Единственный

— Будешь что-то брать с собой? — мимоходом спросил Саша, уталкивая свои вещи в сумку.       Я молча помотал головой. В самом деле, что мне брать? Ничего ценного за душой, одни тряпки, и те не первой свежести. Саша побрезгует их даже в руки взять, не то что тащить на себе в Москву. Нет уж, новая жизнь — пусть будут новые и тряпки.       На самом деле кое-что с собой я все же возьму, но любимому об этом знать не обязательно. Иначе станет орать, снова наставлять на путь истинный, а то и вовсе бросит. Это, пожалуй, самое страшное. Просто не надо снова баламутить эту воду. Он спросил, я ответил «нет», а он сделал вид, что поверил. Игра у нас с ним такая. Флирт, или как оно там называется?..       А я и ехать-то толком не хотел. Сдалась мне эта Москва… В теории, конечно хотел. Было бы неплохо постоянно иметь Сашу рядом, а не скучать по нему каждый тошный вечер. Но можно как-нибудь так, чтобы не тащиться черт-те знает куда? Я совсем не против остаться в родной обжитой конуре. Мне нормально! Мне даже более чем окей, если б только любимый приезжал почаще и давал денег — и ничего больше не надо. В гробу я видел его златоглавую вместе со слезным «мы со всем справимся».       Понятия не имею, как переживу эту поездку. Обычно ставился по утрам, но сегодня Саша, возомнив себя рыцарем в сияющих доспехах, решил спасти меня от наркоты раз и навсегда. От этого спасителя последнюю дозу пришлось чуть не в трусах прятать. Как от поганого мента, а не родного любимого человека. Саша из-за своей принципиальности порою хуже распоследнего полицая — душит, натурально жизни не дает.       Конечно же он, как мент, заметил. Заметил, но не подал виду. Да и черт с ним. Мне уже тошно и бросает в холодный пот — сейчас глубоко не до того, чтобы париться о чувствах любимого. Свою бы шкуру как-то сохранить.       Надо хоть где-нибудь, хоть как-нибудь поставиться, но этот коршун вцепился мертвой хваткой и тащит на станцию к электричке, где несколько часов в вагоне меня точно убьют. Не смогу. На край, чудом схороненный героин без хлеба жрать буду прямо в тамбуре. Даром что горький, как скотина. Можно подумать, в жизни было много чего сладкого. Можно подумать, мне есть, с чем сравнивать…       Руки Саши липкие и какие-то нервные. Жопой чую, не отпустит, даже в туалет не отпустит. Будто знает, что в голове. Этот-то всегда все знает, его в ментовке так научили: все про всех знать… Ничего, найду способы. В самые плохие времена ужом изворачивался и находил выходы, а теперь вдруг не смогу? Уж один, нежно любящий Сашенька, и рядом не стоял с тотальной нищетой и удушающей ломкой. А уж с этими подругами я который год отмотал в обнимку и не жаловался. Какой-то мент, вчерашний студент, не напугает. Зубы обломает.       Болезнь это или не болезнь — мне глубоко по боку. Никогда не считал себя больным. Устал от бесконечных нервов. Наркотик уже давно не делает хорошо. Яркий эффект «вау» был, дай бог, пару первых раз, а теперь сплошная рутина. Нервы, укол, забвение — и так по кругу. Ни радости, ни счастья. Какое уж теперь может быть счастье…       После того, как мать умерла, жизнь потеряла смысл. Смерть — очень страшно, а героин — спокойно. Героин — никак, это нормально. Так же номально, как питаться чем попало и спать где придется. Да вообще, кого, кроме Саши, волнует, что творится со мной? Саша вообще для меня все: и еду, и счет за коммуналку, и шприцы новые, не грязные… Только денег в последнее время перестал давать — а это злит. Ему жмотно, что ли? Ментам нормально платят, пусть не прибедняется! Работает, как конь, еще и на чужих харчах живет, ни в чем себе не отказывает. И все равно жмотничает. А на электричке даже не зайцем, как богач. На электричку есть деньги, а мне на пропитание — шиш. Я ведь даже не на дозу прошу. На дозу я у него вообще никогда не просил — не дурак ведь. Но он просек фишку и теперь даже на еду не дает. Тащит мешками свои говеные консервы и радуется, что я от голода не опухну. А я, может быть, кое от чего пострашнее опухну…       Уже невмоготу, уже тошнит и суставы выкручивает, но пришлось ждать, когда уснет, чтоб выйти поставиться в тамбур. Поперек него бы не получилось, слишком бдительный, скотина… Бдительный, но слишком уставший, чтобы не спускать меня с глаз целых два часа. Чуть не загнулся, пока ждал, когда резко кивнет головой да так и останется, привалившись к мутному стеклу электрички. За-ме-ча-тель-но. Вот пусть так и спит, пока я тихо поднимусь с места. Пусть до самой Москвы не просыпается.       Ложка по привычке всегда в кармане, а шприц вынул из Сашиного рюкзака. Не в первый раз ворую у него. Честное слово, каждый раз стыдно. Но ворую. Вместе со шприцем тиснул из кармана мятую сотню. С него не убудет.       В трясущемся тамбуре только угрюмый мужик в наколках. Смолит вонючую самокрутку и смотрит с прищуром так, будто знает. Насквозь видит и даже не удивляется, когда прошу зажигалку. Сплевывает в сторону брезгливо так, но дает и напряженно смотрит за тем, как я ставлюсь. Неприятно. Закрыться бы, одному с этой грязью остаться и не отсвечивать — стыдно. Но боль и холодный пот от ломки невыносимее любого стыда. Лучше стиснуть зубы и в пару привычных движений облегчить нервяк. На руках уже живого места нет, поэтому судорожно ставлюсь в ногу, чувствуя, как кожу жжет от чужого взгляда. Пофиг, но не пофиг. По-настоящему все равно становится только после того, как лекарство попадает в сердце. Сначала накатывает привычный жар, а затем сразу становится легко, тело тяжелеет, а в голове наконец-то пусто. Никак.       Пусто, легко, глубоко. Нет вечного страха, грызущих воспоминаний и вины. Тревоги тоже нет. На все пофиг, и как же это охуенно. Не думать, не пытаться, отпустить. Обезболить как тело, так и душу, и черт бы с ним. Все к черту. Сашу тоже. Его вообще в первую очередь. Не хочу. Даже шевелиться не хочу, даже когда дверь за моей спиной открывается, и меня выкидывает на платформу, головой об пол. Надо бы встать, но блять нахера. Даже в голове нет этого «надо бы». Да там вообще ничего нет. Даже крови особо нет, так, две капли. Да и похер.       Рука комкает футболку на груди. Моя или чужая — за доли секунды не успеваю понять, да и какая, в общем-то, разница? Она втаскивает меня обратно в тамбур и кидает прямо посередине, на грязный захарканный пол, где наконец не мешаются никакие двери. Теперь хорошо. Приятное никак. ***       Саша со мной не разговаривает. Что-то кричал, норовя раньше времени вытащить меня из прихода, волоком тащил за руку, а затем и за шкирку не очень-то бережно! Теперь, вот, перебесился и замолчал, кажется, насовсем. За что?! Он знал, что так будет, пусть не делает вид, что не знал! Пусть снимет с себя маску во всем правильного и признает наконец, что это он во всем виноват! Я не просил везти меня в Москву, сдалась мне вообще эта Москва… Особенно с утра, когда мысли всегда только об одном, и Саша не мог этого не знать. Знал, и все равно потащил меня специально, чтобы выставить на посмешище. Чтоб ставился в сраной электричке, где-то долбанулся и заимел шишку на полголовы. Может, у меня вообще сотрясение мозга, а он тут доводит меня до ручки вместо того, чтобы проявить хоть капельку сочувствия!       Я это все выливал на него во всех красках. Сапожники так не матерятся, как я его крыл за то, что он такой весь из себя правильный, а я вдруг почему-то оказался плохой. Я во всем виноват, так, получается? А на себя посмотреть не пробовал?! Ну так, для разнообразия. Мусор он. Не человек, а тупо мусор, если не понимает, как для меня это все тяжело. Как я страдаю, пытаясь выползти из этого дерьма, лишь бы его величеству было хорошо… Да, не справился, и что теперь, клеймить меня за это?! Он сам бы смог?! Молчит, тварь. Стыдно, потому и молчит, потому что нечего сказать, а если б и было что, я бы даже слушать его не стал. Вот так вот! Пусть знает, что мне его мнение напрочь не интересно, и забота его не нужна, и любовь вообще совсем — тоже. Он меня не любит. Любил бы — не молчал сейчас, а хоть как-то отреагировал на мои страдания, а если молчит, значит, не нужен я ему. А если не нужен, тогда зачем вот это вот все?       А он молчит! Молчит, даже когда я начинаю орать на всю улицу о том, какая он лицемерная скотина и нет в нём ничего человеческого. Окружающие от нас шарахаются, а он вцепился мне в руку до боли, чуть не до хруста, и тащит, не обращая внимания на то, что я уже перехотел идти с ним куда-либо и, вообще, сейчас же вернусь на обратную электричку. Москва для таких, как он, правильных, а я так — убожество. Вернусь в свою убогую комнату, а он пусть как хочет. Я его больше и на порог не пущу! После сегодняшнего он мне никто — вот пусть так и знает! — Коля, пожалуйста, хватит, — цедит сквозь зубы, а мне по ушам режет этим противным «Колей». — Это ты хватит! — огрызаюсь тут же. Ненавижу, всей душой ненавижу. — Я тебя не просил! Пошел ты к черту, я тебя больше знать не хочу! — кричу, а у самого в горле ком. Глаза печет. — Не просил. Я сам тебя решил привезти. Потому что люблю и хочу, чтоб ты выкарабкался… — снова затягивает он свои нотации, а я уже натурально не выдерживаю. — Не хочу! Я говно, я слабовольный, я никто — оставь меня в покое! — кричу, а сам очень надеюсь, что Саша слушать меня не будет, станет спорить и обязательно уговорит меня остаться. Проще сдохнуть на месте, чем понимать, что я никому не нужен. — Я поеду домой! — выкрикнул как последний довод. Саша обязан меня остановить, если и правда любит. — Прости меня! — тут же поддался он, сильнее вцепившись в мою руку. — Я сказал все это сгоряча, я… Прости, Коль, я не хотел, честное слово, прости, давай не будем ругаться… — залепетал он, оправдываясь.       Я только фыркнул, но успокоился. Наконец-то услышал то, что хотел, пусть поздно и совсем не убедительно, но Саша выключил свой поучительный тон, да и вовсе замолчал после моего снисходительного «хорошо». Вот всегда бы так, честное слово, его нотации бесят невероятно, особенно по-трезвому. И ладони его скользкие, и выжигающее глаза утреннее солнце, и немеренное количество людей у метро — тоже бесят. В родном городе замечательно: в любое время на улице тишина, дай бог, две калеки встретишь и машина раз в год проедет — с дозой чесать спокойно, без лишнего нервяка. Москва слишком шумная, вокруг полно людей, а ментов, кажется, еще больше. Даже когда иду чистый, все равно внутри что-то дергается, то и дело хочется втянуть голову в плечи и быстро шмыгнуть в ближайшую подворотню.       С Сашей как-то спокойнее. Он хоть и мент, но свой мент, близкий к телу — во всех смыслах. Может ворчать, но в обиду никогда не даст, поэтому при виде патруля можно просто взять его за руку, показывая шавкам из милиции, что им теперь меня не достать. Я в домике. Саша смотрит на меня странно, снова с укором, а я понятия не имею, за что. Сейчас я чистый! Совсем ничего ни в карманах, нигде… И это, на самом деле, очень пугает. Мог бы и поддержать! Мог бы не смотреть на меня волком и хотя бы посочувствовать. Он понятия не имеет, как сложно без дозы, для него гера — сплошной ужас, и бросить ее — что раз плюнуть. Он и не задумывается о том, что без дозы я не то что нормально себя чувствовать, я ни есть, ни спать, ни просто жить не могу, меня ломает, а от этого и помереть можно! А ему хоть бы что, его волнует только свой комфорт. — Коль, я веду тебя в дом Игнатьи Филипповны, и… Не пойми меня неправильно, но… — вдруг начал он неуверенно, сомневаясь над каждый словом. — Что? — бросаю резко, терпеть не могу такое вокруг да около, пусть уже скажет прямо. — Ты меня стесняешься?! — выкрикиваю резко, не выдержав его молчания. Опять пытается обойти острые углы, лицемер. — Нет… не тебя, а того… что ты можешь сделать. И я прошу… — он еле сказал это, а для меня все уже звучит как пиздец. — Ты считаешь, что я что-то не так делаю? Что я неадекватный какой-то урод, который может сотворить черт-те знает что? Вот такого ты обо мне мнения?! — выливаю сразу все, что у меня на душе. Саша меня, оказывается, даже за человека не считает — тогда зачем за собой тащит? Чтоб поглумиться? — Нет, вовсе не так, просто… ладно, не важно, — пытается мне возразить, но тут же сдувается, видимо, осознав свою сволочную натуру.       Замолкает и только кладет руку мне на плечо, удерживая рядом с собой. Видимо, чтоб не сбежал раньше времени. А происходящее с каждой минутой все больше и больше мне не нравится. Ведет меня к старой пятиэтажке, покоцаной, чуть не по кирпичам разваливающейся, с напрочь раздолбанным входом в подъезд, еще и сладко так приговаривая, что это теперь наш новый дом. Я вот не пойму, я зачем три часа до Москвы из своей дыры добирался, чтоб попасть в такую же разваленную хату, как моя? Саша не мог ничего лучше найти? Это же все-таки столица, а подъезд загажен даже хуже, чем мой. Ну хорошо хоть дверь железная при входе стоит, еще и открывается только по пластиковому ключу в Сашиной связке — и на том спасибо. С железной дверью хоть теплее будет.       Зато на входе в саму квартиру самая обычная деревянная в поролоновой обивке, и все бы ничего, но запах… старушачий затхлый запах, знакомый мне еще по детству. Запах нищеты, старья и смерти. Передо мной, как живая, встала мать с ее вечным «Где ты, Коля? Подойди ко мне немедленно!» Я чуть не блеванул прям там, на пороге, особенно когда передо мной появилась настоящая хозяйка квартиры. Седые, торчащие во все стороны волосы, худое морщинистое тело, на котором еле держался застиранный до белых проплешин халат, но самое жуткое — блестящие безумные глаза. Я узнаю это из тысячи. Человек, который не совсем понимает, кто он и что происходит вокруг, путает факты и даты и неизбежно катится к смерти. Который требует круглосуточного ухода за собой. Только не снова. — Сыночка, у нас гости? А почему ты не предупредил? Я бы хоть на стол накрыла, неудобно… — заклокотала она своим скрипучим голосом, и я поморщился, не зная куда и деть себя от этого кошмара. — Извините, так получилось… Это Коля, он поживет тут какое-то время, со мной в комнате, — ответил Саша, снова стесняясь меня. Выбешивает его извиняющийся тон. Как будто я напрашивался к нему. — А, Коля, точно, братик твой двоюродный, у Наташки был сынок Коля! — залепетала старуха, будто и правда меня узнав. Дожили. Еще одна сумасшедшая развалюха, которая во всех вокруг видит своих мертвых родственников. Мерзость. — Извините, но никакой я не… — попытался возразить я. Не то чтобы рассчитывая на успех, просто чтобы осадить радость в глазах этой старушенции и не выслушивать потом от нее же придуманную мне биографию. Спасибо, мне хватило, свой крест я уже вынес. — Коль, не надо, — мгновенно перебил меня Саша, страшным взглядом предупреждая не продолжать. Я его не понимал. Зачем подыгрывать безумию этой развалюхи? Пусть знает, что крыша у нее потекла давно и с гарантией, авось, сама догадается лечь в психушку.       Саша наверняка хотел что-то еще сказать. Я снова заметил, как он хмурится, подбирая слова, но в этот момент у него зазвонил мобильник, да так громко, что я подпрыгнул от мерзкого писка, который, кажется, даже мертвого в коме разбудит. Саша весь побледнел и сжался, но полез за трубкой, и я даже не был против. Лишь бы он скорее выключил этот противный трезвон. Он ответил сухим «Слушаю», помолчал минуту, переваривая то, что сказали ему на той стороне, а затем выдал еще более бесцветное «Буду через полчаса» и нажал на сброс. За всем этим я набюдал с неприкрытой завистью, пуская слюни на новый, скрипящий тугими незатыканными кнопками, телефон — вот куда Саша тратит все деньги, что мне не остается. Мне от него в подарок пару лет назад перепал только малюсенький пейджер, и тот я довольно быстро проебал в ломбарде. Обидно. — Так, меня срочно вызывают на работу. Ты тогда, Коль, устраивайся, знакомься с Игнатьей Филипповной, я постараюсь быть вечером, — протараторил Саша, быстро выбираясь из кроссовок и улетая в одну из комнат по левую руку от входа, чтобы меньше чем через две минуты выйти оттуда уже в ментовской форме. — А… — Я завис, на секунду не узнав его в синей милицейской рубашке и даже немного испугавшись. — Не пойти нельзя? — спросил, понадеявшись, что любимый послушает меня и не оставит наедине с глупо улыбающейся старухой. — Нет, нельзя, — бросил Саша с раздражением, пытаясь быстро обуться в сапоги. Словно он весь из себя занятой, а я лезу под руку. Вот зачем я ехал в Москву, чтоб он меня закрыл одного в квартире с моим худшим кошмаром? — Я постараюсь раньше вернуться, честно, — закончил он, уже выходя за дверь.       