Близкие люди

— Думаешь, что ты сможешь сдержать меня? Черные перья на крыльях человекоподобной твари обманчиво-ласково скользят по щекам перед тем, как обнять за плечи. Золото глаз блестит в темноте, шепчущий голос ввинчивается в мозг подобно яду. — Ты не справишься. Не спрячешься. Не сбежишь. Оно кружит по комнате, издевательски скалясь, трогает пальцами плечи, лицо, волосы… — Уходи. Уходи! Убирайся! — Ты все равно будешь моим, Тряпка. Разумовский вздрагивает всем телом и просыпается. Перед ним — рабочие чаты по соцсети Vmeste и строчки кодов на экране ноутбука. Телефон мигает напоминалками — через пятнадцать минут нужно запустить обновления серверов, перезагрузить охранную систему башни и сделать чертову хренову тучу всего еще. Среди напоминалок — три звонка. Два рабочих и один — от пиар-команды. Не то, что ему хотелось бы, но единственное, что было. На часах — половина третьего ночи. За окном — холодная стынь летних ночей Питера. Комнату вокруг заливает иллюминация — люстра, настенные светильники, настольная лампа… А вот в углах притаились тени. Они шепчут, смеются, зовут к себе. Сережа почти уверен, что видит там высокую крылатую фигуру с безумными золотыми глазами. — Иди ко мне… Парень подскакивает на месте, пятится к выходу, запутавшись в собственных ногах и едва не свалившись на пол. Выскакивает из комнаты, хлопнув дверью, дышит судорожно и глубоко, облокотившись о стену. Хочется выпить. Даже не выпить — нажраться до потери сознания, чтобы отвлечься, забыться, не думать… Но нельзя. Алкоголь с таблетками несовместим. Сережа соскальзывает вниз по стенке, сжимая виски. — Думаешь, у тебя получится убежать? — Тебя не существует, — хочется закричать во весь голос, но наружу вырывается только сбивчивый тихий шепот. — Тебя нет. Черные перья скользят по щеке. Когтистые пальцы впиваются в плечи. — Тебя нет, — словно защитное заклинание. — Тебя нет, тебя нет, тебя нет, тебя… — Ну зачем же лгать самому себе, Тряпка? Я это ты. И я заберу всё, что тебе дорого… Разумовский зажимает руками рот, чтобы не разреветься. В ушах шумит, сердце колотится словно бешеное. Слезы всё-таки прорываются наружу, а Птица (так его кажется называла Ингрид) кружит вокруг демонстративно заботливо, шепчет свои ядовитые речи, смеётся. — Как же ты жалок… Бежать некуда. Сережа сжимается в комок, закрывая руками уши. Это просто болезнь. Иллюзия. Таблетки накопят эффект и обязательно помогут. Все будет хорошо. — Нельзя так просто взять и предать друга. — Тебя нет. Тебя нет, тебя нет, тебя нет… Нельзя сидеть здесь. Нужно встать. Нужно что-нибудь сделать. Игнорировать. — Ничтожество. Игнорировать. Игнорировать. Не замечать. — Тряпка! Тряпка! Тряпка! Сережа доходит до комнаты Ингрид, держась за стену, но находит только темное помещение с кое-как заправленной кроватью. Щелкает выключателем, жадно глотая воздух, сползает по стене на пол и распластывается на нем, безучастным взглядом уставившись в потолок. Они очень крупно поссорились сегодня днем. Из-за работы. Точнее, ее отсутствия. Найти работу было первым, что попыталась сделать майор в отставке, после выхода из больницы. Но неудачно: на вакансии продавцов-консультантов приходил отказ за отказом. Также вели себя колл-центры и администраторы всяческих салонов. А вот сеть информационных стоек, открывшаяся месяц назад на ряде станций санкт-петербургского метрополитена, предпочла решительный и глубокий игнор. Единственное приглашение на интервью пришло вчера — от охранной фирмы, но ничем хорошим эта история не закончилась: они просто хотели посмотреть на ту самую полицейскую, а Ингрид оказалась оскорблена этим фактом до глубины души. Собственно, с этого все и началось. И хотя Сережа попытался донести до ее сознания, что