Близкие люди

Петербург заливает солнце. Льется рекой по графитовым лентам асфальта, рассыпается бликами в оконных стеклах. В Питере — осень, настоящее бабье лето. Оно пышет теплом, словно в качестве извинения за своего холодного календарного собрата. Мир расцвечен листвой — золото, багрянец, изумруд… — Мой маленький дух осени. Сережа вздрагивает, моментально выныривая из навалившейся полудремы. Мамин голос прозвучал так отчётливо, словно она была жива и стояла рядом, но это конечно же было только иллюзией. Иллюзией. Слово вызывает какую-то непонятную тревогу и парень поспешно поворачивает голову, поднимая с пледа оброненный карандаш. Ингрид Гром по прежнему мирно спит, разметавшись на покрывале. Солнце путается у нее в волосах, прячется в веерообразных тенях от подрагивающих во сне ресниц. Она дышит медленно, размеренно, глубоко, подложив себе под голову согнутую в локте левую руку. Разумовский поднимает с травы золотистый кленовый лист и бездумно просовывает его между буйными темными кудряшками. И еще один. И еще. Просто потому, что красиво — словно одна из валькирий прикорнула, улизнув из Вальгаллы в смертный мир. Он даже точно знает какая именно. Христ. От этой картины дыхание перехватывает, а вот нарисовать как следует не получается — у него никогда не получалось должным образом передать ее на бумаге, не смотря на многочисленные старания. Но это неважно. Гораздо важнее то, что она в первый раз полноценно и надолго вырубилась — без снотворного и кошмаров. Что она здесь, рядом, пусть даже как просто друг. Что на следующих выходных их обоих ждут на даче у Елены и Федора Ивановича, потому что у последнего юбилей. Шестьдесят лет, серьезная дата. И хотя Сережа был уверен что его наверняка позвали просто из вежливости, за компанию, и даже попытался тактично слиться, чтобы не мозолить глаза людям, которые на самом деле совершенно его не ждут; Прокопенко были решительны и непреклонны, приказав не страдать ерундой. Как и Гром, заявившая, что подобными привилегиями не разбрасываются. — Они похожи на тех, кто зовет людей за компанию? Нет? Вот и не еби мозг. Это было… странно. Вообще всё. Юля, вихрем врывающаяся в их «Гнездо» в любое удобное для нее время, чтобы рассказать о своих находках и попросить помощи. Соня, с ее любовью ко всякой магии и нелюбовью к разговорам (она предпочитала слушать), неизменно прикладывающаяся к чему покрепче (кажется, он ни разу еще не видел ее без выпивки кроме того, самого первого раза и короткого визита к ним (точнее к Ингрид) в больницу). Дима и Ксюша, неожиданно для всех начавшие встречаться в первый день осени (после того, как Сережа в стремлении поздравить новоиспечённую парочку, подарил им самый «пафосный» художественный магазин Питера и настоящий скелет спинозавра, они оба почему-то начали упорно избегать темы собственных вкусов и предпочтений). Чета Прокопенко (Федор Иванович настоятельно попросил его не заморачиваться с подарком на Юбилей, ведь самое главное — внимание). Ингрид… Столько людей, которым действительно есть дело до него. Это слишком походило на наивный, но прекрасный сон, и больше всего на свете Разумовский боялся проснуться, обнаружив себя в башне, в полном одиночестве, в компании лжеОлега. Олегу, настоящему Олегу, наверняка понравились бы все эти люди. И маме с папой. По крайней мере, ему очень-преочень хотелось в это верить. — Сколько времени? — Ингрид Гром — мягкая, сонная, невероятно хрупкая. Он до сих пор не мог для себя понять: как эта уязвимость гармонично уживалась с неуязвимостью. Точно валькирия. — Четвертый час. Ингрид зевает и роняет голову обратно на руку, перевернувшись на спину. — Ты мне снился. Что-то внутри замирает, пробирая подобно удару тока. — Ты пытался объяснить Юле откуда берутся дети, а потом вы охотились на кошек верхом на катере и собирались пожениться после того, как поймаете достаточное количество четвероногих свидетелей. — Ревнуешь? — вопрос вырвался сам собой и Сережа мысленно отвешивает себе подзатыльник, потому что… вроде и так понятно, что у нее к нему ничего кроме дружбы и быть не может. Что он не ее типаж, что ей нужен кто-нибудь такой же боевой и сильным духом. Например Олег… Оба Олега. Если бы, они, конечно, были живы. — А должна? — хмыкает Гром, совершенно по кошачьи щурясь на буйство солнца. — Нет конечно. — Больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю как можно глубже. — Осторожнее со словами, а то ведь я и повод могу найти. Это было бы здорово. Это значило бы, что у нее к нему тоже не только дружба. Вместо ответа он с молчаливой улыбкой пожимает плечами и опять хватается за блокнот. — Сереж, все нормально? — в женском голосе — искреннее беспокойство. — Снова он? — Все хорошо, — Разумовский нажимает на карандаш слишком сильно и тот ломается с громким треском. — Рисунок не получается. Ингрид принимает полусидячее положение. — Ты просто чрезмерно требователен к себе. Нужен кусь. — заявляет она и легонько кусает его в плечо. — Больно же! — На самом деле почти не чувствуется, но такое шутливое возмущение стало почти традицией. — Зато ты перестал грустить. Она корчит рожицу — такую умильную, что Сережа не может не рассмеяться. Ингрид кусает его еще раз и сразу же утыкается в место укуса лбом, напоминая вредную большую кошку. Точно валькирия. Светоносного оружия только не хватает. И неважно, что у нее никогда не будет к нему ничего, кроме дружбы — самое главное, что она есть, что они могут сидеть вот так — словно не было никакого Чумного Доктора и рассыпания на куски. У Ингрид Гром в волосах — жёлтые листья, а у него самого внутри столько любви, что для неё, кажется, и целого мира мало. Вполне хватит, чтобы молча проживать ее за двоих, ведь в конце концов, даже дружба — огромная привилегия, а для него самое главное — сделать ее счастливой. Тем более, что у него и так уже есть гораздо больше чем он когда-либо смел даже вообразить после того, как их пёструю, хаотичную, вечно залитую солнцем маленькую квартирку сменила линейная и бесцветная обстановка детдома. У него появились близкие люди. Все остальное не имеет значения.