Я потянулся было за поцелуем, на автомате, как делал каждый раз, когда он уходил от меня на электричку. И в первый раз в жизни меня оттолкнули, снова смерив страшным взглядом. Словно я в чем-то виноват, хотя это он меня бросает. В который уже чертов раз. И больно так сразу становится, и я чувствую, что он не вернется вечером, и завтра тоже. Будет как обычно: приезд, быстрый секс, его отъезд утром, и жди его потом неделю, а то и больше. Я не могу. Бросаюсь за ним на лестницу, но он буквально вталкивает меня обратно в затхлую квартиру, снова лживо обещая скоро вернуться. Холодно и дежурно — так, как не отвечал до этого даже начальнику по телефону. Сразу потерял интерес ко мне и превратился в тупого мента. Сволочь.       Я не могу, я задыхаюсь от несправедливости и холода с его стороны. Я надеялся, что после переезда будет по-другому, а он наорал на меня, назвал неадекватным, сдал на поруки сумасшедшей бабке в херовом клоповнике и свалил. Дома я это переживаю хотя бы один, а тут охает старушенция и болтает о своем: какой молодец ее сынок Сашенька, что он моряк, у него опасные задания, он воюет с японцами в Охотском море, и прочий, прочий бред, от которого уши вянут. Мне и так плохо, а мне еще и мозги компостируют несвязной ахинеей. Вскакиваю, решительно подхожу к ней и с силой встряхиваю за плечи. Старуха легкая, как рассохшееся полено, мне кажется, что я могу раздавить ее, просто сильнее сжав обеими руками. — Заткнись! — выкрикиваю прямо в ее удивленное лицо, хотя она уже и так молчит. Что ж, хотя бы понимает, что от нее требуют, и даже не пытается дать сдачи. Хотя я, если что, готов. Я не позволю больше никому избивать меня и сводить с ума бредовыми рассказами. — Рот свой закрой и не говори ни слова, ни звука, — повторяю злее для убедительности. Мне кажется, что ее взгляд становится пустым и она меня не понимает. — Пошла вон! — бросаю, пихая ее в трухлявое плечо, и она отлетает на несколько шагов, пока с глухим стуком не врезается в здоровенный платяной шкаф в конце коридора. Сдавленно охает, но тут же отползает за открытую рядом дверь в комнату, как какая-то крыса, в свою нору, из которой еще сильнее пахнет смертью.       Я ни на секунду не верю ее жалостливому взгляду, обиде и причитаниям. Она сука и только и думает, как меня использовать. Сделать своим рабом, который будет то с ложечки кормить, то говно за ней подтирать. Сразу понимаю, зачем Саша тащил меня в Москву, вовсе не для «долго и счастливо». Ему нужна бесплатная сиделка для этой гадины. Кто-то, кто будет подыгрывать ее бреду про героических моряков и драить провонявшую старостью квартиру. Я все понял, и не собираюсь оставаться тут и минуты. Но мне нужны деньги: на метро, на электричку и в качестве моральной компенсации. Лезу в карманы Сашиной куртки, которую он бросил тут же, при входе — нет, бумажник он забрал с собой, подонок. Все предусмотрел, но я умнее. Шарюсь по шкафам, перебирая затхлое тряпье, суетливо, но внимательно, чтоб не пропустить ничего важного. Я найду деньги, у меня нюх на это.       В первом шкафу ничего, одно постельное, зато во втором — куртки, шарфы и шуба. Хорошая такая черная шуба с длинным колким блестящим мехом хер-пойми какого лесного жителя, но я нашел что-то похожее на лапу в воротнике и убедился, что не дешевка. Сразу весело как-то на душе стало, легко. Никогда не сдавал шубу в ломбард, даже не знаю, сколько за нее дадут, но уже по интуиции чувствую, что не мало. Обнимаю свою находку, как какого-то плюшевого мишку, и так и выхожу из квартиры, демонстративно хлопнув дверью. Редкие прохожие на улице косятся на меня с немым вопросом, зачем мне шуба в июле, но и хер бы с ними. Ментов не зовут — и славно. А ломбард я еще по дороге из метро приметил, у меня на такие дела особый пунктик.       А уж когда в моих руках оказываются деньги, я готов прыгать на месте. Три с лишним тысячи! Да я столько никогда даже в руках не держал! Сколько ж на них жить-то можно… Пока шел к метро и пытался сосчитать, как-то перехотелось ехать домой. На такие шиши можно и в Москве нехило погулять. С этой мыслью бросаюсь к телефону-автомату, судорожно засовываю в него монету и набирю номер, который знаю наизусть. — Привет, Руслан, это Коля, — бормочу в трубку, прикрывая рот рукой. Боюсь, что нас подслушают, что даже за ближайшими кустами прячется мент. — О, Николай, приятно слышать. Деньги мои где? — тянет мужик на той стороне, но резко прибивает меня по голове напоминанием о долге. — Деньги есть, — отвечаю, и в горле сохнет, как всегда при разговоре с ним. От предвкушения и страха одновременно. — Адрес ты знаешь, жду, — отвечает он уже веселее и собирается уже бросить трубку, когда я резко его останавливаю. — Дело такое, что я сейчас не в городе… То есть я в Москве, и мне бы узнать, где можно… ну… ты говорил, у тебя есть связи тут, — прошу, унижаюсь как могу, а на душе все равно тепло. В кои-то веки у меня есть деньги, причем нехилые — хватит и долг покрыть, и пооттягиваться на остаток как в последний раз. — Наебать меня решил? — злится, не веря, что я, вечно нищий, вечно на коленях и с вечным «все отдам, только дай дозу», резко разбогател. А я такой, я могу. — Не-а, деньги реально есть, но, говорю, в Москве. Есть кому передать? И купить, — последнее говорю уже очень тихо, как в порнухе, влажным выдохом в трубку. Мне не терпится. — Так, ладно. Запоминай адрес, мой братан тебя встретит. Деньги вперед, и чтоб без глупостей, лады? — смягчается, наконец поверив, и дальше говорит уже быстро, по-деловому, будто обсуждаем не криминал, а что-то самое обычное, вроде продажи носков. Руслан давно в бизнесе, у него таких разговоров штук по сто в день, а у меня поджилки трясутся как в первый раз. — Тебе нужно в метро Китай-город… ***       Все тело словно застывшее, как кусок льда, и мелко дрожит. Холодно. И шумно. На силу продираю глаза, чтобы найти себя непонятно где, прислоненным спиной к стене в неизвестной подворотне. Тяжело. Не то что подняться, даже глаза разлепить и постараться держать их открытыми невыносимо. Еще и живот крутит, какое же гадство. Понятия не имею как оказался здесь, но, кажется, тут и останусь. Сил нет вообще ни на что. Но все же переваливаясь на бок, чуть не клюнув носом заплёванный асфальт. Резко заболела голова, потемнело в глазах и дернуло куда-то в сторону, будто кто-то злой толкнул в плечо. Но у меня получилось удержаться на четвереньках и потихоньку, держась за стену, подняться на ноги. А там уже можно найти взглядом приоткрытые ворота на оживленную улицу.       Как же тяжело двигаться… Все тело будто разваливается по частям, и это чувство так сильно, что приходится несколько раз ощупать себя, чтобы убедиться, что все на месте. Черт, рукав кофты порвал, прям по шву на плече, так что теперь нитки торчат — а жаль, хорошая была, теплая… Ползком, отвлекаясь от тошноты и слабости на горевание по порванной кофте, я кое-как дополз до ворот и буквально выпал на солнечный свет, который мгновенно выжег мне глаза. Сука. Чуть не попал под колеса случайного велосипедиста. Что он вообще тут делает? Это ж Москва, тут давно все ездят на машинах… Мои мысли прервал ужасающий писк в ушах, на секунду даже показалось, что я оглох, а заодно еще и ослеп. Снова упал, кое-как попытался подняться и снова потерял понимание, где вообще находится верх и низ… Кажется, так херово на отходах мне еще ни разу не было.       Наверняка со стороны я выглядел жалко. Весь грязный, в порваной одежде, валяющийся посреди улицы и едва понимающий, что происходит. Так стыдно, что уже не стыдно. Пусть смотрят. Пусть плюнут в меня, если так угодно, и так смотрят как на грязь. Пусть совсем перестанут притворяться хорошими! Все меня ненавидят, все… Всем глубоко наплевать, когда я еле-еле поднимаюсь на ноги и снова вдоль стены плетусь, толком не разбирая дороги. Никто даже руки не подаст. Никто не хочет с такой падалью возиться.       В животе урчит, а еще сильнее хочется курить. Свободной рукой шарюсь по карманам и конечно же не нахожу пачку. Тоже где-то проебал. Ну хоть зажигалка на месте… Никогда еще после хмурого так херово не было, в этой Москве даже наркота какая-то неправильная, наверняка бадяженная. Руслан сука… Ну хоть десятку надорванную в кармане нахожу, а затем, повертев головой, в магазин, где можно отовариться куревом. Уже не так плохо, уже жить можно. Рву на себя застекленную дверь круглосуточного, туплю мгновение, почему не поддается, несмотря на табличку, что открыто, а затем проваливаюсь внутрь душного помещения, неосторожно навалившись. Мысли как кисель, надо покурить, чтобы прошло. — Сигареты дайте, — говорю, напрочь не узнавая свой голос. Давно я стал каркать как старуха? — Вам какие? — без интереса тянет продавщица, кивая на огромную витрину с сотнями пачек. — Самые дешевые, — отвечаю, даже не удосужившись вглядеться в названия. Перед глазами пелена, я и лицо этой бабы едва ли вижу, а буквы на цветастых этикетках и подавно. — Десять, — говорит как назло, и я знаю, я суку насквозь вижу, как она смотрит на десятку в моих руках и называет именно эту цену. Да пусть подавится. Бросаю купюру ей на прилавок и сгребаю мятую пачку. Никогда сигареты десять не стоили, тварь, но у меня просто нет сил устраивать разборки. — Как к метро дойти? — спрашиваю, уже вкладывая сигарету в рот и чуть не закуривая еще в дверях.       Тетка сквозь зубы цедит путаное налево-направо, и я, даже не дослушав ее, выхожу, решив, что сам разберусь. С первой же тягой в голове проясняется, уходит гул в ушах и как-то в целом жить становится лучше. А сигареты и правда самые дрянные, дешевые — хоть в чем-то не обманула, гадина. Хорошо, спокойно, привычно. Как с детства привык подбирать бычки, так никогда и не смог перейти на приличные без горелого привкуса — не то и не так. А сейчас хоть и разбирает рваный сухой кашель, но предсказуемо, а мне, в ситуации, когда я понятия не имею, что произошло за последние сутки (или больше?) и как добраться до дома, якорь, за который можно зацепиться, жизненно необходим.       Дом… Он у меня теперь где? Вернуться к Саше или к себе? Кажется, до Саши ближе, и можно надеяться, что он окажется дома. Мой любимый, родной Саша, в объятиях которого мне сейчас больше всего на свете хочется оказаться. Пока иду по грязной, гудящей, галдящей улице, сплошь заставленной машинами, лишь бы просто куда-то идти. Изредка дергаю за плечо прохожих, чтоб спросить, где метро — таким макаром через неведомые мне ебеня петляю невыносимо долго, успев пропотеть, как свинья, стереть в кровь ноги в тесной обуви и даже застать клонящееся к закату рыжее солнце. Почти стемнело, и я уж думал, что снова заблудился, пока наконец не увидел вдалеке красную стену и шпиль со звездой.       Дошел кое-как до площади, без интереса поглядел на церковь дальше по улице слева и на огромных мужиков с крестом справа, смутно вспоминая виды и возвращая себе ориентацию в этом, полном лабиринтов, городе, и, найдя взглядом букву «М», быстро нырнул в двери метро, где меня тут же обдало жарким душным воздухом. Все. В целом, тут можно и остаться, вон, вижу, мужик спит, прислонившись к стене, совсем недалеко от касс — сразу видно, что свой, ничем от меня не отличающийся, разве что постарше. Еще пару лет, и я буду так же лежать у дверей в метро, протянув руку… Но, уверен, Саша не позволит мне настолько опуститься.       Он наверняка ждет меня дома, если еще не начал искать. Надо срочно добраться, но подвисаю у турникета, мучительно соображая, как протиснуться мимо. Сюда я добрался быстро, без особых проблем, имея крупную сумму на кармане, а теперь… Неужели пешком? Очень не хочется получать штраф как безбилетник, у меня ж и документов с собой нету, и зрачки наверняка до сих пор в норму не пришли — менты только так примут, как родного. При мне ничего нет, кроме сигарет да зажигалки, но провести сутки в обезьяннике, пока проверяют, я не хочу, спасибо, мне хватило пару раз до этого, чтобы твердо усвоить, что менты (кроме Саши) мне не товарищи и лишний раз лучше не привлекать к себе внимание.       Уже почти разворачиваюсь, принимая свою горькую участь либо заночевать на улице, либо наклянчить-таки денег на билет у прохожих, как на меня буквально напрыгивает незнакомый парень, чтобы чуть не силой вручить жетон. — Нет денег на проезд? Вот, держи, мне не жалко! — радуется, будто это я ему помог, а не наоборот, и этой своей улыбкой во все тридцать два неестественно белых зуба реально пугает. Будто под спидами, терпеть не могу таких, бесячие. — Спасибо, — отвечаю дежурно, лишь бы отстал, всовываю жетон в турникет и снова торможу, проходя, потому что не до конца верю, что мне реально так повезло и огромная проблема решилась так скоро, по счастливому случаю. Только адский аппарат не хочет ждать, когда я соизволю пронести свою жопу, и лупит меня створками по бедру, да больно так, что я кричу и еле удерживаюсь на ногах. — Ты как, нормально? — будто правда волнуется, липнет ко мне тот же парень, пройдя вслед за мной. Даже за руку придерживает и взглядом своим липким несколько раз меня ошаривает, будто ищет что. Деньги или что ему там нужно? Зачем я ему сдался? — Отвали! — бросаю прямо в наглую морду, добиваясь того, что парень, обычный, в общем-то, ничем не примечательный пацан, бросил мою руку, будто обжегшись, и отступил на шаг. А я, пользуясь этим, пошел по эскалатору вниз, как только мог быстро, не задерживаясь на ступеньках.       Объебанный — это точно. Не будет нормальный в трезвом уме подходить к незнакомому человеку, особенно ко мне. Я весь в грязи, от меня чем только не воняет, пошел по шву рукав кофты, которую я так и не снял, чтоб не светить руки в шрамах и уколах — я не самая приятная компания. Хотел обворовать. Или просто доебаться. Черт их разберешь, скоростных или на травке, им все неймется под кайфом, лишь бы к кому-нибудь прилипнуть. Не хочется, чтоб меня трогали, сейчас бы домой, забиться под одеяло и просто полежать, а не втискиваться в полный вагон метро. Еле сообразил, в какую сторону вообще ехать, как и в первый раз, когда ехал один, без Саши. Кто придумал этот адский вид транспорта?!.. Но спустя долгие станции, пересадки и снова станции все же вылез на «Бауманской», когда уже совсем стемнело и похолодало. И снова идти, с шипением переставляя стертые ноги, проклиная все и вся в этом городе. Хуже Москвы места еще не придумали.       Чем ближе дом, тем тоскливее на душе. А вдруг Саша не примет? Нет, он не может, он же говорил, что любит!.. А я говорил, что больше ни-ни, обещал даже. Но он должен понять, он знает, как тяжело, меня с утра трясло, я просто не мог… Так ему и скажу, так и скажу, как только зайду в квартиру, но ноги с каждым шагом все тяжелее, будто весь груз этого и предыдущего дня (дней?) разом на меня навалился. Мне очень нужно просто домой, просто в ванну, просто поесть и просто под одеяло. Нет сил объясняться с Сашей, он не поймет. Никто меня не понимает, никому я не сдался, так с чего бы Саше переживать? Его, может, вообще дома нет, опять на своей работе… Но у меня внутри все равно все трясется тем сильнее, чем ближе до двери. Не могу.       Дышать тяжело, и несмотря на вечернюю прохладу и свежесть, воздуха не хватает, я глотаю ртом воздух, как рыба, и все равно не могу почувствовать облегчения, в горле ком. Я так боюсь того, как отреагирует Саша, настолько, что готов умереть на месте, лишь бы не сталкиваться с ним. Лишь бы не было дома. На бабку плевать, будет гавкать — заткну, а перед любимым стыдно появляться в таком виде. Он же верил, что я исправлюсь, стану лучше, брошу эту херню… Все по новой, я неисправим. Зачем мне вот такая жизнь, в которой нет ничего хорошего? Постоянно искать деньги, нервничать, бояться ментов, просыпаться черт-те знает где… Что дома, что в Москве — все одно и то же. Во всем виноват я, мне с собой и разбираться.       