она может вообще не заморачиваться насчет работы, потому что его денег вполне достаточно для двоих, карьерные рвения Гром это не успокоило. Более того, внутри нее как будто рванула бомба. Она кричала, что не собирается тешить его мужское эго и жить содержанкой, что подобное существование — унизительно, что ему, не потерявшему доступ к делу всей своей жизни слишком легко говорить. Что возможно все эти отказы на самом деле его рук дело, потому что ему нравится чувствовать себя выше других. Что она не собирается жить под его контролем. Что она прекрасно справится без него… А потом стремительно выбежала из квартиры, хлопнув дверью изо всех сил. Это случилось в двенадцать часов утра. Разумовский заставил себя нырнуть в работу ещё глубже, чем обычно, но в итоге даже не заметил, как вырубился, погрузившись в царство теней и кошмаров. А теперь он лежал на полу ее комнаты, и ее не было. Ссора не была иллюзией как он надеялся. Она была. И Птица был. А Ингрид не было. — Тебя никто не спасёт… …Находясь в больнице они часто перезванивались друг с другом. Точнее он звонил ей. По вечерам, но иногда и днём тоже. Так было спокойнее — создавался эффект присутствия, отгоняющий врага, который прятался в тени его собственного разума. Ингрид не возражала. Она даже радовалась его звонкам, по крайней мере, так она говорила. Она жаловалась ему на необходимость неподвижно лежать, скуку и деградацию. Просила что-нибудь рассказать. Отправляла к нему своих посетителей, мотивируя это тем, что «тебе все равно нужен круг общения»… А теперь, спустя неделю после выписки и въезда сюда, она ушла. А он не имел ни малейшего представления, как ему теперь справляться со своей жизнью, точнее, ее подобием. Да, у него осталась работа. У него теперь было новое — пока что съёмное — жилье (его владелица долго не могла перестать говорить о том, как ее жильцу повезло быть тезкой того самого Разумовского), возможность работать удаленно, и даже намётки на какой-то нерабочий круг общения, но… Он не мог назвать это жизнью. Не чувствовал себя живым. Тварь с золотыми глазами все время находилась рядом, и не было никаких гарантий, что лечение, начатое четыре дня назад, позволит взять ситуацию под контроль. Зло таилось в тенях. Во тьме. Подкрадывалось со спины, рассыпая вязкие черные перья. Эти люди общались с ним из-за неё. Это жилье ему не принадлежало. У него больше не было безопасного пространства. Половина бизнес-партнёров и сотрудников на высоких (а может быть и не очень высоких) постах сожалела о его возвращении в строй: это читалось во взглядах и выражениях лица. Сережа не мог обвинять их. Он знал, что не был идеальным начальством. У него не было ничего кроме себя и Птицы. У него не было жизни. Только существование, с которым он понятия не имел как справиться. — Ничтожество… А еще получается, что он так и не извинился перед Олегом. Сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что терпение лучшего друга зачастую было титаническим. И что нет ничего удивительного в том, что Ингрид в итоге не захотела иметь с ним дело. Возможно, он слишком глубоко занырнул в навалившиеся рабочие проблемы? Ведь если подумать, то он действительно проводил время за экраном компьютера, как привык. Так было проще сбежать от собственного безумия. И вообще — от реальности, только изредка возвращаясь в нее по пути на кухню за чашкой кофе. И по ночам, когда они сидели на кухонном диване, цепляясь друг за друга словно утопающие за спасательный круг, ибо кошмары не позволяли заснуть Этот стиль общения кардинально отличался от того, как они общались прежде, но ведь встречаться время от времени это совсем не то, что жить в одном пространстве. Или… Сережа зажмуривается, закрывая лицо руками. Там, в