Единственный

20 сентября 2009 г. Дно       Сложно понять, что такое дно. Тот, кто посмотрел бы на мою жизнь со стороны, сказал бы, что мое дно было тогда, когда я жил в коммуналке и не занимался ничем, кроме употребления. Сейчас я думаю, что это была депрессия, которая началась еще со смерти матери и усугубилась от того, что Саши не было рядом. Я не могу его ни в чем винить, но мне тогда действительно было тяжело, и единственным, что приносило хоть какое-то удовольствие и позволяло терпеть эту гадкую жизнь, стали наркотики. Я был слаб тогда, мне тогда было всего пятнадцать… (хотя и после совершеннолетия едва ли что-то поменялось, не стоит оправдывать себя, это был мой осознанный выбор). Но тогда мне было плохо, и не оставалось ничего, кроме как планомерно закалываться и лежать то в приходе, то в отходах.       Я практически ничего не ел, толком не мылся, не убирался, мое жилище планомерно заростало грязью, в то время как мне было лень иной раз даже подняться с кровати. Во мне была такая тотальная пустота, и единственное, что заставляло меня хоть как-то функционировать — необходимость найти деньги, чтоб купить себе очередную дозу, которая поможет мне дотянуть до следующей. Честно сказать, героин — очень херовый антидепрессант, и помогает совсем ненадолго. Но я не знал тогда вообще такого слова, как «депрессия», психиатр, думал я, это тот, кто привязывает буйных шизофреников к кровати, а психолог — это было для меня понятие и вовсе недоступное. Я даже думаю, что тогда, в конце 90х, и не было этих психологов в принципе в России.       Но это все лирика. Выглядел я со стороны тогда действительно страшно, но я не считаю это дном моей зависимости. Мне тогда было вполне комфортно жить так, другого будто было и не нужно. Саша изредка приезжал, давал денег, еды и следил за тем, чтоб я сохранял какой-никакой человеческий вид. И из-за того, что он жил в Москве и бывал у меня не так часто, мое влияние на него было не столь велико, чтобы тащить его за собой в эту яму саморазрушения. Это потом, когда он решил героически забрать меня из этой дыры, все пошло по пизде.       Я обещал ему тогда, что брошу, но в итоге укололся прямо в тамбуре электрички, которая везла меня в столицу. А затем в первый же вечер в Москве я оказался в каком-то притоне на китайке. Но это не дно, так, бытовые мелочи. Просто пример того, каким на тот момент я был жалким, лживым человеком, и как слепо любил меня Саша, позволяя все это. У него, с его безумной слепой любовью ко мне, даже такому животному, не было никаких шансов справиться со мной. Он был слишком мягким. А я этим пользовался.       Я не уважал тогда никого. В первую очередь, себя, а на всех остальных мне было тем более начхать. Казалось, что все вокруг последние сволочи и понятия не имеют, как мне тяжело. Еще и бабка эта дементная, за которой ухаживал Саша, чтобы она позволяла жить в ее квартире. Своим безумием она слишком напоминала мне мать, и в итоге вместо сострадания или банального равнодушия я то и дело срывался на нее, доводя и себя, и ее до истерик. Воровал у нее деньги, чтоб торчать на них, выносил из дома вещи, а когда она пыталась мне перечить, кричал на нее… ладно, я не буду никого обманывать и смягчать краски. Я ее бил, и мне тогда было совсем не стыдно.       Я тогда думал, что старая карга сама довела, пусть не лезет под руку и вообще поскорее бы она сдохла, как моя мамаша. Всю ту ненависть, которую я не мог вылить на мать тогда, потому что был еще ребенком и чуть не боготворил ее, я срывал на Игнатье Филипповне, и в конце концов ее это добило. Инфаркт — не удивительно в ее-то возрасте, все списали на естественные причины, но только я помню, из-за чего ей стало плохо. Из-за очередной моей выходки. Я едва ли скрывал радость, когда она умерла, в то время как для Саши это стало ударом. Я считаю, что вот это — то самое дно, за которое мне будет стыдно всю жизнь. Какое-то тотальное моральное разложение.       Саше я тоже устраивал концерты. Он вечно был на работе, того требовала служба, но когда он все же получал выходной, он оказывался в аду на земле. Я употреблял, он всеми силами пытался заставить меня слезть, тогда я хватался за ножи и угрожал суицидом, он извинялся, и все было по кругу. Он пил. Я доводил его вечными скандалами по поводу денег… на самом деле не только денег, я сейчас понимаю, что со мной хотели просто по-человечески поговорить, но я любую констатацию своего неадекватного поведения воспринимал как оскорбление и пытался защищаться, обвиняя любимого во всех смертных грехах. В конце концов ему стало проще игнорировать мои выкрутасы, уходя в свою зависимость — алкоголь. А я терпеть не мог это пойло, это был вечный мой триггер из-за матери, и в итоге я стал его клевать еще и за выпивку.       