У подъезда думаю, что мне везет: широкоплечий грузный парень в джинсовой куртке выходит из подъезда, и замок пронзительно пищит, открываясь — я ускоряюсь, чтобы пройти, не унижаясь звонком в домофон. Но меня хватают за плечо. Я подпрыгиваю на месте и готовлюсь закричать, но Саша (наконец-то я узнаю его) прижимает меня ближе к себе и обнимает так сильно, что у меня чуть не ломаются все кости в теле. — Где тебя носило, черт побери?! — ругается открывая ключом подъезд и резко вталкивая меня внутрь. Совсем не бережно. — Гулял, — отвечаю сухо, морщась, когда Саша снова хватает меня за плечо и тащит наверх, на чертов пятый этаж чуть не бегом, наверное, надеясь, что я помру по дороге и не придётся заниматься мной. Да я и сам на это надеюсь, видя его таким злым. — Да какого хрена?! — наконец не выдерживает. — Мы договаривались, ты мне обещал, и что?! Не прошло и пяти минут, как ты устроил в доме погром, стащил шубу зачем-то, пропал на сутки… — перечисляет все мои грехи, а я втайне радуюсь, что только одни сутки. Могло быть и больше. — Я места себе не нахожу, переживаю, а ты шляешься черт-те где, — пилит и пилит, а я теперь не могу даже устроить истерику и выставить его за дверь. Квартира-то не моя. — Ну вот такой я. Никчемный, — отвечаю единственное, что, наверное, уместно. Я безумно устал и хотел только одного — чтоб меня поняли и не ругали. Со времен лежачей матери ненавижу, когда компастируют мозги, даже если это делает мой любимый Саша. — Ты из этой квартиры тоже помойку сделаешь? Учти, я не позволю, — продолжает, даже не обратив внимания на мои слова.       Коротко звенит ключами в темном подъезде, чтобы открыть дверь и тут же, не дав даже спокойно разуться, затолкать меня в ванную, как какой-то мешок. Стал раздевать формально, без конца причитая о том, в каком дерьме я валялся и что мне срочно нужно в душ. Кофту, блин, мою любимую бросил под ноги, как половую тряпку! Обидно. До слез обидно, когда любимый обращается так жестоко, хоть и сокрушается над каждой моей ссадиной и особенно над стертыми в мясо ногами в кровавых носках, но резкие движения выдают, что он не очень-то мне рад. Почему он вот так со мной обращается, чем я заслужил?       Набирает для меня горячую ванну, чуть ли не кипяток, и заставляет залезть, придерживая под мышки. Ничуть не церемонясь, поливает раз за разом из ковшика, тщательно мылит волосы, спину и зачем-то даже лицо. Бесится. Он меня не любит. Любил бы — не обращался бы как с бездомной псиной, которую подобрал у помойки. Где хоть какое-то сочувствие? От воды все тело горит, а Саша еще и трет меня жесткой мочалкой, будто издевается, и, в который раз обдав кипятком, бросает, сказав вылезать и вытираться. Сам уходит куда-то, оставив меня одного.       Хера с два я буду его слушаться. Я вообще больше ничего делать не буду, меня все достало. Он, эта квартира с побитой плиткой в черной плесени, которую не меняли, наверное, с самой постройки дома, эта ржавая ванная, неработающий душ, из-за которого приходится пользоваться эмалированным ковшиком в синий чертов цветочек. Я ненавижу это все. Себя в этом дерьме — тоже, больше всего ненавижу. Я не хочу жить. Мне вот такая жизнь — не нужна. Горячая ванна как раз кстати.       Окидываю взглядом раковину и быстро нахожу бритву, готовясь выверенными движениями вынуть лезвие, а вот хны. В руках у меня оказался не привычный станок с прямоугольным сменным лезвием, таким острым, что входит в кожу как в масло (уж мне ли не знать, у меня все руки изрезаны именно ими, моими хорошими друзьями еще с четырнадцати, после неудачной попытки убить себя), а совсем незнакомая мне пластиковая диковинка, из которой лезвия (не одно, а целый ряд их друг под другом) не вынимаются вовсе. Я как уж не пробовал, даже большим пальцем давил и, резко дернув рукой, увидел, как из красных полос на подушечке тонким ручьем полилась кровь. Режет, все-таки!       Правда бестолково режет, еле-еле, и то если вести поперек кожи, с силой надавливая и шкрябая по одному и тому же месту несколько раз. Бестолково режет, но так больно, так жжется, что я всерьез увлекаюсь этим занятием, больше и больше растравливая кожу, по свежим и старым ранам, везде, где только успеваю дотянуться на руках, ногах, груди, животу… Проводить по животу было особенно страшно, но это не нож, не выпустит кишки наружу, только оставит прерывистые тонкие полосы, из которых в обжигающей ванне тут же засочится кровь. Вода сначала была желтой, затем, чем больше я себя резал, тем более красилась и стала рыжей, грязной, с хлопьями мыла после моего мытья. Я успел даже забыть о своем желании покончить с жизнью, это было так завораживающе, что я бы так и остался сидеть в остывающей воде, снимая с себя шкуру слой за слоем, если бы в комнату с ворчанием не вломился Саша. И замер в первую секунду, шатнувшись назад. — Ты… брось бритву, блять, ты что делаешь… — завыл он с такой болью, будто это он сидел изрезанный в воде вместо меня. — Я не хочу… я так не хочу… — повторял я, пока меня с бесчисленным количеством матов вынимали из этой воды, пачкая свежую белую футболку в красном. — Да что ты такое говоришь, не надо… Мы же в прошлом это оставили, милый, пожалуйста… — он ныл, натурально как маленький ребенок, заворачивая меня в полотенца, чтобы остановить такое море крови. Ранки были тонкие и почти сразу закрылись, но их было так много, что моя кожа вся будто покрылась красной паутиной. — Прости меня, пожалуйста, малыш, поверь, мы со всем справимся, с этой бедой тоже. Я очень тебя люблю, я ни за что не хочу тебя потерять, не надо так делать никогда, — чуть заикаясь, повторял он, трясущимися руками обтирая меня. — Я тебя тоже, очень, — ответил я чуть сонно. Накатила чудовищная слабость, внутри стало так спокойно, еще и Саша рядом, говорит, что любит — я чуть не расплакался и кинулся с поцелуем ему на шею за это. Я наконец-то получил облегчение, тело стало ватным, а голова пустой и легкой. Почти как под героином. ***       Ночь — самое беспокойное отвратительное время. Саша постоянно сетует наутро, что вставать тяжело и голова болит, у меня же другая проблема. Я не могу спать. Я пытался, честно пытался бросить наркотики, но первая же ночь, одна ночь, и меня бросает в холодный пот, меня трясет от страха. На первом месте ломка, с ней ничего не сравнится, но второе — это сон. Нестерпимая боль, нескончаемый размазанный на все подряд страх и невозможность отключиться от этого хотя бы на пару часов. А еще — волчий голод. Под хмурым есть совсем не хочется. По правде говоря, под ним вообще ничего не хочется, и так все хорошо. А без него не то что спать, но даже лежать в постели становится невыносимо, особенно если жарко прижимается и сопит на ухо Саша.       Он спит как убитый после своей гребаной работы, приходит и сразу падает, может, иногда, раз в тысячелетие, пристанет обниматься, будто я для него не человек вовсе, а так, мягкая игрушка, с которой приятно засыпать. А я на роль плюшевого мишки никак не гожусь, я отвратительно сплю, ворочаюсь, вскрикиваю от кошмаров, но Саше хоть бы что, он будто не живой вовсе. А мне плохо, я его сопение забитым носом, горячую липкую кожу, запах пота, да и его всего в целом — ненавижу. Мне нужно вылезти из-под его руки, от этого жара, от трясучки, как в лихорадке, липкого пота и начинающейся, пока только намеками, ломоты в суставах. Так и начинается самое страшное: сначала невозможность уснуть, трясучка, а затем чудовищная боль. А еще волчий голод. Я так не могу.       Выползаю из-под Саши и быстро, мелкими шагами, на цыпочках бегу на кухню. У нас хороший, большой, практически в половину моего роста, импортный холодильник — Саша покупал еще до меня, чтоб бабке было куда убирать щи-борщи, которые она без конца варила. Теперь уж нет. Даже если б могла, Саша не разрешает, перекрывает газ, когда уходит из дома, чтоб эта поехавшая не натворила дел. С тех пор питаемся колбасой и дошираками — то, что быстро и не надо готовить. Сейчас вынимаю все, что есть на полках: ветчину, какой-то плавленый сыр, батон, два яблока и банку кабачковой икры от самой стенки — заглянул внутрь и не увидел плесени, пожал плечами и решил, что сойдет, хоть и не смог припомнить, сколько она уже тут стоит. Отравлюсь — не страшно, я и так каждый день только и делаю, что травлю свой организм.       В желудке резь, и я набрасываюсь на еду как умалишенный, откусывая хлеб прямо от батона, толком не жуя, проглатывая огромными кусками. Ветчина, яблоки, плавленый сыр чуть не с фольгой, кабачковую дрянь прямо из банки столовой ложкой — у меня внутри будто открылась огромная дыра, пустота, которая требовала немедленного насыщения чем угодно, что найдется в холодильнике. Я в таком состоянии готов чуть ли не теплоизоляцию от двери отдирать и жрать, все равно практически не чувствую вкуса. Лишь бы что-то закинуть в топку, есть, есть и есть, пока все это месиво не растянет желудок до боли, тошноты и отвращения. Я могу остановиться, только когда во мне окажется столько еды, сколько я ни за что не смогу переварить — и даже чуть больше, сколько просто физически не поместится в мой желудок и с сильным выталкивающим спазмом полезет наружу.       Я держу это в себе только до тех пор, пока не добегу до туалета, а затем меня буквально выворачивает над грязным унитазом в потеках ржавчины. И только после этого станет легче. Это происходило столько раз, что уже кажется нормальным, иногда я думаю о том, что уже не способен питаться по-другому: под героином не хочется есть совсем, а без него нападают приступы жора, которые неизбежно заканчиваются в туалете. В этот раз меня рвет как-то особенно долго, неприятными сильными толчками, от которых начинает ныть желудок и горло. Едва пережеванная пища грубыми комками вперемешку с кислой слизью вываливается из меня, и я бы рад удержать в себе хоть крошку, но тошнота сильнее, она вытряхивает из меня все вплоть до горькой желчи. Пока желудок не прилипнет к спине, не успокоится, выдоит все до капли.       Почувствовав наконец-то, что кажется все, тянусь к смыву, чтобы убрать свой позор, и думаю, что больше я так не могу, я не вынесу этого кошмара еще хоть раз. Я не могу бросить наркотик, даже на один несчастный день не могу. Но без него это просто не жизнь, каждая ее минута превращается в сплошное страдание: страх, голод, а затем ни с чем не сравнимая боль — да сколько можно уже ходить по этому кругу?.. Я — ничтожество и слабак, я не справлюсь. Саше легко говорить: «Переломаешься», «Все будет хорошо» и прочую чушь — он сам понятия не имеет, что это такое, поэтому ему легко говорить. Ему легко говорить, а я натурально подыхаю уже, я не могу… Мне нужны деньги. И одна эта мысль, понятный и привычный выход, согрела мне душу.       За несколько месяцев я вынес из этого дома все, что только можно было вынести в одиночку, но холодильник и стиралку не так-то просто утащить, и только поэтому они все еще на месте. Даже пузатый телек (цветной!) я, чуть не надорвав спину, отволок в ближайший ломбард. Тогда Саша орал так, что соседи стали стучать по батарее, а мне было пофиг, я к тому моменту уже успел обдолбаться и был непробиваемо спокоен. И сейчас, уверен, будет так же. И даже не стыдно. У меня просто нет выбора, от наркотика зависит мое выживание — и тут нет места для сопливой морали. Пусть Саша не делает вид, что не понимает, все он прекрасно понимает… И на этот раз поймёт.       Только бабка, наполовину разлагающийся труп, давно уже ничего не понимает, даже день от ночи отличить не способна, поэтому, полусидя на кровати, лупит на меня своими огромными, вываленными из орбит, глазами. Будто и не спала вовсе, а то и правда не спала. Ждала меня, не иначе. Поэтому, когда я сходу начинаю рыться в ее шкафу в поисках хоть чего-то ценного, она тут же подскакивает и вопит свои привычные жалобы: — Золото фамильное! Не трожь, не смей, ирод… — воет, будто я не просто в тряпках копаюсь, а живьем кожу с нее снимаю.       И вот если бы и правда у нее было какое-то там золото, то пусть верещит, но так нет же, все её золото, хоть фамильное, хоть именное, я продал довольно давно, и сейчас осталась надежда только на чудом затерявшееся серебро. Хоть что-то, ну пожалуйста…       Ее крики действуют на нервы как наждачка, раздирают мои уши и пробираются прямо в голову, которая и без того пульсирует от боли. Я ненавижу эту старушенцию, и это у нас, похоже, взаимно. Того и гляди еще Саша проснется, и начнут они вдвоем, соревнуясь в громкости, упражняться в компастировании моих мозгов — и одна мысль об этом заставляет что-то внутри меня трястись от ужаса. Я просто этого не хочу. Я ненавижу, когда они так делают, не надо меня воспитывать… Без наркотиков я становлюсь совсем нервным, любая мелочь способна вывести меня из себя, а вот такие вопли и вовсе будят во мне какую-то животную ярость. Кровь вскипает и бьется в висках, что само по себе ещё сильнее раздражает, ладони сжимаются в кулаки и хочется убивать. — Заткнись, дура! — одергиваю ее от греха подальше, но конечно же она меня не слышит. Мать тоже в своем бреду разгонялась и переставала воспринимать реальность…       Я вспоминаю это, и тут же в голове, как наяву, всплывают картинки сотен таких ночей с криками и моей абсолютной беспомощностью. Я никак не мог это остановить, не мог призвать мать к адекватности и не мог уйти куда-нибудь, чтобы не слушать это. Это пытка. Но сейчас-то все не так. Я больше не позволю безнаказанно измываться надо мной, эта дура мне никто и нянчиться с ней я не обязан. И не буду. И вообще сейчас же пропишу ей леща, чтоб не орала. Схера ли она бесит? Страх потеряла совсем? Я за два шага оказываюсь рядом, чтобы вдарить ей по затылку. Ее голова кивает резко вперед и она тут же затыкается. Я даже подумал, что переборщил, отпрыгиваю от испуга, но спустя секунду она скукоживается вся и начинает тихо плакать. Тоже мне, жертва.       Презрение к ней такое сильное, что у меня рот сводит от кислого привкуса, сплюнуть хочется, но много чести, мне некогда возиться с ней, я все еще ничего не нашел. Притихла и ладно, уже немного легче. Но с чего я вдруг решил, что на этом все закончится? Она подвывает теперь себе под нос, как собака какая-то, вставляя придыханное «за что?», будто и правда не понимает. И именно в этот момент, как по заказу, в комнату влетает Саша. Герой-защитник. — Что ты, блять, делаешь опять? — рычит, невыспавшийся, растрепанный весь и злой, тяжелым шагом подбираясь ко мне, и меня еще сильнее трясет от этого. — А чего она орет? — возмущаюсь, но голос срывается на писк. Я снова не могу ничего сделать, мне страшно от того, как мне сейчас влетит за эту конченную дуру, и меня это злит. Меня загнали в угол и я осторожно пытаюсь отползти в сторону, чтобы как-то проскочить мимо к двери, но заранее не верю, что у меня получится. — Не смей ее трогать! — Саша срывается, на этот раз не пытаясь даже воззвать к моей совести. И слава богу, я не выдержу еще одной моральной долбежки. — Да нужна она мне! Не трогал я ее, — вру, даже когда очевидно не получится отбрехаться. Я просто пытаюсь сделать хоть что-то, пока меня вот прям здесь не прибили на месте. — Ее вещи тоже не трогал?! — сильнее поднимает голос, пиная открытую створку шкафа. Сам себя накручивает, хотя, казалось бы, куда еще.       Я резко бросаюсь в сторону, и он, конечно же Саша, успевает схватить меня за руку. Больно, блин, и я кричу, отталкивая его руками, ногами и даже головой — без толку. В драке против него у меня шансов нет никаких, но он будто не собирается со мной драться, только держит и упорно тащит на кухню, видимо, чтобы не ругаться при бабке. У меня сердце колотится как ненормальное и пробивает холодный пот — я Сашу не то чтобы боюсь (что он мне сделает, в конце-то концов?), но примерно все, что он со мной делает, мне не нравится, я не хочу быть тут и чувствовать его стальную хватку на плече и обидный подзатыльник, который он мне отвешивает, устав терпеть мои лягания. Я понимаю, что это надолго и так просто меня сегодня уже не отпустят, а я уже не могу терпеть, я уже на грани. Ещё час-другой, и меня начнёт лупить ломкой, и если в тот момент у меня не будет героина, я не знаю, что с собой сделаю… в этом состоянии проще повеситься.       