больнице, он поклялся себе, что станет для неё опорой и поддержкой. Человеком, на которого она сможет положиться. С которым сможет позволить себе расслабиться, перестать прятать свою уязвимость. Сможет не бояться проявить слабость… А что в итоге? Ночные посиделки и фраза про то, что его денег хватит на двоих? А где гарантии, что это прозвучало не слишком раздражённо? И вообще — не уебищно? Кто вообще поддерживает такими фразами? А теперь она ушла. Ему понадобилась всего неделя, чтобы испортить то хрупкое и теплое, что выстроилась между ними после всей этой истории с Чумным Доктором. Сам виноват. И к черту, что таблетки не совмещаются с алкоголем. Главное только выпить достаточно, чтобы сдохнуть от передоза. *** Четкий план действий как будто придает бодрости. Разумовский поднимается на ноги, возвращаясь к себе в комнату за таблетками. На всякий случай проверяет список неотвеченых вызовов, но не находит никаких изменений. Думает ещё немного, вырывает страничку из ежедневника, но понятия не имеет, что писать. В голову лезет только цитата из «Отверженных», которых очень любила Ингрид. Высшее правосудие — это совесть. Слишком пафосно для предсмертной записки. Лучше уж вообще без этого. Сережа сминает вырванную страницу и зашвыривает ее куда-то в угол. Птица издевательски смеётся над ним выглядывая из теней. На самом деле его нет. Это просто болезнь. Иллюзия. Иллюзия которая исчезнет вместе со своим носителем. Исход, который будет лучше для всех. Лакированные доски приятно холодят босые ноги, когда он двигается по направлению к кухне, крепко сжимая в руках пачку с таблетками. Нужно будет ещё снотворного добавить в общую дозу. Он точно знал, что Ингрид хранила его в левом верхнем ящике. Она теперь, наверное, презирает его. Ну и ладно. По крайней мере сможет выдохнуть с облегчением. …А потом он заходит на кухню и замирает как вкопанный, потому что Ингрид Гром сидит на диване, подобрав под себя ноги и смолит одну сигарету за другой, по крайней мере, если верить содержимому пепельницы. У нее синяки под глазами, болезненная бледность и откровенно нездоровая худоба. Она моргает, словно возвращаясь в реальность из каких-то собственных мыслей, и устало смотрит на него. — Тебе нельзя курить, — непроизвольно вырывается у Серёжи вместо приветствия и извинений. — У тебя сердце. — Толку теперь от моего сердца, — ворчливо отзывается она, но сигарету очередную тушит. — Я пончики принесла. В холодильнике. Ты вроде любишь. Разумовский не уверен, что она сидит перед ним на самом деле. С чего ей возвращаться? Наверняка это просто очередная маскировка от Птицы, а на самом деле диван пустой и в квартире нет никого кроме него. — Хули вылупился? Что-то не нравится? Могу уйти. — Нет. Это больше походит на полный отчаяния вскрик. Разумовский судорожно мотает головой, раскидывая в сторону руки. Нелепая, непроизвольная попытка загородить дверной проём, как будто это способно остановить её. — Ты это. Прости. За утро. Я психанула малек. Глупо получилось. — Но тебе не за что извиняться, — он позволил себе подойти поближе. — Это всё я… м-мне следовало… — Я ещё с больницы ощущаю, как медленно схожу с ума. Работа занимала всю мою жизнь, а теперь у меня прорва свободного времени, и я совершенно не знаю, чем его занять. И все эти уебки. Блядская дискриминация. И ещё деньги… Он осторожно опустился на диван напротив нее, сунув таблетки в карман спортивок. — Ингрид, я… — Дай мне договорить. — Она сжала руками волосы. — Я всегда зарабатывала сама. Да, мне выплатили оклад и отпускные при увольнении, у меня есть заначки, но… Это не играет роли здесь, потому что они не уменьшаются. Я действительно можно сказать живу за твой счёт. Как паразит. Это убивает. — Но ты не паразит, — ее