. Поэтому с приоткрытым ртом уставился на папу. Тот всем своим видом выражал раскаяние. И...любовь? Малькольму стало стыдно. Он сейчас был в состоянии отзеркаливания. Всё, что сказал отец, должен был сказать он. О себе. "Я хочу только одного: чтобы он простил меня. Я не мог винить его, я не должен был делать то, что сделал." - Мы помирились и больше не заговаривали об этом, - Малькольм посмотрел на Элис. Женщина с сомнением покачала головой. - Ты простил его? Ведь ты даже не винил его тогда, - психиатр смотрела на него без улыбки. - Ты винил себя, Малькольм. - Я... - О чём ты думал, Малькольм? Вспомни. И о чём ты думаешь сейчас, когда слово "отец" всплывает снова. - Я... "Я виню себя", - это было слишком очевидно. И в то же время непонятно. Почему Малькольм продолжал винить себя, если он был не виноват? А, самое главное, если даже отец не обвинял его. Но, может быть, Малькольм просто не верил. Папа обязан был винить его. - Тебе нужно поговорить с ним, - Элис с усталым вздохом откинулась на кресло. Сеанс был тяжёлым для них обоих. Прогресс Малькольма скатился в регресс. Как она могла раньше этого не заметить? Детская травма как застарелая мозоль углубилась в Малькольме и сводила на нет все её старания. Разумеется, общение с отцом негативно влияет на её клиента, но иного выхода нет. - Сказать ему что?! - Малькольм чуть не задохнулся от возмущения. - О том, что ты чувствуешь. По-настоящему, Малькольм. О своих страхах и надеждах. Заставь его услышать тебя. - Он только посмеётся надо мной. Станет использовать полученную информацию против меня. Это не сработает, - у Малькольма испуганно стучало сердце. Психиатр ласково посмотрела на профайлера. Какой же он ещё ребёнок. Ребёнок, которого бросили, предали, отвергли. Ребёнок, которого следует исцелить. И не в её силах, как выяснилось, это сотворить. - Ты хотел двигаться вперёд, Малькольм. Без прошлого. Без отца. И это - единственный выход. Малькольм отвёл взгляд. Проницательные, тёмные глаза Элис проникали в самую душу, терзали его, упрекая: "Если ты взрослый - докажи. Если, действительно, хочешь вырваться из плена хирурга - отправляйся в Клэрмонт". Уже стоя перед тяжёлыми ставнями железной, крепкой, высокой ограды, что отделяла здание больницы от внешнего мира, Малькольм полностью уверился - и вправду, сейчас или никогда. Папа в его сердце должен умереть, чтобы мальчик выжил. Разговор сразу не склеился. Хирург улыбался слишком широко, открыто, ярко. Располагая к себе и в то же время беся. Малькольм отвлекался на мелочи, цеплялся за усмешки отца, за его слишком наглое подмигивание, много пауз. И через двадцать минут он уже ощущал себя как выжатый лимон. - Мой мальчик, не пора ли оставить прошлое в прошлом? - осторожно предложил Мартин, когда его сын замолчал, по его мнению, слишком надолго. Тем более, в условиях их ограниченной встречи. Может, он и был слегка резок с мальчиком. Хотя Мартину всё виделось приемлемым. Да Малькольм его в тюрьму засадил, ему ли жаловаться на лёгкую грубость! - Ты меня совсем не понимаешь, - глаза Малькольма наполнились слезами. Мартин ошарашенно наблюдал за этой метаморфозой. Разве буквально несколько минут назад сын не пылал праведным гневом? - Не понимаешь и всё. - Так объясни, - Мартин перестал улыбаться. Многие воспринимали его как ублюдка-шута, но только так он справлялся с тяготами заключения. - Обещаю, я выслушаю тебя. Мальчик отворачивался, не верил. - Малькольм, посмотри на меня, - Мартин чуть повысил голос. И, верно, представая перед сыном в образе властного отца, потому что Малькольм тотчас поднял на него глаза. - Включи голову. Я. Слушаю. Тебя. И до этого очень напряжённый, отчасти воинственный мальчик сразу обмяк. Покорный воле отца. А потом - ещё и обиженный. Слова полились из расслабленного рта потоком. Это была даже не лавина, а безудержный, нескончаемый вулкан. - Ты был виноват. Ты был виноват, ты же сам знаешь...Почему ты сделал то, что сделал? Ты вынудил меня, вынудил...Разве ты не видел, что я испугался? Почему ты не прекратил, если любишь меня? Как ты мог так поступить с ними...