Саша наконец отпускает меня, а скорее даже толкает к загаженной жиром плите, а я не знаю зачем, толком не соображая, кидаюсь к подставке с ножами. Хватаю самый большой, широкий и длинный, для резки мяса — наверное, хочу заработать себе хоть какое-то преимущество в этой схватке, но Саше хоть бы хны. Он замирает всего на секунду, когда направляю лезвие на него, но тут же собирается с мыслями и начинает медленно подходить с чётким планом, как обезвреживать меня. Как какого-то преступника. И самое поганое, что я точно знаю — у меня нет шансов. — Успокойся, не делай глупостей, — цедит Саша сквозь зубы, будто маленькому ребёнку, и меня раздражает, что он не относится ко мне серьёзно. Но я знаю, как заставить его бояться. Одним движением перекладываю рукоять обратным хватом, чтобы направить острие себе в живот. — Нет! — Саша вскрикивает и замирает. Наконец-то. — Не подходи, я себя убью! — кричу и не узнаю свой же голос. Визгливый какой-то, истеричный — просто не хочу верить, что это я. — Коля, не надо, убери нож… — он пытается уговаривать, а мне уже все равно, я вижу происходящее как в замедленной съёмке, сжимаю в кулаке рукоять, и чувствую, что прямо сейчас у меня на кончике лезвия и своя жизнь, и воля Саши. Стоит мне чуть надавить, уперевшись в домашнюю футболку, почувствовать укол кожи, как Саша тоже срывается в истерику, без конца повторяя просьбу бросить нож.       Это счастье, это какой-то абсолютный триумф — наконец-то управлять ситуацией, а не подчиняться. Смерть так близко, и Саша знает, что я могу, что я не испугаюсь и вспорю себе кишки, если он сейчас же от меня не отстанет. Я устал терпеть. Я ненавижу себя. И его тоже ненавижу. Пусть испугается, в конце-то концов и начнёт меня слушать. Нельзя меня хватать и бросать как куклу, нельзя быть такой скотиной бессердечной, я же в один момент не удержусь и правда порежусь. Потаскает мне ещё в больницу апельсины, может, поумнеет. А после операции наверняка наркоз — считай, бесплатный опиум… Я почти решаю, что это действительно хорошая идея в моей ситуации, когда нас прерывает вопль бабки. — Божечки, да что же это делается! — ахает, держась за сердце, и медленно оседает, сползая по стенке.       Я считаю, что она снова актерствует, но Саше эта дура дороже, видимо, всего, потому что он мгновенно теряет ко мне интерес. Ей помочь важнее, да? Когда он с причитаниями подходит к ней и чуть в лобик не целует, успокаивая ее приступ хитрости — меня бесит. Но я вижу шанс прямо сейчас, бросив нож, сбежать из этой проклятой квартиры. Вон. Едва впрыгнув в кеды, прихватив с собой штаны и куртку, практически голым на лестничную клетку. Пусть разбираются без меня, я им тут не нужен. А мне не нужны они. Денег бы только, блин, найти… ***       К квартире Аслана подхожу уже в совсем неадекватном состоянии. Ушел из дома без денег, без копейки в кармане, и так и не смог ничего придумать с этим. Прыгнул через турникет в метро — повезло, а дальше что? Никто мне не даст дозу просто так, за красивые глазки. Руслан в родном Зажопинске бы еще сжалился, а этот, бизнесмен херов, не принимает никаких «завтра». «Деньги завтра — доза тоже завтра», — спокойно всегда отвечает он, и его нисколечки не ебет, помру я до завтра или все же приползу в дикой ломке. Просить бесполезно, но сейчас мне надеяться больше не на что. Если откажет, я не знаю, как вообще продолжать жить. Проще будет удавиться. А этот жмот ведь даже веревку с мылом не предложит, на улицу подыхать выгонит. Он ведь даже употреблять при себе и сразу в подъезде запрещает, чтобы не иметь проблем с возможными трупами.       Я тут никому без денег не нужен, но все же поднимаюсь по загаженной, от пола до потолка изрисованной лестнице, дохожу до четвертого этажа еле-еле, обливаясь потом. Кажется, началось, и я просто надеюсь, что успею уколоться до того, как ломка войдет в полную силу. Иначе у меня нет шансов. Отодвинуть накатывающую панику приходится очень большим усилием. Пока приговор не прозвучал, еще есть надежда. А истерить и биться в панике можно и у Аслана в квартире, может, это станет для него весомым аргументом.       Деревянная дверь как всегда открыта, вход свободный, лишь бы деньги были… Играю уверенность, даже специально замедляюсь, чтобы не выдать свое плачевное состояние с самого начала, когда прохожу коридор и попадаю в большую комнату. Картина совсем ничем не отличается от предыдущих разов, когда я тут бывал, они будто вовсе не спят, чтобы не уходить со своих мест и быть готовыми в любой момент обслужить клиента. Пустая темная комната всего с одной лампочкой под потолком. Аслан, как обычно, чернее тучи, курит у открытого окна, тыкаясь в телефоне. Тяжелый, широкий и жесткий — я даже думать боюсь о том, что он сделает со мной, когда я начну ныть об отсутствии денег. Черноволосый и черноглазый, как все они южане. И его брат, такой же черноволосый и черноглазый, разве что низкий и щуплый, в силу возраста, сидит за столом, с помощью маленькой лопаточки фасуя порошок по пакетам. Много порошка. Сколько, наверное, хватит на всю мою оставшуюся жизнь. Несколько миллионов в аккуратной кучке белого порошка в нескольких черных пакетах. — Малик, обслужи клиента, — фыркает Аслан, заметив меня краем глаза и даже не взглянув в мою сторону. Наверняка меня даже не узнал.       Щуплый парнишка (лет четырнадцать на вид) тут же поднимает на меня вопросительный взгляд. Хочет, чтоб я сразу показал деньги и сказал, что мне нужно, а я в ответ только кусаю дрожащие губы и не знаю, с каких именно слов начать позориться. Снова умолять на коленях, рыдать и ползать по полу — я долго избегал этого, выгребая последние сбережения старухи, но вот и они кончились, придется возвращаться к старым привычкам — У меня нет денег, — признаюсь, опуская глаза в пол. — Пошел вон, — спокойно, без капли злости, бросает Аслан, одновременно туша окурок в баночке с пеплом. Также медленно, без суеты, прячет телефон в карман, разворачивается к нам и подходит к столу, оказавшись между мной и мешком с порошком. — Нет денег — нет дозы, — добавляет он, когда я не двигаюсь с места. — Пожалуйста… — пока только ною, добавляя трагедии в голос. Не спешу выкладывать все козыри сразу, еще успею поваляться по полу, совсем отпустив тормоза. — Иди, — еще раз спокойно говорит Аслан, кивая на дверь. Тоже никуда не торопится. — Ну пожалуйста, я очень прошу, я принесу… — начинаю выть, разрешая себе заплакать. Мерзко от самого себя, но это ради дела. — Когда принесешь — тогда и будет. Уйди по-хорошему, я не хочу спускать тебя с лестницы, — с шумным выдохом повторяет то, что я слышал от него уже не раз. Запомнил меня или это стандартные его фразы для торчков-голодранцев? — В долг, с процентами, что угодно, пожалуйста… — уже не стесняюсь умолять, падая на колени, и ползу к нему, а он, явно не ожидав такого поворота в первый момент, отступает на шаг. — Нет, — бросает как ругательство, мгновенно берет себя в руки и отпинывает от стола, где его братец, словно робот, вернулся к монотонной фасовке товара, совсем не обращая внимания на нашу перепалку. — Что угодно, пожалуйста, пожалуйста…       Совсем теряю самоконтроль, падая на пыльный ковер, бьюсь в истерике, понимая, что ничего мне уже не поможет. Мне некуда идти, я на улице не выживу… Уже подкатывает тошнота, живот крутит, сопли рекой — мне конец, и мне негде найти деньги. Я понимаю, что умру, так пусть хотя бы Аслан увидит это. Может быть, сжалится. Может быть, станет противно и прибьет сам, зато быстро. Но пока ему почему-то настолько плевать, что он даже отходит обратно к окну, бросая меня на полу. И это показное пренебрежение выбрасывает меня в совсем дикие крики и причитания, битье пола кулаками, а затем и головой, выгибания в неестественных позах. Все, лишь бы привлечь к себе внимание и выклянчить дозу. Чего бы мне это ни стоило.       В конце концов выдыхаюсь и просто лежу в слезах, царапая предплечья. Надежды не осталось вовсе, но и деваться мне некуда. Не двинусь с места, даже если меня начнут выпинывать — зубами буду держаться, не позволю. Я либо добуду дозу, либо… не знаю, крыть мне нечем, истерики на Аслана не действуют, а что делать дальше, я и представить не могу. Пойти искать дозу я уже не в состоянии, все попытки договориться натыкались на глухую стену, и все что я могу — это стоять на коленях посреди комнаты, вымаливая снисхождение. Замер и просто рыдал, стоя на четвереньках, периодически успокаиваясь и начиная по новой, с каждым разом все тише и противнее. Аслан за это время успел пару раз с кем-то созвониться, ничуть не стесняясь моих завываний на фоне, и один раз даже вышел из комнаты. — У тебя пять минут, чтобы подтереть сопли и свалить. Заебал, — бросил он, возвращаясь обратно в комнату. — А это что? — новый, незнакомый мне голос, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть кудрявого парня в мешковатой одежде с россыпью веснушек на лице. Молодой, скорее мой ровесник, в отличие от Аслана, который все-таки старше. — Пришел за дозой, денег нет, теперь пытается разжалобить и получить бесплатно. Похуй, — отмахивается Аслан, как от надоедливой мухи. Дело житейское, мол, не обращай внимание.       Подходит к столу, чтобы потеснить братца и залезть в ящик под столешницей. Достает пухлый конверт и отдает в руки гостю, после чего они пожимают руки. Сглатываю слюну, почти физически почувствовав голод при виде такой крупной суммы. Явно там не размен по пять рублей, и все равно стопка выглядит внушительной. У него есть и деньги, и вещества, и власть над моей жизнью, а я просто слизень рядом с ним, который только раздражает своим присутствием. От понимания этого опять пробивает на слезы. — Не бесплатно, я сделаю что угодно, я верну… — снова вою, вставая на колени и чуть не припадаю лбом к полу. — Прям все что угодно? — хмыкает гость, внимательно разглядывая меня, и я тоже теперь обращаю внимание на него, подглядывая из-под опущенных мокрых ресниц. В конце концов, у него есть деньги. — Сосать умеешь? — веселится, предлагая это. — Да! — бросаю тут же, не думая. — Да ты гонишь… — тянет Аслан, поперхнувшись воздухом. — Нах тебе он? Я тебе девочку подгоню, если так яйца чешутся, хоть блондинку, хоть брюнетку — ты ж знаешь, для меня раз плюнуть, — ругается, хмурясь, искренне не понимая, что этот гость во мне нашел. Да и мне интересно, на самом деле, но сейчас я больше сосредоточен на том, чтобы получить свое. — Что ты употребляешь? — обращается кудрявый ко мне, проигнорировав Аслана, а это значит, что этот парень гораздо больший авторитет. Или же считает себя таким, что тоже неплохо. — Героин, — с придыханием говорю, боясь спугнуть неожиданно свалившееся на меня счастье. — Мелкий, рассчитай мне, — соглашается без вопросов, вынимая тысячу из конверта. Этого хватит даже не на одну дозу, поэтому Малик и дает ему два пакетика, забирая купюру. — Ты совсем ебнулся, Паш, — хрюкает Аслан, возвращаясь на место своего дежурства у окна. — Я займу комнату? — снова не считает нужным ответить Паша, как его назвали, вместо этого переводя тему. Одновременно с этим прячет конверт и наркотики в сумку через плечо, после чего манит меня к себе пальцем, как собачку, и я послушно подползаю к нему, соглашаясь с этой ролью. — А свечку вам не подержать? — ругается Аслан, закуривая новую сигарету. — Ладно, занимай, — не ломается долго, а я весь свечусь от счастья, понимая, что все произойдет хотя бы не при этих двоих. Так спокойнее.       Паша поднимает меня за футболку на ноги, перехватывает за плечи и волочит в сторону закрытой двери, пока я все еще не могу осознать, что все происходит на самом деле и этот Паша — не плод моего больного воображения. За деревянной скрипящей дверью оказывается снова практически пустая комната с одним двуспальным матрасом на полу, но прикрытым большим коричневым пледом. Не то что ничего лишнего, скорее подозрительно пусто. Ну где-то же должны эти два брата хранить наркоту?.. Заполняю голову бесполезными мыслями, лишь бы не сосредотачиваться на реальности, где все такой же веселый Паша падает на матрас, вальяжно потягивается, а затем принимается за ширинку.       Мне не нужно объяснять два раза, я уже понял правила игры и без лишних слов подхожу ближе, усаживаюсь задницей на пол между его ног и просто жду, когда он закончит стягивать штаны, нервно сглатывая слюну. Меня все еще тошнит, но теперь еще хуже, зная, что сейчас придется принять в рот чей-то немытый член. Ну ничего, пару минут мучений, зато какая награда — эта простая математика (единственная доступная мне) приводит меня к отсутствию сомнений. Только дурак отказался бы сосать за дозу в моей ситуации. А Саша не узнает. Я к нему вообще больше не вернусь после всего. Даже незнакомец ко мне добрее, чем он.       Этими обидками догреваю себя до полной решимости, напрочь убивая остатки чувства вины. Вот только не сейчас, не время. Смотрю как Паша дрочит свой небольшой член, против воли отмечая, что у Саши больше. Значит, будет не сложно. Тогда тем более не о чем думать. Я предпочитаю не думать, подбираясь ближе, пока и он скатывается по пледу чуть ниже. Его ноги согнуты, а я между ними, наклоняюсь, оперевшись рукой о матрас и склоняюсь без лишних команд. Действительно сложно взять в рот, но вдыхать его запах, так близко почему-то горько-химический, еще неприятнее, тошнота все усиливается. Пытаюсь дышать глубже, чтобы прогнать эту тошноту, но Паша нетерпеливо дергает бедрами, придерживая себя у основания, и это пугает меня, я не даю себе шанса передумать.       Это должно закончиться быстро. Успокаиваю себя этой мыслью, раскрывая рот, позволяя ему толкнуться. Грязно. От него воняет горькой химией и мочой, какая же гадость. Саша тоже не то чтобы принимает душ каждый раз перед этим, но и пахнет от него, даже спустя день, не так мерзко. И не вот этой странной аптекой, что вообще не располагает к моему собственному возбуждению. Я не то что хотел этого, но так было бы проще выполнить свое обязательство. Если бы мне это хоть немного нравилось (ну или по крайней мере не было бы отвратительным), то было бы проще. Меня и так тошнит, а еще и это… Но мне нужно отработать, сделать все так, чтобы моему неожиданному спонсору понравилось, иначе вообще все зря. И я с силой наступаю на горло своей брезгливости, вылизывая и обсасывая со всей старательностью.       Паша, ничуть не стеснясь, держит меня за волосы и покачивает бедрами, пользуется, как своей собственностью, а мне больно думать, что меня купили за дозу. Поэтому я и не думаю, полностью сосредоточившись на результате. И это вообще не меня купили, а я ловко развел этого дурака на дозу за всего лишь минет. Это и не секс вообще, так, полизать за вознаграждение. Отстраниться от вкусов и запахов не так-то просто, но у меня получается провалиться в картонное ничто, откуда меня вытаскивают, только неловко потянув за волосы или резко толкнувшись до гланд. Член Паши меньше, но двигается он более нетерпеливо, чем Саша, и совладать с ним особенно нервному из-за ломки мне становится очень сложно. Очень.       И как же долго он не кончает! Я думал, что будет минут пять. Ну десять. Не то чтобы я засекал, но эта долбежка кажется мне неприлично долгой. Может, потому что нервничаю и хочу уже наконец-то уколоться. Может, потому что меня бесит и он, и сама ситуация, и этот тошнотворный химический запах, и необходимость молча терпеть грубое обращение, потому что Паша как легко согласился помочь мне, так же мог разочароваться и сказать уйти, не дав наркотик. Последнее для меня — самое страшное, и чтобы этого не случилось, я готов хоть в лепешку расшибиться. Я готов терпеть, раскрывать рот, сосать и снова терпеть, лишь бы этому придурку понравилось. Чтобы он уже наконец-то кончил. Время растягивалось нещадно, мне вообще в какой-то момент показалось, что я навсегда теперь в таком положении: сосать и ждать дозу, сосать и надеяться, что рано или поздно этот гад удовлетворится и позволит… ну пожалуйста.       