руки, обычно теплые, сейчас холодные словно льдышки. — Ты моя… б-близкий мне человек. — Все равно как содержанка. — Ингрид вздыхает и придвигается ближе, утыкаясь лбом ему в плечо. — На самом деле я понимаю, что мои проблемы — не твоя вина. И это здорово — то, что ты сохранил дело всей своей жизни. Я просто… — Ее голос дрогнул. — С работой не получается. Сережа не выдерживает и целует ее в макушку — совсем как раньше. До истории с Доктором. Ингрид вздыхает и трется об него головой. Совсем как кошка. — Оформить тебя к себе? — Фраза, озвученная как добродушная попытка подколоть (о том, а нахрена в такой ситуации вообще подкалывать, Разумовский задумался уже после того, как фраза была озвучена), внезапно оформилась во вполне жизнеспособный план. По крайней мере на первое время, пока не найдется та работа, которая будет действительно достойна такой сотрудницы. — Телохранительницей. Будешь сопровождать меня на мероприятия. И вообще… И вообще в гробу он видел все эти мероприятия. И людей. И необходимость контактировать с ними, чтобы повысить свой имидж в глазах общественности, от которой за километр несло то ли лицемерием, то ли говном. — А униформой — костюмчик Черной Вдовы? — В женском голосе впервые за последние несколько недель проявились веселые нотки. — Есть вариант с Женщиной-Кошкой, — он старался говорить максимально серьезно, но безуспешно: осознание, что в ней наконец-то появилась хоть какая-то искра жизни, било в голову эйфорией, словно пузырики от шампанского по мозгам. — У Черной Вдовы прикид круче. Она отстраняется, но ровно для того, чтобы улечься головой к нему на колени. Сережа запускает пальцы ей в волосы — как когда-то делал это у себя в башне (ему кажется, что с того дня успела пройти целая вечность), вдыхая запах: воздух после грозы, морская соль и цветы клена — медовые и пряные одновременно. Словно и не было никакой утренней ссоры. И больницы. А может быть и Птицы тоже… — У тебя не получится сбежать… глупец. Крылатый силуэт мелькает в оконном стекле. На подоконник стекают вязкие черные перья и Сережа поспешно вынимает руки из женских волос, чтобы не сжать их ненароком изо всех сил. Делает глубокий вдох и медленный выдох, судорожно жмуря глаза. — Значит, договорились. Как только восстановишься полностью — сразу подпишем контракт. По крайней мере, ему удалось сказать это максимально беззаботно. Да, Ингрид не была дурой и наверняка догадалась о том, кого он (опять) видел. Но это вовсе не значило, что он собирался демонстрировать свою слабость и свои страхи. Ей и без него сейчас проблем хватает. — Что ты… — Ну, мне же нужна здоровая телохранительница, так? Вот и считай период восстановления подготовкой. Или испытательным сроком, — остаток фразы, состоящий из подъеба про безоговорочное подчинение начальству, признается непригодным для озвучивания в самый последний момент. Но Ингрид все равно надулась и отвесила ему подзатыльник. Безболезненный. — Ну ладно. И учти — я потребую прописать униформу Черной Вдовы отдельным пунктом. Оба комплекта, с жилеткой как у Беловой. Да и огнеметы у Птицы так то, шикарные были. Может восстановить? Сережа не сдержал очередной смешок, чувствуя как паника окончательно отступает куда-то в сторону, словно подвинутая легким прикосновением женских пальцев к его щеке. — Чайник поставь. Все равно заснуть не получится. Блядское ПТСР. — Слушаюсь, майор. Ингрид фыркает и раздвигает уголки губ в тени мимолетной, но лукавой улыбки. Словно заглохший мотор, который также внезапно начинает возвращаться обратно к жизни. Теперь они есть друг у друга и от понимания этого им обоим дышать становится самую чуточку легче. Ведь какое бы дерьмо не поджидало впереди, вместе они обязательно с этим справятся.