Ты и меня хотел убить, да? Зачем ты говоришь, что любишь меня, когда это не так? Я же предал тебя, а ты...Ты спокойно это воспринял, и я должен поверить? Я не твой мальчик, на что ты надеешься, я тебя ненавижу...Мне было так стыдно из-за того, что у меня такой отец. Я не смел поднять глаза. Я не знал, как справиться...Я так боялся всё это время, а ещё винил себя. Я не знаю, что мне сделать, чтобы перестать об этом думать. Ты отравляешь мне жизнь, отпусти...Тебе нравится ломать меня? Зачем ты это делаешь...Думаешь, я не обвинял себя? Я знаю, что я виноват. Но я не мог иначе. Отчего ты так улыбаешься...Мне совестно, я боюсь. Мне страшно, я люблю тебя... - то громко, то тихо, то чётко, то глухо, то прерывисто, то плавно говорил Малькольм. - Да, мой мальчик, - Мартин кое-как прорвался через эту толщу. - Ты любишь. Ты любишь меня, и это самое главное. - Ты всё изворачиваешь, - и снова возражение. - Я ведь не об этом...Я не об этом! Почему ты такой жестокий? Что с тобой не так? Я пытался тебя оправдать, но лишь запутался...Какой ты? Добрый, любящий? Или монстр во тьме? Я не хочу, чтобы ты выделял меня среди всех. Будь тем, кто ты есть... Малькольма заносило и заносило конкретно. Однако, Мартина ничего не могло смутить. Право слово, двадцать лет в Клэрмонте любого сделают стоиком. Поэтому Мартин видел картину в целом, в то время как Малькольм подобно новорожденному котёнку ударялся об каждый незамеченный им угол. - Мой мальчик, я никогда не хотел сделать тебе больно, - мягко вымолвил хирург. - Мне очень жаль, мой мальчик, я не мог и подумать о том, что ты так страдаешь. Малькольм тут же среагировал. - Даже если ты не хотел сделать мне больно, это не означает, что мне не было больно, - обвинительно-плаксивый тон. Мартин поджал губы. Пора уже немного притормозить мальчика. - Я заберу твою боль, - вкрадчиво произнёс Мартин. Его умные глаза не отпускали мальчика из поля своего зрения ни на секунду. - Я исправлю то, что натворил, мой мальчик. Малькольм наблюдал за собой словно со стороны. Как взбесившийся поезд он нёсся куда-то. В пропасть? Какой-то бред, не иначе, вылетал из его горла. Малькольму было стыдно как никогда. Но маленький мальчик внутри сегодня победил - он был обижен на папу и требовал ответа. Хотя, на самом деле, Малькольм уже запутался. Какой из Малькольмов он, или он просто лелеет свою детскую травму, которой, может, и не было вовсе, а он всё придумал? - Даже если ты не хотел сделать мне больно, это не означает, что мне не было больно, - Малькольм произнёс это с ужасом, умоляя себя остановиться. И он не зря боялся. Отец уставился на него и гипнотическим тоном выдал. - Я заберу твою боль, - у Малькольма задрожали колени. Маленький мальчик внутри него не просто победил: Малькольм стал им. - Я исправлю то, что натворил, мой мальчик. И оплошность ли Малькольма, или красная линия вдруг стала располагаться намного ближе, но Мартину ничего не стоило протянуть руки к сыну, а затем сомкнуть их у него на талии. - Чего ты боишься больше всего? - прошептал Малькольм. - Покинуть тебя, - Мартин не лгал. - Тебе не тяжело дышать, когда я вот так кладу голову тебе на грудь? - Малькольм был ниже отца, но это устраивало, кажется, обоих. Мартин одобрительно улыбнулся. - Только так я и могу дышать. Отец когда-то был богом, а потом перестал им быть - был низвергнут со своего мнимого пьедестала. Когда? Когда маленький Малькольм увидел истинное лицо Мартина. Но бог ли был нужен мальчику на самом деле? Взрослый Малькольм прятался от отца, в то время как маленький Малькольм искал своего папу. И когда эти линии пересеклись, всё стало таким простым. - Это самый сильный клей, - пробормотал Малькольм, вспомнив детство. Но Мартин тоже помнил их прекрасные разговоры. - Это любовь, мой мальчик. - Любовь? - Малькольму было уютно в кольце папиных рук. - Наша с тобой любовь, мой мальчик, - Мартин снова улыбался привычно. Широко и самоуверенно. Звонок с Элис Кутчер - бессменным психиатром Малькольма, начиная с шестнадцатилетия мальчика - прошёл крайне плодотворно. Очередная гарвардская дурочка на отлично сдала экзамен по глупости, раз и навсегда вернув Мартину назад его мальчика.