Кажется, я даже начал стонать от безысходности, снова вымаливая снисхождения. С губ стекает слюна, ее теперь целое море, и нос забился дурацкими соплями, и я изо всех сил держусь, чтобы снова не зарыдать. Я же обещал сделать все, что же сейчас началось… Совсем глупо сдаться, когда самый важный шаг уже сделан и осталось чуть-чуть. Или все же не чуть-чуть? Каждый раз, когда я давал себе обещание потерпеть еще минуту, это не заканчивалось. Вообще. Меня трахали в рот, и я вроде как сам позволил, но больше не хотел этого, и с каждой секундой это чувство только усиливалось. Отвращение, тошнота и боль. Горло дерет от долгих грубых проникновений, жидкостей разного происхождения столько, что уже просто хлюпает, и вкус всего этого попадает мне на язык, медленно, но верно доводя до рвоты. А этого ни за что нельзя допустить. Будет совсем глупо, если я так долго мучался и все зря.       Когда он наконец кончает, я сначала даже не верю. Давлюсь его горькой спермой, и натурально в этот момент мысленно благодарю бога. Этот мерзкий парень кончил, а это значит, что и для меня все закончилось. Вылизываю дочиста, прежде чем оторваться от него. Это оказывается легче, наверное, потому что точно знаю, что скоро будет доза. Не может не быть после такого. Или может? Пытаюсь судорожно сглотнуть, падая на спину, и уже не могу сдержать слезы. Меня развели. Паша и не думал делиться. Зачем ему вообще ублажать тряпку вроде меня? Употребит сам или перепродаст — никто не станет давать мне наркотики просто так. Меня обломали, еще и унизили. Теперь можно помирать спокойно, ничего хорошего меня в этой жизни больше не ждет. — Первый раз, что ли? — фыркает Паша, сползая с матраса на пол рядом со мной. Мне нечего ответить. — Сейчас уколешь? Тебе помочь? — подозрительно заботливый, но только услышав эти слова, я затыкаюсь и счастливо киваю. — Ляжь, на полу что ли будешь валяться? — Паша кивает на матрас. — Я сейчас, — бросает через плечо и выходит из комнаты, наспех натягивая штаны и застегивая ширинку.       У меня снова слезы, но теперь уже от счастья. Заползаю на матрас и наконец расслабляюсь. Лезть в Пашину сумку без его ведома не рискую, еще подумает, что я хотел украсть деньги, и передумает давать мне наркотики — мне этого сейчас совсем не нужно. Я могу потерпеть еще две минуты. Тем более, что и их не проходит, когда Паша возвращается со всем необходимым для укола. Свежий шприц или уже использованный? Не хочу даже думать, тем более, что это бесполезно. Не побегу же я за чистым шприцом в аптеку, тем более, что и на это у меня денег нет. А тут прям сервис все включено: Паша даже сам перематывает мою руку жгутом, растворяет вещество на ложке и набирает в шприц. «Спасибо», — говорю, отбирая у него, чтобы уколоться самому. В моем месиве на предплечьях невозможно найти вену кому-то, кроме меня.       Вместе с жаром приходит и легкость, и спокойствие. Недолго жду прихода и проваливаюсь в него с радостью и благодарностью. Наконец-то. Все не зря.       Пока я барахтаюсь в своем удовольствии, Паша постоянно маячит рядом. Сначала просто убирает все лишнее от меня и укладывает на плед, посмеиваясь над тем, что я валюсь, как кукла, совсем не беспокоясь о том, что чуть не ударяюсь головой об стену. Укладывается рядом, прижимается совсем близко. Я как через туман вижу все это, на самом деле, сейчас вообще не до него. Поэтому и не обращаю внимание на заползшие под футболку руки и поцелуи на оголенной шее. Я даже пошевелиться сейчас не могу, находясь в привычной полудреме. Меня качает на волнах кайфа, который мне не может обломать даже Паша, который, снова воняя аптекой, жмется ко мне уже без каких-либо приличий. Лапает. Раздевает.       Я одновременно и чувствую, и как бы не чувствую, все сменяется как будто отдельными кадрами. Как раздевает. Целует в шею. Лезет языком в рот. Лапает. Раздевается сам. Тычется вставшим членом в бедро. Снова лапает. Плюет на ладонь. Входит между бедер. Двигается, вбивая меня в стену. Как сквозь полотно, и я почти сплю, мне легко и приятно, несмотря на все его действия. Я не могу даже понять, хочу или не хочу этого сейчас, меня вообще нет в этой комнате, я улетел далеко и насовсем. Я, наверное, мог бы сопротивляться. Если б только в этом состоянии я был способен о чем-то думать, я бы непременно так и сделал. Но под веществами ни холодно, ни жарко, мне просто никак. А если закрыть глаза и глубже провалиться в приход, то Паши как будто и вовсе нет. Очень легко получается мысленно отодвинуть его и не отвлекаться на эту мышиную возню.       Если не считать Пашиных приставаний, это был довольно обычный, до боли знакомый, приход. Не такой как первый, конечно же, мне уже давно и близко не обламывается столько удовольствия, как в начале употребления, но все равно оно стоит того, чтобы нервничать, искать деньги и молить на коленях. Даже того, чтобы обслуживать ртом случайного парня, если не кривить душой — стоит. Стоит того, чтобы врать Саше и каждый раз разочаровывать его. Это сладкое, тягучее ничто, глоток тишины, которой мне так не хватает по трезвости… Просто заглушить мысли, истерики, нервные срывы, эмоции, которые вечно через край, и спокойно полежать. Меня прибивает, словно тонной валерьянки, и я наконец могу поспать, что тоже под приходом довольно-таки приятно. Никак — и уже вполне сносно. Никак — и в этом весь кайф.       Насилу продрал глаза я, когда никакого Паши рядом уже и в помине не было. Хотя потребовать объяснений, зачем он лапал меня вмазанного, очень хотелось. Голова гудит, сушняк, еще и живот — стандартный набор начавшегося отходняка. Глянув за окно, увидел синь и едва пробивающиеся лучи солнца, а уже по своему состоянию, по закружившейся от резкого подъема голове и тяжести во всем теле, понял, что скорее утро. Меня все еще кроет, и мне бы полежать спокойно, но после случившегося я ни минуты не хочу оставаться тут. Мне надо домой. Точнее — мне надо к Саше. Там, где будет спокойно и никто не будет меня трогать… Страшно представить, как я истерил бы сейчас, если бы не героин, который привычно давил лишние эмоции. И все же — хорошо…       Глаза слипаются, и я почти на ощупь нахожу свою одежду. Трусы, штаны… главное — не перепутать. Соображаю очень туго, мысли ворочаются, как тяжелые камни. В кармане спортивных штанов нащупываю что-то шуршащее. «Спасибо. Звони», — корявым, едва читаемым, почерком выцарапано на клочке бумаги, которая степлером прицеплена к пакету с порошком. Оставил свой телефон, даже мобильный, и мне лишь на секунду противно от этого буржуя, стоит только впомнить его улыбку вчера и гадкие веснушки, рассыпанные, словно грязь, на лице. Мое расстройство скрашивает только снова почти бесплатно доставшаяся мне доза. Будет, чем вмазаться после обеда.       Мудак оставил свой телефон, и я сначала думаю, что не буду ему звонить. Еще чего. Много чести. Этот гад меня изнасиловал и отделался одним «спасибо»… Ладно, еще дозу дал — это приятно. Не думаю, что когда-либо захочу обратиться к нему снова, я еще не настолько опустился, чтобы трахаться за наркотики. Обворовывать старуху не плохо, она на тот свет все равно свои манатки не заберет, а трахаться за вещества — это какой-то новый уровень дна. Эталонного. Правильно, наверное, Саша говорит, я конченный человек. Ничего лучше мне уже в этой жизни не светит. И поэтому прячу записку с телефоном в карман, просто на всякий случай.       Так, взвешивая за и против, я выбираюсь из нехорошей квартиры. Эти двое на меня даже не оборачиваются: когда у меня нет денег, я для них словно пустое место. Даже хуже. Я снова без денег и даже метро закрыто — приходится идти пешком, еле переставляя ноги. Холод адский. Казалось бы, сентябрь, а холодно так, будто февраль. Но хоть улицы пустые, постепенно светлеет, и я вместе с тем тоже постепенно трезвею: уходит слабость, но остается то же железобетонное спокойствие. Самое приятное чувство. Спать в отключке, может быть, и хорошо, но смотреть на мир, который весь будто улыбается тебе в ответ, все же лучше. Блаженство какое-то, я как будто монах, познавший истину. Истину о том, что без героина жизнь превращается в ад, а с ним — рай.       Входная дверь натужно скрипит, и мне было бы за это стыдно, если бы не наркота в моей крови, которая после основного яркого прихода все равно продолжает действовать, но уже мягче, подавляя эмоции и делая меня более… нормальным, что ли? От себя трезвого мне самому тошно, а прибитый по голове герой я хоть и становлюсь тормознутым, но это даже плюс. Я не бросаюсь в крайности, перестаю вечно бежать куда-то, болтаться между ненавистью и обожанием и нервничать, нервничать и нервничать… Мне спокойно, меня ничего не волнует, жизнь идет как идет и со стороны, за толстым стеклом мощного успокоительного, кажется не такой уж невыносимой. Под этим делом можно и домой вернуться, не опасаясь, что на меня опять будет орать либо бабка, либо Саша.       Еще и карман приятно греет еще одна доза на грядущий день… или даже, может быть, сейчас?.. Сегодня все сложилось даже слишком легко, от героина, который продали Паше, приход какой-то более яркий, но мягкий — чище, что ли, ему отсыпали? Сейчас у меня только немного шумит в ушах, ну и ладно, бывает. Главное, что голова не болит, руки не трясутся, живот не крутит — одним словом, хо-ро-шо. Я уж не припомню, когда так хорошо в принципе было. Наркотик мне давно уже не в удовольствие, а жизненная необходимость. И если можно чуть поднять дозу, чтобы снова получить яркий приход, то почему нет? Можно, конечно, приберечь на следующий раз, но… кто ж меня остановит?       Когда открываю дверь, меня встречает тишина. Хотя вроде бы утро, Саша должен суетиться, собираясь на работу, а бабка путаться под ногами, приговаривая, какой молодец ее внучок. Но — ничего, и это как-то пугает. Опустил глаза в пол, сделав вид, что мне стыдно, пока скидывал кроссы, потому что сразу почувствовал на себе его взгляд. Сидит в кухне и пялит — другого слова и не подобрать. Честно жду, что сорвется с места и подбежит ко мне, чтобы возобновить концерт, но он почему-то продолжает только смотреть. Поднимаю голову и вижу до боли знакомую картину. Ну, приплыли.       Кухня прокурена вусмерть, воздух хоть ножом режь. Он курит, прожигая меня взглядом, но молчит, пока я медленно захожу и сажусь напротив него. На столе бутылка водки и рюмки — две, одна полная и накрыта кусочком хлеба, а вторая та, из которой пьет Саша. Он злится на меня: челюсти сжаты, а глаза красные. Эти глаза выедают из меня душу маленькими ложечками. И я, не выдерживая его страшного взгляда, в очередной раз, когда он наливает водку себе в рюмку, отбираю ее и выпиваю залпом. Я не боюсь этого. Мне под героином вообще все фиолетово, и даже алкоголь, один запах которого мне снится в страшных кошмарах, я проглатываю, как воду, лишь немного закашлявшись, когда дрянь обжигает горло. Шум в ушах только усиливается после этого. — Игнатьи Филипповны больше нет, — говорит медленно, по слогам, пока я пытаюсь отдышаться, ставя рюмку на место. Саша тут же наполняет ее по новой. — Да понял, я не идиот, — огрызаюсь, отбирая у него и вторую рюмку. Мне все ни по чем. Я не позволю ему напиваться при мне. — Ты виноват! — кричит он, выбивая рюмку у меня из рук, не дав даже донести до рта. Она падает на пол с жутким грохотом, окатив меня спиртом. — Ты, сука, довел ее до этого! — вопит, резко поднимаясь на ноги, и нависает надо мной, едва сдерживаясь, чтобы не ударить. — Она была и так живой труп, — говорю тихо, совсем не испугавшись его взбрыкиваний.       Мне как об стену горох и его крики, и широкие жесты. Я нагло смотрю в его глаза, когда беру в руки бутылку и собираюсь пить из горла. Он отбирает ее у меня и, не думая, швыряет в стену, окатывая нас обоих осколками и остатками водки. Меня тошнит, у меня перед глазами, как в калейдоскопе, мелькают картинки того, как мать так же неадекватно вела себя под этим делом, но снаружи я улыбаюсь, радуясь, что моя провокация сработала. И когда он, лишь бы не срываться на мне, таком непозволительно счастивом, толкает правой рукой стол, и он переворачивается, а вместе с ним и поминальная рюмка тоже летит на пол, мне становится совсем спокойно. Нет алкоголя — нет проблем. — Где ты опять шлялся? — давит, уже совсем отчаявшись вынуть из меня хоть какую-то реакцию. — Меня изнасиловали, — бросаю свой главный козырь.       Вот и все, ловушка захлопнулась. Какие могут быть переживания о старухе, если любимый человек говорит такие страшные вещи и тут же прячет глаза в пол, как будто стыдясь? Даже не смотрю на Сашину реакцию, мне все становится понятно по его сбившемуся дыханию. Он хватает меня за плечи и вынуждает смотреть в глаза, а я все не могу спрятать улыбку, которая сейчас кажется ему неловкой. Ощупывает меня наскоро сквозь футбоку, будто обыскивает, и меня неприятно передергивает от вставшей, как наяву, картинки перед глазами. Он привык так лапать наркоманов, а меня в холодный пот бросает от воспоминания, когда я уже был на крючке и только знакомство с Сашей спасло меня. Этот испуг идет мне на руку, Саша что-то улавливает в моем лице, и сам становится еще более напуганным. Изо всех сил старается как можно быстрее соображать под алкоголем. — Как? — спрашивает наконец, ощупывая теперь еще и голову, лицо, искусанные губы… даже предположить не могу зачем. — Я был на квартире… у диллера… употребил, меня почти вырубило, а парень, который тоже был там… воспользовался, — стараюсь оттарабанить как можно короче, без подробностей. Язык едва меня слушается — то ли приход снова накатывает, а то ли водка подействовала так странно. — Он сделал тебе больно? Была кровь? — вот теперь он по-настоящему паникует, а мне только это и надо. Никаких больше причитаний по бабке. — Нет, я ж был вмазанный… Не сопро… не мог сопротивляться, и все легко прошло. Мне кажется, он даже не вошел, так, потерся… Но я не знаю, — отвечаю, запинаясь через каждое слово. Благоразумно решаю заменить «не сопротивлялся» на «не мог сопротивляться», чтобы даже намека не было на то, что это случилось по моей доброй воле. Саша мне этого не простит. — Я же говорил… — вот теперь уже злится, но по-доброму, даже гладит меня по плечу, как бы успокаивая. — Не употребляй больше где попало: на чужих квартирах, на улице, при посторонних… Это опасно, маленький, и вот к чему это приводит… — причитает, а я счастливо киваю, мгновенно соглашаясь с ним.       Радуюсь тому, что не стал расспрашивать в подробностях. Тактично выбирает молчать, чтобы не провоцировать во мне болезненные воспоминания. Недавно изнасилованные же типа плачут, причитают о том, да как же так… Если честно, ни того, ни другого мне делать сейчас не хочется. Но и перед Сашей необходимость ломать комедию никто не отменял. Лащусь, как кот, под его руку, которая так и не бросила наглаживать меня по голове, плечу, рукам… извиняется сначала без слов, а затем я слышу от него шепотом «прости», и он кивает в сторону, на тот ужас, что натворил. Синька после определенного градуса всегда такая слезовыжимательная — противно. А впрочем, сейчас это мне на руку. — А где мне употреблять тогда? Дома? — фыркаю, раскручивая его на ещё большую вину. Это все ведь и правда из-за него. Не выгнал бы меня из дома без денег, дал бы ещё немного порыться в старухином тряпье, авось и нашел бы что-то ценное, и не было бы этого цирка с отсосом за дозу. — Да хоть и дома, только не по притонам… Я очень прошу.       Он чуть не плачет и, не сдержавшись, обнимает меня. Лицо обдает перегаром — новый приступ тошноты догоняет меня тут же, но я проглатываю его, чтобы остаться в Сашиных руках. Когда он меня в последний раз так обнимал и жалел? Я, может, именно такого внимания всегда от него и хотел — поэтому из дома сбегал, резался, истерики закатывал… Наркотик плюс алкоголь прибили меня словно пыльным мешком по голове, мысли путаются. И Саша не даёт мне привычно залипнуть, чуть повариться в этом, все продолжая беспокойно ощупывать меня на предмет травм. Как Паша совсем недавно — лапает. — Трахни меня, а? Я хочу забыть, — прошу из последних сил, закрывая глаза.       Стараюсь даже не дышать лишний раз, чтобы не чувствовать запах спирта, которым кухня наполнилась до краев из-за разбитой бутылки. Алкоголь и сигареты — это то сочетание, которое мгновенно переносит меня в безрадостное прошлое. Мне нужно что-то, что поможет мне переключиться. Хочется, чтобы он меня именно трахнул — жёстко, так, как он умеет, но почему-то не делает. Ему нравится нежно, а мне его обнимашки и целовашки в шею что ножом по больному. Хочется, чтобы подавил и выбил все больное из меня. Чтобы злился. И я щипаюсь, царапаюсь, а потом и просто бью его кулаками по спине, надеясь на хоть какую-то реакцию. А он снова, то ли извиняясь, то ли успокаивая, гладит меня по плечам, пока я от отчаяния лезу ему в штаны и нащупываю совсем не стоящий его. Впрочем, как и мой — но мне простительно, я только начал трезветь. — Не могу, не хочу так, — оправдывается он, отталкивая мою руку. А мне очень хочется убить его прямо сейчас. И себя заодно. — Да ну, пожалуйста, дай мне забыть, — в последний раз выпрашиваю, сдирая липкую от пота футболку, словно кожу, с себя. Мне кажется, я сейчас задохнусь от всей горечи, что повисла в воздухе. — Нет, никак, — обламывает меня.       Хватает за руки, пытаясь удержать, а мне противно от всего. От него бухого — особенно. Я не могу видеть его таким. Я не терплю к себе сопливой жалости, что от него с избытком льётся под алкоголем. Мне и самому его больше не хочется, только не таким, пока он не берёт на себя контроль. Он вмазан похуже меня, и если я просто не могу собрать мысли в кучу, то он буквально раздавлен этой дрянью, и под ней он даже меня не хочет. Не хочет — и чёрт бы с ним, обойдусь. Вторая доза так вторая доза. Мне нужно уйти, снова упасть в ничто, потому что прошлый приход уже почти совсем потух, я снова начинаю чувствовать, и это больно. Не хочу погружаться в эту боль опять. Тем более, что так легко обезболиться. — Выйди из кухни, я буду колоться, — выплевываю, в очередной раз отбросив его липкие руки. — Что? Зачем? Ты же только что… — жалобно блеет и снова пытается поймать меня. Я не позволяю. — Ты мне только что разрешил. Или мне уйти? Или ты хочешь смотреть? — закипаю, встретив сопротивление. Опять эта приторная забота, я его об этом совсем не просил. — Я не хочу, чтобы ты… — Да пошёл ты, — психую, отходя к плите, чтобы зарыться в ящики в кухне и сначала найти в бабкиной аптечке шприц, а потом в ящике пониже и ложку. — Коль, пожалуйста, тебе это не нужно… — причитает Саша на фоне, а я его не слушаю. Изо всех сил стараюсь не слушать. — Да откуда ты знаешь, что мне нужно?! — все же срываюсь, тщетно пытаясь отыскать зажигалку. Была ж для газовой плиты, куда делась… — Ты передознешься… — ноет, и только. Больше не пытается меня хватать и останавливать. А сам себя я уже не могу притормозить.       Перекапываю все шкафчики и — ничего. Злюсь, лихорадочно дергаю ручки и один ящик даже вырываю из пазов, он с грохотом валится на пол. Бесит, как же все бесит… Кружусь на месте, пока взгляд не падает на красную зажигалку на полу — наверное, Сашина, упала вместе со столом. Не обращая внимания на осколки повсюду, усаживаюсь на пол, спиной к холодильнику, и нервно готовлю дозу. Ума хватает только на то, чтобы, отцепив записку с номером Паши от пакетика, скомкать ее и спрятать поглубже в карман. Саше видеть ее не следует, она сразу наведет его на правильные мысли о том, какая же я на самом деле тварь. Даже не поднимаю глаза на него, уговариваю себя сделать вид, что его и вовсе уже тут нет. А после укола уже пофиг будет. — Подожди, я подготовлю налоксон, — спустя паузу говорит Саша, когда я уже почти готов ввести наркотик. — Только попробуй обломать мне кайф, вот только попробуй… — угрожающе шепчу, все же посмотрев на него. Во мне кипит настоящая ярость, но и вполовину не такая сильная, как если бы меня не держали остатки предыдущего кайфа. Сжимаю ложку в руках до побеления костяшек. — Да я, наоборот, только и делаю, что продлеваю твой кайф, — раздраженно бурчит себе под нос, тоже залезая в аптечку, где, как оказалось, хранятся не только бабкины лекарства. — Послежу за тобой, уколю только в крайнем случае. Чтобы ты не задохнулся. Обещаю, — говорит, возвращаясь ко мне с ампулой и еще одним шприцем. Медленно, тоже тормозя под алкоголем, ломает стеклянный носик и набирает лекарство. — То-то же, — соглашаюсь, продолжая свои приготовления. Очень хочется уже, под ложечкой сосет, и меня не отвлекает даже Саша, который усаживается рядом со мной в осколки и обнимает, чтобы держать руку на пульсе. — Я честно тебе говорю, это последняя, — добавляю непонятно зачем. Наверное, совесть. — Ага, — делает вид, что поверил, и убирает волосы у меня с лица, чтобы не мешались, пока я тщетно пытаюсь справиться с дозой. Молчит и больше не отсвечивает, остается рядом, даже когда я наконец добираюсь до своего кайфа. И никаких больше тревог. ***       К дому на Измайловском шоссе я подхожу с опаской и легким мандражом. Пятиэтажка — такая же, в которой живем мы с Сашей, и от этого только совестливее. Можно было бы остаться с ним. Можно было сдержать обещание о последней дозе и хотя бы попробовать слезть. Но один намек на симптомы отходов, и вот уже все принципы забыты. Запах курева, запах алкоголя — они будто все еще стоят у меня в носу. Пробрались в самый мозг, который будто коротит без дозы. Ненавижу. Осколки стекла, часть из которых каким-то образом впились в руки, и которые Саша, тоже весь в крови, чертыхаясь, вынимал пинцетом. Как извинялся за срач и алкашку. Как принимал звонок по телефону и, матерясь, наскоро прыгнул в форму и оставил меня во всем этом. И как я из мести тоже решил кое-куда позвонить.       Картинка до сих пор яркая, как кинофильм. Я его ненавижу. И точно не хочу туда возвращаться. Сразу решил, что если Паша не примет, то поеду в родную общагу, где и сдохну. Крысы пожрут мой хладный труп. Саша будет знать, что нельзя со мной так обращаться. После того, что было с моей мамой, да как он мог?!.. Ранки от мелких осколков чешутся — кажется, Саша вынул-таки не все. И я чешусь, добывая из себя еще больше крови. Давно я не резался, уже и забыл, каково это. Под наркотиком почти не чувствую боли, тело будто немеет, а без приятного жжения резаться нет смысла, оно как будто понарошку, не вставляет. А вот так осколками, во время прихода неловко завалившись на бок, прямо в стеклянную крошку, ничего так — необычно. Есть, чем себя занять, пока ковыляю к дому Паши.       Резкий химический запах чувствую еще у входа в подъезд, а внутри он становится совсем невыносимым. Ни на секунду не сомневаюсь, что это из квартиры Паши — от него воняло так же, только чуть приглушеннее, а сейчас этот запах раскрылся для меня во всей красе. Горькая аптека, стиральный порошок и отбеливатель вместе взятые. И еще что-то едва уловимое, но не менее гадкое. От этого запаха режет глаза и першит в горле — настоящее химическое оружие. Вот и краска с деревянной двери пооблазила, из голубого став серо-коричневой и вздувшейся, и я боюсь, что трухлявое дерево пойдет трещинами, пока нетерпеливо стучу. На двери нет номера, но я ни капли не сомневаюсь, что пришел по адресу. Больше некому так вонять химией на весь этаж. — Привет, заходи, — встречает меня радушно, раскрывая дверь, за которой химического запаха еще больше. Боже, дай мне сил. — Чем это у тебя так воняет? — спрашиваю, не церемонясь, прикрывая лицо рукавом кофты. Кажется, глаза выедает, они мгновенно наполняются слезами. — А это… Я ж химик, — отвечает, смущенно покачивая головой, и жестом показывает, чтобы я не разувался. Он и сам ходит по черному засаленному полу в кроссовках. Под моим непонимающим взглядом уточняет: — Варю наркоту из прекурсоров для Аслана. Я ему продукт — он мне долю. Работка неблагодарная, зато платят хорошо. — Ты умеешь варить? — задыхаюсь от восхищения, когда меня жестом приглашают пройти в кухню.       Совсем небольшое помещение в полумраке из-за всего одной лампочки под потолком. Все поверхности заставлены банками, склянками, грязными колбами и кастрюлями. На плите что-то кипит и пузырится из-под крышки, пока пар через отверстие скороварки попадает в систему трубок и, уже остывший, собирается в здоровенной колбе… Да, это настоящая химическая лаборатория, но только не как из научно-фантастических фильмов, грязная вся, ни о какой стерильности и речи нет. На секунду всего передергивает от понимания, что я всю эту пыль и вонь регулярно вкалываю себе в вену, но это отвращение быстро меркнет на фоне радости от источника бесконечного богатства прямо передо мной. Настоящий рог изобилия. — Ты голодный? — спрашивает Паша, перемещаясь к старенькому холодильнику, и я киваю, толком не поняв вопрос. Все мое внимание занято происходящей на плите реакцией. — Только не трогай ничего, ради Бога, а то рванет, — предостерегает меня, когда подхожу слишком близко. — А героин умеешь? — спрашиваю с щенячьей надеждой. Если ответит да, то это значит, что в его компании я до конца жизни обеспечен почти бесплатной наркотой. В таком случае даже трахаться за дозу не унизительно, всего-то пару минут потерпеть ради дела. — В принципе, да, но я таким не занимаюсь, — фыркает раздраженно, доставая из холодильника большую железную миску, и так же ставит ее на газ, рядом с кипящим варевом. — Натуралка — это вообще прошлый век. Мак надо вырастить, собрать, переправить через границу, и потом еще химичить — не выгодно. Проще закупиться безобидными прекурсорами и сварить что душе угодно, даже штуку в сто раз сильнее героина. И причем она будет абсолютно легальна, так как ее нет ни в каких реестрах запрещенки. Упарывает сильнее, а уголовку не повесишь — ну красота же… — объясняет, нервно помешивая что-то вроде перловой каши на плите. Одним глазком подглядывает и за варевом рядом. — Саша говорит, что химия вредно, лучше сидеть на натуралке… — отвечаю в задумчивости, вспоминая, как он строго-настрого запрещал мне колоться непонятно чем, сваренным вот так на коленке. — Что за Саша? — спрашивает, ухмыляясь злобно, будто догадывается, что я ему отвечу. — Мой парень, — отвечаю без капли стыда. Возможно, стоило добавить «бывший». Возможно, он никогда и не был моим парнем, скорее кем-то вроде старшего брата… С которым мы иногда трахаемся. Если честно, запутался в отношении к нему. — Тоже нарк? Понимаю, — соглашается беззлобно, все так же загадочно улыбаясь. — Натуралка — это классно, но я все же за химию. Будущее за дизайнерскими наркотиками — там такие эффекты можно сделать, ух! Я тебе покажу, — обещает, заговорщески подмигивая. — Разгреби на столе, пожалуйста, накормлю тебя, — посылает меня в сторону, так же заваленного всем чем только можно, стола.       Отвлекаюсь на уборку. На переставление всех грязных баночек на другой стол в попытке освободить место. Не знаю, что делать с многочисленными бумажками с записями и собираю их просто в стопку, просматривая по диагонали. Надеюсь прочитать рецепт чего-то забористого и действительно нахожу указания на миллилитры и граммы рядом с названиями, которые я и по трезвости не прочту, а уж будучи слегка тормознутым после предыдущей дозы, еще и с пеленой слез перед глазами от резкого запаха химии и подавно. А еще почему-то имена. «Настя, прим. 20 лет, 165 см, 45 кг» и перечисление непонятных мне веществ с цифрами. Рядом с одной из строчек жирный Х. Ниже «Антон, 18 лет, 172 см, 53 кг» и то же самое. Встряхиваю головой, пытаясь заставить мысли быстрее крутиться. Тревога, а точнее страх загорается лампочкой, но я пока даже не могу сформулировать, что не так. Что могут значить эти имена? — А, это вон туда в шкаф убери, — бросает Паша, заметив, как я завис с листочками в руках. — Не бери в голову, это так, мои эксперименты, — успокаивает, переставляя две тарелки с перловкой на освобожденную мною часть стола. Одну из них тут же забирает ближе к себе, а на вторую кивает, приглашая меня есть. — На людях?! — не могу сдержать вскрик. Все сразу становится понятно, но я по инерции делаю то, что сказал мне Паша. Будто гипнотизирует меня своими карими глазами. Не такими темными, как у Саши. — Да, но все ж добровольно: я даю дозу, испытуемый описывает эффект, и все счастливы. Я так расчитываю концентрацию, что-то добавляю, подкручиваю рецептуру… Нужно ж на ком-то тестить, не на клиентах Аслана же, — хмыкает, быстро закидывая в себя кашу, пока я, все еще в шоке, тоже сажусь за стол и беру в руки ложку. Аппетита совсем нет. — А куда они потом деваются? Испытуемые, — спрашиваю, в глубине души понимая правду, но не желая принимать ее. Медленно, будто сквозь кисель, начинаю есть разваренную перловку с тушенкой, отмечая гадкую химическую горечь даже в еде. — Уходят. Не хотят больше. — Пожимает плечами равнодушно. — Я ж говорю, все добровольно, — обещает, успокаивающе кивая, но мне совсем не легче. Язык немеет от горечи, но я продолжаю есть, глядя ему прямо в глаза. — Мне дашь? Только не скорости, ненавижу, я от них совсем дурной становлюсь. Что-то с медленным эффектом, — произношу это и сам себе не верю. Я настолько опустился? Участвовать в безумных экспериментах химика-маньяка, надеясь на то, что очередное его дизайнерское варево окажется прикольным, а не сведет меня в могилу? — Ага, — соглашается быстро, будто только этого от меня и ждал. — Можешь оставаться у меня: спать в моей кровати, мыться в моей ванной, есть за мой счет — без проблем. Взамен участвуешь в моих экспериментах: употребляешь то, что я тебе даю, подробненько описываешь эффекты прихода, я за тобой понаблюдаю, и все. Не обещаю вау-эффекта каждый раз, иногда будут неприятные побочки типа понос, рвота, судороги… Мед помощь в случае чего тоже вся с меня, не переживай, — докладывает так, словно уже сотни, а то и тысячи раз объяснял это другим постояльцам своей квартиры. — Я согласен, — озвучиваю то, что понятно и так. У меня просто нет другого выбора, мне некуда больше идти. — Тогда имя, возраст, рост и вес. Заведем на тебя карту подопытного, — обещает с хищным оскалом. ***       Слезы рекой, меня трясет. Тело тяжелое, как железная рельса, а язык еле ворочается. Я даже голову поднять не могу — так и лежу, привалившись к стене в Пашиной ванной, грязной, как все в этой квартире. По кафелю бурые пятна, по углам плесень — и это я могу различить, несмотря на полумрак. Всего одна лампа под потолком, и та почему-то моргает, отчего по потолку пляшут страшные тени. А может, у меня уже глюки от нового Пашиного варева. Голова кружится. Это не похоже на нормальный приход, да и на приход в принципе — ничего хорошего, только боль, дурнота и чудовищная слабость. Мои внутренности будто в мясорубке перекручивает, мышцы ломит… И запах просто тошнотворный: уже привычная мне химия и еще что-то сладковатое, отвратительное до рвоты.       Меня вырвало уже раз пятьсот, и каждый при помощи Паши в засраный унитаз, а не себе на грудь — и на том спасибо. Он сегодня подозрительно заботливый, во всеоружии: с ваткой, пропитанной нашатырем, тонометром и своим извечным засаленным блокнотом, в который записывает каждый мой чих. Скормил мне целую тонну неизвестных таблеток и радуется, наблюдая за тем, как я медленно сдыхаю от передоза. На все это ему пришлось меня чуть ли не уговаривать, ласково, но с каждым разом все более требовательно, пока последнюю таблетку и вовсе не впихнул силой. И то потому, что с попаданием гадости в кровь я потерял способность к какому-либо сопротивлению.       Конечности уже и вовсе не чувствую, а теперь холод медленно взбирается по моей спине, все выше. Кажется, бывало и хуже, но сейчас холод и слабость такие, что я готов поверить в свою скорую смерть. Гадко. Хрен пойми, чем Паша меня накормил, но это не похоже на геру. И близко нет. Мне не хорошо, не легко, как обычно, от прихода, да и прихода, кажется, никакого и не было. Только чудовищная слабость и громкий гул сердца в ушах — все медленнее и медленнее… у меня нет сил думать, еще пару минут, и меня окончательно вырубит. — Мне очень плохо, можно мне… — еле выговариваю это, и вместо своего голоса слышу только какое-то невнятное мямленье. — Ничего-ничего, все нормально, — бормочет Паша, снова надувая на моей руке манжет тонометра. Этот свистящий звук у меня уже в печенках. — Я сейчас помру, пожалуйста… — практически умоляю, надеясь только на то, что за недели экспериментов Паша научился разбирать мой лепет. Во рту будто каша. Глаза начинают слипаться. — Ладно, вколю тебе стимулятор, — вздыхает разочарованно и отползает от меня, чтобы набодяжить новую отраву. — Не надо, пожалуйста, только не стимуляторы… — вою, задыхаясь от слез. Я за прошедший час издевательств налил их на толстый слой липкой пленки на лице. — Тш-ш, — шипит успокаивающе, набирая мутную бурду в шприц. — Я хочу посмотреть взаимодействие, и тебя взбодрим, — бормочет с маниакальной улыбкой и снова хватает меня за запястье. Тупая игла входит туго и больно, до новой порции слез. Это невыносимо. — Тихо-тихо, все, мой хороший, — лопочет, присасывась к моим губам с поцелуем. — Не лезь ко мне, когда я вмазанный, — ворчу, неловко отплевавшись от него. Более-менее в сознании я с ним не трахаюсь, в нашем договоре с меня только эксперименты, без секс-услуг. Но вот так, почти в отключке, я не могу сопротивляться. А этот урод с радостью пользуется этим. — Ну прости, ты очень милый, когда беспомощный, — признается, теперь облизывая мою шею. А я даже руку поднять не могу, чтобы оттолкнуть его. — Мне иногда кажется, что ты и мертвого меня трахать будешь, — пытаюсь пристыдить его, чувствуя, что язык уже ворочается гораздо бодрее, а лицо зажглось жаром. — Обязательно, — отвечает преувеличенно серьезно, но потом улыбается, гладя меня по щеке своей ледяной ладонью. Шутит. Я надеюсь, что шутит.       Сердце начинает стучать все быстрее, по рукам и ногам расходятся волны жара и в них появляется сила, я даже могу теперь расправить плечи, отлипая от стены и выпрямившись сидя. Паша выглядит расстроенным. Что-то черкает в своем блокноте, пока я, разнемевшим языком, по привычке рассказываю ему, что мне лучше, только вот все тело горит, будто в бане. Не успеваю обрадоваться, что снова могу внятно говорить и проморгаться от слез, как замечаю, что сердце, которое всего минуту назад так пугало меня медленным гулким ритмом, вдруг ускорилось, чуть не выпрыгивая из груди. Меня снова колотит, но теперь уже вовсе не от холода. Мне страшно. Я еле дышу распахнутым ртом, как рыба, хватаю воздух и чувствую, что мне не хватает, я задыхаюсь. — Что такое, тебе плохо? — уточняет Паша участливо. Сразу даже как-то обрадовался при одном намеке на то, что я сейчас снова откинусь. — Я не могу…не могу… — пытаюсь сказать, что у меня не получается нормально вдохнуть, но каждый раз прерываюсь с тихим сипом.       Все тело горит и дыхание перехватывает. Я вроде дышу, расширяя грудь как только возможно, но воздух в нее словно совсем не попадает. Кислорода не хватает. Мне душно, мне надо на воздух — понимая это, вскакиваю на ноги, пока Паша пытается удержать меня за руки. «Тихо-тихо-тихо», — повторяет без конца, повиснув на мне всем весом, и это только сильнее меня душит. Я боюсь, что задохнусь. Я до усрачки боюсь, что это последние минуты моей жизни и я сдохну вот так, у этого урода в квартире. Я так не хочу! Не хочу, и потому вырываюсь изо всех сил. Паша не чета Саше, он такой же хилый, как я, одни кожа да кости, а во мне еще и от страха проснулась неведомая сила — я без труда отталкиваю его, а когда он бросается схватить меня снова, бесцельно молочу кулаками, лишь бы куда-нибудь попасть и сделать больнее.       По рукам, которыми он защищается в панике. По лицу и голове, когда он не успевает закрыться. По корпусу, подключая ноги и колени. Продолжаю и продолжаю бить, не могу остановиться, потому что только в движении, беспорядочно размахивая руками и ногами, я чувствую, что снова могу дышать. Что мое сбившееся с ритма сердце и быстрое рваное дыхание наконец-то не пугает, а помогает мне. Помогает не уставать, пока забиваю слабо отбивающегося, а затем и затихшего Пашу в фарш. Вместо лица уже одна кровавая каша. Вместо тела — синяк. Он молчит, а я не могу остановиться, я чувствую, что если остановлюсь сейчас, то умру на месте. Что сорвавшееся в галоп сердце просто остановится, а кислород, которого в душной квартире и так мало, перестанет поступать в легкие. Я не могу, мне надо на воздух.       Поняв это, я все бросаю и бегу к двери. Я обут: по Пашиной квартире, которая, кажется, никогда не видела уборки, невозможно передвигаться босиком; а никакой верхней одежды с собой и не было. Кажется, впопыхах забываю закрыть дверь. На то, чтобы обернуться, не хватает терпения. Мне надо, надо… Что именно мне надо, я даже не могу понять, мысли путаются. Или даже не путаются… не перетекают одна в другую, как кисель, под героином, а летают по голове, словно мухи. Или снежинки. На улице темень и снег, в свете фонаря блестят хлопья, а мне все еще жарко, как в бане. Я в одной футболке, и все равно дышать не могу, мне дурно. Еще и перед глазами все плывет и никак не пропадает окровавленное лицо Паши… его свернувшееся калачиком бездыханное тело…       Даже понимая, что это точно глюки, не могу отделаться от этого прилипчивого страха. Он словно на шее у меня виснет и горло сжимает, снова не дает мне дышать. Не дает мне остановиться и не лететь среди ночи через метель куда глаза глядят. Бежать, только чтобы сердце, которое и не думает замедляться, не выпрыгнуло из груди. И чтобы избавиться от навязчивой картинки перед глазами. Я убил человека… И ведь не хотел, совсем не хотел! Так получилось… Я все еще с трудом контролирую как свое тело, так и голову. Я сам себя не узнаю. В меня точно вселился кто-то, вместе со стимулятором в вены пролез и мучает теперь меня, не дает хоть немного замедлиться…       Я не хочу уже бежать, я ушел достаточно далеко от дома, и морозный воздух, бьющий прямо в лицо, трезвит, охлаждая перегретое тело; все мышцы ломит. Но черта с два это усмиряет выпрыгивающее сердце. Стоит мне хоть на секунду запнуться, как оно оглушает меня своим стуком, снова пугает и вынуждает бежать. Уже не важно куда, не важно зачем, только чтобы двигаться, не стоять на месте. Мне нельзя останавливаться. И, понимая это, я рву на последнем издыхании, напрочь выстужая свое прикрытое одной лишь несчастной футболкой тело. Все чаще схватывают судороги, особенно руки. Меня снова ломает, снова… Я бегу так, будто от этой боли тоже можно убежать, просто нахрен вырваться из жалкого тела и полететь.       Дыхания не хватает, и я, спотыкаясь, едва не валюсь в ближайший сугроб. Вот теперь совсем не смешно. Резко остановившись, думаю, что выплюну легкие, а вместе с ними и сердце, которое ничуть не замедлило свой бег. Уже готов умереть. Я не могу больше бороться, не могу… Тщетно пытаясь отдышаться, кашляю, и даже это не контролирую. Этот кашель выворачивает меня наизнанку. Мое тело сотрясает крупной дрожью, и мне натурально больно от холода. Честно жду смерти, но она все никак не приходит. Чертова жизнь выпивает из меня все соки, которых в запасе оказывается гораздо больше, чем я ожидал. Хера с два я сдохну, даже если сейчас больше всего на свете этого хочу. Лишь бы больше не мучаться, ну пожалуйста…       Еле заставляю себя выпрямиться и теперь, едва переставляя ноги, поползти обратно. Слышу, как сердце замедляется постепенно, и только кашель все никак не отпускает, периодически нападая на меня. Бесконечно далеко впереди слышу хлопок и завывания машин. Не успеваю даже пригнуться от страха, как уши закладывает противным писком. Каким-то седьмым чувством чую, что мне туда. В вонючую квартиру, в которой остался труп… Надеюсь, что нет. Надеюсь, что Паша как-то очухался и теперь дико зол на меня. Что успел прийти в себя и выбежать из квартиры прежде, чем его новое варево взлетело на воздух. Или что вовсе не его лаборатория бахнула, а что-то другое. Другой дом. Этой надеждой (только ею) грею себя, пока иду домой, сквозь ледяной ветер и метель, которая царапает меня снегом. Я ей подыгрываю, тоже расцарапывая свои плечи ногтями. Я просто жалок.       Кажется, когда я только приходил к Паше, был конец лета или типа того… было тепло. Когда успел выпасть снег, да еще и так много, на целые сугробы? Я провел в его квартире пару недель… ну месяц… но не больше ведь! Да, совсем не выходил на улицу — было незачем, всем необходимым обеспечивал меня Паша и не нудел, как первая моя любовь, о том, что надо срочно слезать с наркоты, иначе атата… Я очень надеюсь, что с ним все нормально и я не смог причинить ему сильного вреда. Должен понять, что это был не я, а чертовы стимуляторы, которые я просил мне не колоть, ведь понимал, чем это закончится. Поворчит, вытрет кровь с лица и примет обратно. Что худшее из того, что меня ждет, — это снова отсосать ему, доказывая верность. И что меня не встретит куча завывающих сиреной машин: пожарная, скорая и милиция.       Я замираю, вытаращив глаза на гору обвалившихся железобетонных блоков вместо подъезда, по которой, словно муравьи, снуют туда-сюда спасатели в желтых робах. На толпу причитающих зевак около скорых. И на красно-белую ленту вокруг дома, под которую подлезаю, даже не задумавшись. Я не хочу верить, что все так. Что мне некуда больше возвращаться. И что Паша остался там. Точнее, то, что осталось от Паши после моего избиения, осталось там. Под грудой обломков. И там же, под грудой обломков, осталась моя прежняя удобная и спокойная жизнь на чужих харчах. И что я чудом избежал смерти. Снова непонятно почему и зачем. — Исаков, бля, не строй из себя героя! — ругается незнакомый мне прокуренный голос.       Замираю, дойдя до чудом уцелевшего угла дома, услышав фамилию Саши. Да не может быть такого! Просто тезка, просто… И в который раз мои ожидания не оправдываются. — Да ведь ежу понятно, Семен Валерьич, что эта нарколаба кем-то крышевалась! Соседи говорят… — этот голос мне уже до боли знаком. Взволнованный и немного злой. На меня он так же ругался. — Да что соседи? Что? Улики где, доказательства?! — орет прокуренный голос, и я уже заранее его ненавижу. — Так если разрыть, поискать документы, наверняка там что-то есть… — не унимается, стоит на своем твердо. — Ты, что ль, полезешь? Или мне прикажешь лезть? — откровенно издевается прокуренный. — Так, все, по-тихому заминаем: да, действительно была нарколаба… маленькая… варил энтузиаст, студент-химик, для собственных нужд… — пауза, в которой Саша пытается что-то вставить. — И похуй, что там говорят соседи — это понятно?! Никому твои геройства нахуй не упали, Исаков, я тебе еще раз повторяю, хуйней не страдай… — Если найти его телефон, запросить распечатку звонков, с кем он связывался… — Саша уперся рогом, и так знаком мне в этом, что у меня сердце щемит от любви. Я безумно горд за него. — Нихуя ты не найдешь. Все завалило бетоном. Спасатели вытащат трупы, и все, никто не будет дом до камешков разбирать, Исаков, не мели ерунду — экскаватором с землей сровняют и все. И нехер себе лишнюю головную боль делать! Еще раз повторяю: никому твои геройства ни в хуй не уперлись! Все, сворачивай манатки, поехали, ну его нахер, — ругается прокуренный трехэтажным матом. — Приказ понятен?! — вскрикивает после небольшой паузы.       А я не выдерживаю и буквально вываливаюсь из-за угла, потому что не могу молча проглатывать такое отношение к Саше. Хочу защитить его перед кем-то вроде начальника, сказать, что он во всем прав и я все знаю про эту лабу… Пробегаю пару метров на этой решимости, но стопорюсь у ленты, за которой Саша и его начальник (?) — оба смотрят на меня с шоком, широко вытаращив глаза. Как на оживший труп. Как на черта, который прямо перед ними вылез из ада. — Коля! — Саша кричит и, никого не стесняясь, бросается ко мне, чтобы протащить меня через ленту и изо всех сил прижать к себе. А меня колотит крупной дрожью от объятий с его ледяной жесткой форменной курткой. — Это кто? — осторожно, будто опасаясь вмешиваться, спрашивает начальник. Поднимаю на него глаза на одно мгновение, увидев непримечательного полноватого мужика чуть за сорок, и тут же теряя к нему интерес. — Брат… Сводный, — неловко отбрехивается Саша, лихорадочно ощупывая меня. Словно боится, что я ему привиделся. — Блять, — ругается, поняв, что я в одной футболке, и тут же, не задумавшись, стягивает с себя куртку, сам оставаясь в пиджаке. Меня обжигает жар его тела, когда он набрасывает одежду мне на плечи. — Давай-ка в машину… — чуть виснет начальник, соображая медленно, но верно.       Пока меня снова колотит, распахивает перед нами дверь бело-синей служебной машины, позволяя мне вместе с Сашей протиснуться на заднее сиденье. Страх накатывает с новой силой, мне видится сцена, как меня так же (всего раз, но этого мне хватило сполна) принимали с дозой. Снова начинаю задыхаться, кусаю губы, чтобы не кричать… Только руки Саши удерживают меня на месте, заставляют сохранять адекватность. Нельзя подставлять Сашу своими истериками, нельзя… Он понимает мое состояние и закрывает от всего мира большим широким капюшоном куртки, и говорит очень тихо, одними губами, что все хорошо и он рядом. Держит за руку. Помогает мне дышать, уговаривая успокоиться. А я снова не могу до конца откашляться, грудь наполнилась какой-то удушающей слизью. — Может, в скорую? — предлагает начальник осторожно, падая на место водителя и заводя машину. Наблюдаю за ним краем глаза, он все еще меня нервирует, но все мое внимание занимает Саша. Бледный, с красными глазами и гладковыбритой синевой на щеках — мой знакомый, родной… как же сильно я люблю его. — Не надо, с ним все нормально, нам надо домой… — бормочет Саша, прикладывая руку к моему лбу. Она у него очень холодная. — Так-с, ну тут мы закончили, можно и правда по домам, — кряхтит начальник, пристегиваясь. — Тебя как обычно, на Бауманскую? — спрашивает как ни в чем не бывало, будто в порядке вещей, что родственник непогрешимого Саши бегает зимой в одной майке. — Да, спасибо, — благодарит искренне, все так же не отрываясь от меня. Начинает растирать мои ледяные руки, возвращая им кровь.       Я медленно согреваюсь и перестаю дрожать, мне становится жарко, но теперь это нормальный, даже приятный жар. Накатывает усталость. Очень сильно хочется спать. Саша не против. Устраивает мою голову у себя на плече, не переставая обнимать и растирать мои руки. Я дышу им, его запахом: потом и горьким одеколоном. Как же сильно я его люблю… Мысли уплывают, ни одна из них не задерживается надолго в моей голове, мне слишком лениво думать. Мне лениво делать вообще что-либо, мое тело как кисель. Чертовски тяжелый и ленивый кисель… — Знаешь что, давай-ка выпишем тебе отгул, — подает голос начальник, когда мы выезжаем со двора на широкую дорогу. — Который месяц на работе живешь, наряды вне очереди — совсем себя не бережешь. Пару дней отдохнешь, приведешь себя в порядок и брата своего… кхм… — заминается, и даже мне, прибитому отходами, понятно, что он совсем не верит в легенду про родственников, — воспитывай лучше. Чтобы не шарился полураздетым зимой вокруг нарколабы, — намекает более чем прозрачно. Все понял. Все. У меня на лбу написано, что я наркоман. — Спасибо, Семен Валерьич, постараюсь, — виновато бормочет Саша, только крепче сжимая меня. И как же ему стыдно — я кожей чувствую, как он нервничает. — Если ничего на районе не взорвется опять, — хмыкает, шутник, — до понедельника дергать тебя не буду. — Спасибо, — в который раз повторяет Саша, неискренне посмеиваясь в ответ. Стелется, как сука, прогибается под хмыря, который едва не в лицо назвал меня торчком. Ненавижу…       Но на возмущения у меня совсем нет сил. Глаза слипаются, и я больше не могу их открыть. Даже когда меня, матерясь, вытаскивают из машины и, закинув на плечо, волокут куда-то. ***       Я просыпаюсь как в аду. Жутко крутит живот, и не только голова, но руки, ноги, вообще все тело болит. Ломает. Подумать об этом и испугаться не успеваю, как можно скорее бегу в туалет, где меня буквально полоскает из всех щелей. Гадко. От себя самого настолько невыносимо, что хочется снять липкую кожу, как перчатку, и таким образом высвободиться из этого. Лицо горит опять, и мне постепенно, отдельными кадрами и эпизодами, возвращаются воспоминания прошлого вечера. Передоз Пашиным варевом и укол стимуляторов. Мое безумие и окровавленное тело. Ужас и побег из дома. Взрыв и развалины дома. Меня теперь перекручивает не только физически, но и внутри головы. Разум мне не подчиняется и наперебой подкидывает страшные или стыдные образы. И теперь меня тошнит еще и от них.       Мне нужен наркотик, чтобы успокоиться. Убрать неприятные ощущения в теле и стереть пугающие картинки в голове. Остудить мысли, заглушить их насовсем. Я сам с собой не справляюсь, я опять себя не контролирую, мне с самим собой сосуществовать невыносимо. Хочется умереть. Судя по раздирающему меня кашлю, я уже очень к этому близок. Грудь будто до краев заполнена слизью, дышать получается только с адскими хрипами. И болью. Я никогда не боялся боли, сам себе ее когда-то наносил, чтобы справиться с тяжелыми эмоциями, но сейчас это не та боль. Это адская, выкручивающая суставы, боль, которая присутствует в каждой клеточке: в мышцах, костях и даже внутренних органах. Слезы, сопли, рвота и понос. Плюс невозможность даже вдохнуть нормально. Я будто под водой и дышу через крошечную соломинку. Какой же я жалкий.       Собираю себя с пола туалета буквально по кусочкам. Мне нужно встать и допозти до Саши, который вот, совсем рядом, жужжит в кухне или же в комнате за ней. С кем-то разговаривает, или это галлюцинации? Хочу проверить, но руки и ноги меня не слушаются. Отрезать бы их нахрен, все равно они могут только болеть. Злюсь, и эта злость помогает мне не сдаться, свернувшись калачиком на полу, а выползти. Подняться, держась за раковину. Сплюнуть в нее кислоту изо рта. Умываюсь, надеясь, что это поможет, и только сейчас понимаю, как сильно горит лицо. Опять, прям как в тот вечер... Мне кажется, он до конца жизни будет сниться мне в кошмарах. — Вот сломаем стену, и будет у тебя здоровенная кухня! Сейчас так модно, это называется "евроремонт"! — Слышу чей-то раздражающе веселый голос. Совершенно незнакомый мне. — Давай ты не будешь ничего ломать в моей квартире без моего согласия, — по-доброму смеется Саша. Его голос узнаю из тысячи. Разве что я давно не видел его таким счастливым. — Я — ничего ломать и не собирался. Вот еще, руки марать... А ты подумай. Классно получится, — отвечает веселый голос, и мне жутко интересно посмотреть на этого человека.       Не считаясь ни с какими приличиями, вламываюсь в кухню и тут же, не найдя этих двоих за столом, прохожу в следующую комнату, где у бабки было что-то типа кабинета с письменным столом и книжными шкафами и которая долго стояла заброшенной. Тут всегда было невероятное количество пыли, а теперь Саша зачем-то прибрался, еще и гостя сюда притащил. И этот гость теперь сидит, лыбится своими белыми зубами. В глаза сразу бросилась золотая цепь в треугольном вырезе свитера - черного, новенького, с иголочки, и я готов поклясться, что его вещи стоят больше, чем вся моя дрянная жизнь. Барыга. Или кто-то из бандитской среды. Я так и замер, пялясь на него. Прямо в сощуренные зеленые глаза, которыми он нагло впился в меня, а я слишком напуган, чтобы отвернуться и сделать вид, что его нет в комнате. Меня бьет ледяной дрожью. — Проснулся? Коль, знакомься, это Родион — мой старый друг, — преувеличенно весело представляет его Саша, а я только осторожно киваю. — И ничего я не старый! — со смехом вскрикивает Родион, поднимаясь из-за стола. Небрежным движением откидывает упавшие на лоб темные волосы. Красивый, сука. — Плохо тебе, пацан? — усмехается злобно, но протягивает руку, чтобы поздороваться, как с равным.       Я на мгновение теряюсь, снова торможу, не зная, как на такое отвечать. От бандитов вот эта натянутая доброта (а ко мне другой и быть не может, я же конченый человек) не значит ничего хорошего. Но этого представили мне вроде как друга, поэтому я протягиваю ему свою ледяную, мокрую от пота руку, отмечая его жесткую хватку. И кольцо, такое же золотое, как цепь, на безымянном пальце. Ну хоть не пидор — и на том спасибо. Я могу быть спокоен, что Саша с этим своим типа другом хотя бы не спал. Хотя вопрос, что мента может связывать с откровенным бандосом, все же остается, и я смотрю недоверчиво исподлобья. Так бы и продолжил молчать, прикинувшись черной тучей, если бы не ебучий кашель, который и не думал меня отпускать. Сиплый, собравшийся жгучим комом в груди — у меня никак не получается его выкашлять. — Звучит как бронхит, — хмыкает Родион, оборачиваясь к Саше, пока я тщетно пытаюсь прокашляться. — Тебе надо в больницу, пацан. И чем скорее, тем лучше, - уговаривает, пока я возмущенно мотаю головой сквозь кашель, который все не отпускает. — Да брось, тебя же ломает уже... — Вот именно... что меня... ломает... — выкашливаю каждое слово. — Родь, можно я... — не выдерживает и вмешивается Саша, и я тут же корчу молящую рожицу, лишь бы он поддержал меня. Никаких больниц, вот еще. — Послушай сюда, мелкий, — не унимается Родион, снова обращаясь ко мне, даже не обернувшись на Сашу. — Тебя ломает, и тебе надо прокапаться. Резко слезать нельзя, это опасно — ты это и без меня знаешь. В больнице умеют снимать: осторожно, постепенно снижая дозу. После этого и толерантность снизится — прежний кайф вернется, можно будет потом сегодняшнюю твою дозу пополам делить, — искушает, соблазняет, как мой первый диллер когда-то первым уколом. И я поддаюсь. Почти. — Родя! — вскипает Саша и вскакивает, быстрым шагом оказываясь около нас. — Хер ли ты делаешь?! — Помолчи, не лезь, он почти согласился, — чертыхается на него Родион, снова оборачиваясь ко мне. Снова впивается в меня своим цепким взглядом зеленых глаз. — И кашель твой — это совсем не просто кашель, понимаешь же? Без медиков ты помрешь, и очень быстро. Поэтому либо обычная больница, ломка и пиздец, либо рехаб с понимающими наркологами и медленным снижением дозы. Посидишь на метадоне за счет заведения, вылечишь воспаление легких и выпишешься — тебя насильно никто там держать не будет, — почти обещает мне, и я еще сомневаюсь, но киваю. Слишком складно стелет. — Да, у Родиона есть машина, я позвал его, чтоб он помог отвезти тебя... — бубнит Саша себе под нос, опустив взгляд в пол. Жалкий, всем видом своим извиняется — знает, как я отношусь к больницам, и ждет скандал. — Ну вообще-то еще сейф поставить, — фыркает Родион, кивая в угол, где я только сейчас замечаю новый железный сейф с круглым кодовым замком. Прям как в фильмах. — В смысле?... — только и успеваю выдавить из себя, когда до меня наконец доходит весь ужас моего положения.       Сейф для ценностей, для хранения денег, и понятно от кого он собирается их прятать — от меня. Бабки больше нет, можно не притворяться хорошим. Можно запереть все на замки и лишить меня последней надежды. Даже мелочь у него из кармана теперь не потаскаешь, и как мне быть? Опять трахаться за дозу?! Я не замечаю, как мои глаза сами по себе наполняются слезами, а когда все тот же улыбчивый Родион трогает меня за плечо с вопросом, что не так, меня буквально прорывает. Я ору. Сначала раздается только нечеловеческий вопль, а затем я выдаю и нечто более содержательное о том, да как он мог — вперемешку с матами. Честно, едва ли понимаю, что я несу, и едва ли фильтрую базар. Меня разрывает от несправедливости, но больше всего — от страха.       Я не хочу больше ползать у барыг в ногах и унижаться. Я не хочу больше быть чьей-то подстилкой или связываться с кем-то вроде Паши ради дряни, которая и удовольствия никакого мне больше не дает — только гарантию не ломаться еще сутки, заглушить мысли в голове и поспать. Кажется, я говорю это вслух. По крайней мере логичные аргументы Родиона о том, что лучшим выходом будет рехаб, отлично вторят моим мыслям. Да только отлетают от меня, как горох, — я не хочу слушать, меня переполняют эмоции. Подбегаю к сейфу и силюсь оторвать его от стены — без толку. Эти сволочи прикрутили железку намертво, так что и всего моего веса, всех сил не хватает, чтобы сдвинуть ее хотя бы на миллиметр. Саша умоляет меня успокоиться. Я отвечаю, чтобы он шел нахер со своей заботой. — Вяжем? — спрашивает Родион, насилу перекрикивая меня, и я, опешив, затыкаюсь всего на секунду, чтобы, увидев равнодушный кивок Саши куда-то в сторону, разразиться новой тирадой о том, что меня убивают и на части режут — пусть хотя бы соседи сбегутся. — Тихо, себе же хуже делаешь, — шипит мне на ухо Родион, когда они оба, не церемонясь, в четыре руки повалили меня на пол и стали плести кокон из веревок. — Милиция! Похищают! Бандиты! — верещу, спеленатый по рукам и ногам, понимая, что это мой последний шанс выбраться. — Кляп? — равнодушно уточняет Родион, уже поднеся кусок веревки к моему рту. Я отплевываюсь от него, как только могу. — Не надо. Успокоится, — все же сжаливается надо мной Саша. Молча смотрит с укоризной, видимо, призывая меня к спокойствию, да только хер ему, а не возможность упаковать меня без лишних нервов. — Ну, как знаешь, — фыркает Родион, отходя от меня. — А если соседи и вправду ментов вызовут? — продолжает говорить с Сашей, не обращая никакого внимания на мои крики. Я для них обоих как радиопомехи. — Да я и сам мент, хер ли мне, — хмыкает Саша, взваливая меня на плечо.       Я, конечно, пытаюсь изогнуться и дать ему под дых коленями, но я реально в веревках словно гусеница, даже ноги не согнуть. Сволочи. Оба. Сволочи и предатели. Сговорились, спелись у меня за спиной, еще и притворялись хорошими. Ору это, окончательно срывая себе связки. А этим хоть бы что: так же равнодушно бросают меня на заднее сиденье. Саша задерживается только для того, чтобы попытаться пристегнуть меня, но я не даю ему сделать этого, со всей силы впиваясь зубами в руку. Честно, слышать, как он вопит, тряся покалеченной рукой, и сыпет ругательствами, — приятно. Пусть не считает, что он какой-то правильный, что он лучше. Пусть отстанет от меня уже наконец со своей заботой херовой. — А я говорил, что надо кляп, — смеется Родион, когда Саша садится вперед, отчаявшись достучаться до моей совести. — А в рехабе тоже кляп? Я и связывать его не хотел: что толку, если он согласие на госпитализацию не подпишет? — стонет Саша, и я замолкаю теперь, чтобы послушать. Действительно интересно — а как? Мне восемнадцать (если уже не девятнадцать, кто б знал, сколько я куковал у Паши), меня нельзя заставить лечь в больницу — уже проходили. — Там добрые люди... скажем так... — мнется Родион, аккуратно выруливая со двора, — ...умеют уговаривать. Даже меня (ты представляешь?!), меня (!) развели на подпись, а дальше по контракту оказалось, что я сам попросил закрыть себя в этой богадельне без средств связи, а мой папаша из благородных чувств выделил мне денег на это. И все, — ругается, а мне скорее кажется, что ноет. Как побитая сучка на папу жалуется — а он у него хотя бы есть. Еще и богач. Мне бы его проблемы. — Ну ты тогда и правда из берегов вышел... — тихо одергивает его Саша, совсем как меня иногда. Ненавязчиво, лишь бы не спровоцировать взрыв. — Ой, бля, да MDMAшка в клубе не считается! — бросает Родион сквозь зубы, и я невольно киваю, соглашаясь с ним. Я считаю, что это и не наркотик вовсе, так, побаловаться, мультики посмотреть, улыбку поймать — рядом с героином вообще пшик. Уж точно не в рехаб из-за этого ложиться. — Он мне этим откровенно мстил. За то, что я никудышный сын. Позорю фамилию, — снова злится и снова выглядит жалко, и я сразу теряю интерес к их диалогу.       Саша потом затягивает скучную головомойку по поводу того, что наркотики — это всегда наркотики, не бывает среди них безопасных, а Родион резонно замечает, что алкоголь — куда более страшный яд, а Саша им не брезгует. Я даже грешным делом думаю, что он, в целом, адекватный парень, только нытик. И богач. Только сейчас замечаю, как сильно в салоне пахнет новой кожей — от этого запаха аж тошнит. И везут меня далеко не в жигулях, импортная какая-то машина, дорогая, как пиздец. Золотая цепь, золотое кольцо, модная одежда — не бандит, так мажор... Я бы чуть дольше подумал о том, что его связывает с Сашей, если бы не по новой накатившие тошнота и озноб.       Я немного отвлекся на скандал, но теперь, оставленный в покое, заново прочувствовал всю гамму симптомов ломки. Трясучка, боль и дурнота. Еще и слизь где-то глубоко в глотке, от которой я толком и откашляться не могу из-за стянувших меня веревок. И она же не дает мне толком кричать, я могу лишь глухо стонать, завалившись на бок. Это невыносимо. Кажется, все тело затекло от чертовых веревок, хочется подвигаться. Может, этим получится хоть немного облегчить боль... Решаю, что надо во что бы то ни стало развязываться. Пытаюсь шевелиться в веревках, осторожно, по миллиметру расшатывая узлы. Вроде получается, но медленно, у меня едва хватает терпения на то, чтобы сосредоточиться и не психовать. Дышать сквозь стиснутые зубы и осторожно, не привлекая к себе внимания, вынуть из пут сначала левую руку, а затем с помощью нее снять и остальные узлы. — Если он заблюет мне машину, ты оплатишь химчистку, — фыркает Родион, отреагировав на мой скулеж, который я для правдоподобности не прекращал ни на минуту. — Да куда уж я денусь, — хмыкает Саша, даже не посмотрев на меня. Ну и похер, ему же хуже.       Как сбежать из несущейся по трассе машины? Мысли скачут от одной к другой, будто мухи: начиная с идеи, что можно выхватить руль у Родиона, словно бы мы в боевике, и до... Не успеваю толком осмыслить новую идею. Я понимаю, что это мой последний шанс, единственный перед тем, как меня навсегда закроют в больнице. Я не позволю. Лучше быстрая смерть, чем бесконечная агония от ломки. Я не боюсь. Не боюсь... Повторяю это про себя, пока подползаю к двери и нащупываю ручку. Жду, когда машина наберет скорость. Я собираюсь фактически броситься под колеса — хорошо бы после этого мои мозги не разлетелись по трассе. Или, по крайней мере, пусть я попаду под какую-нибудь фуру, чтобы все произошло быстро и с гарантией. А на той стороне они меня уже не достанут.       Делаю резкий вдох и на выдохе рву на себя ручку. Под звучное "Блять!" хором от них обоих выпрыгиваю на дорогу. Меня мгновенно сбивает с ног и закладывает уши, и дальше, я не слышу уже ничего, кроме визга тормозов. Гораздо ярче для меня звучит боль: катясь по ледяному асфальту, я сильно сдираю себе локти и руки, еле успеваю прикрыть голову. Ору, не в силах терпеть это адское жжение, но даже сквозь свой крик слышу грохот. Вот черт. Хотел самоубиться, а вместо этого подставил каких-то бедолаг... Саша! Кажется, этот возглас тоже вслух, и я теперь, едва затормозив, подрываюсь так резко, что кружится голова. Или я все же стукнулся затылком?... О себе думать не успеваю, все мое внимание занято машиной, которая, слава Богу, влетела только в металлическое ограждение, а не на встречку.       Темно-синий блестящий капот сильно смят, но водитель и пассажир живы и даже, кажется, почти невредимы. Родион страшно матерится, выбираясь наружу, - я таких трехэтажных выражений до этого даже не слышал. Спешу от греха подальше сбежать на другую сторону превратившейся в груду металлолома машины — прекрасно понимаю, что именно из-за меня Родион не справился с управлением и сейчас может если не убить меня, то сильно покалечить уж точно. Прижимаюсь к только что выбравшемуся на холод Саше как к защитнику. Он тоже совсем не думает о себе, в первую очередь ощупывает меня, не обращая внимания на то, что у самого лицо в крови. Стоим, как два идиота, посреди завывающей трассы, проверяя, насколько страшны повреждения друг друга. — Новая, сука, тачка, даже неделю не поездил, пиздец! — причитает Родион, судорожно вынимая из кармана телефон и начиная кому-то звонить. — Я тебе все верну... — с отчаянием стонет Саша и смотрит на меня как на врага народа. — Что я-то?! Что?! Не... — завожусь мгновенно, отреагировав уже на это немое осуждение. Вот пусть не выставляют меня виноватым, я был вынужден... — Так, заткнулись оба! — рявкает Родион и тут же, как по щелчку, переключается на виновато-умоляющую интонацию к собеседнику в трубке. А гонора-то сколько было.