Тогда мы просто физически не могли находиться в одном помещении, чтобы не поскандалить со взаимными упреками и дракой. Он был сильнее меня, и я не упускал возможности стыдить его за побои, а затем и жалеть себя, такого обиженного. И снова колоться. И пытаться покончить с собой, лишь бы Саша обратил на меня внимание и       Ник вздрогнул, откладывая ручку. Никогда еще писать шаги не было настолько тяжело. Эта исповедь, попытка написать автобиографию, не упустив ни единого своего прегрешения — настоящее моральное насилие. Да, это нужно, это в итоге поможет и бла-бла, но сейчас он чувствовал себя настолько паршиво, что продолжать изливать душу на бумагу просто не мог. Может, это недостаточно подробно, и Ваня снова будет ругаться за лень, но заново в этом всем ковыряться, в подробностях разбирать, каяться — унижение. Да, это неуместная гордыня, но Ник чувствовал себя униженным и ничего не мог с собой поделать.       На улице рассвет, ранней осенью он очень красивый, алыми красками по фиолетовому небу — Ник даже невольно залюбовался, но тут же поморщился, поняв, что просидел над заданием всю ночь. А ведь завтра… то есть уже сегодня у них с Александром годовщина — год как Ник вернулся из рехаба. Год чистый. По сути, больше года, но в подсчете достижений Ник предпочитал не льстить себе. Он едва помнил, когда употребил в последний раз, дни в заключении слились для него в сплошной ад, и ковыряться ещё и в них он точно не сможет. Он знал, что Ваня рано или поздно потребует вспомнить еще и про это, но пока Ник предпочитал отгородиться от своего прошлого. Почему нельзя просто начать с чистого листа, зачем в очередной раз копаться в этой грязи? Каждый раз думать об этом — как нож в сердце. И тягу только усиливает. Как и ненависть к себе. Как и суицидальные мысли.       Некоторые поступки можно исправить, но многое, пугающе многое не загладить ничем, остается только принять — и это самое сложное. Принять реальность, от которой Ник всю свою жизнь так отчаянно убегал, проанализировать и сделать выводы. Желательно не о том, что такое конченное ничтожество недостойно жизни… Ник все больше думал, что ему не подходит этот шаг, у него и так отлично получается оставаться в трезвости, хватит с него изнурительной работы над собой, хватит бессонных ночей и пилежа от спонсора о том, что в терапии Ника давно нет прогресса из-за упрямства и лени. Позвонить бы ему сейчас и высказать все, да только шесть утра — слишком жестоко, он такой шутки не оценит.       Нику зверски хотелось есть. Или спать. Или разорвать в клочки исписанную корявым прыгающим почерком тетрадь. Выпасть из ситуации и не чувствовать, забыться и не жить жизнь, где с одной стороны давит Ваня, с другой — Александр, а ещё с третьей — демон зависимости. Ник устал и не хотел примерно ничего, кроме избавления от боли. Лезть в свое прошлое, вспоминать все по фактам в мельчайших деталях — это расковыривание старых ран. Это должно бы работать на его мотивацию, но на деле разбивает самооценку в хлам, надламывает волю, заставляет понять, кто он есть на самом деле. Скотина. Истерика поднималась кипучей волной от сердца к горлу, это невозможно терпеть. И это тоже отголоски зависимости. 20 21 сентября 2009 Безумие       Наверное, самое страшное в зависимости то, что она делает безумным, одержимым одной лишь идеей получить вещество, и рядом с этим влечением все перестает быть важным. Больше всего на свете в тот период я боялся ломки. И многие мои безумные поступки я совершал, опасаясь оказаться без веществ. И я сейчас говорю не про ежедневные унижения, ложь, воровство и даже не про секс за дозу — это так, мелочи жизни. Самое безумное, то, за что мне всю жизнь будет стыдно — это когда я выпрыгнул из машины на ходу, лишь бы меня не отвезли в рехаб. Я тогда вообще не думал о последствиях, поддался импульсу и чуть не подставил ехавших со мной людей. Я каждый день благодарю Бога за то, что в тот день все остались живы и пострадала только машина. Чудо просто, что я тоже не угодил под колеса. А должен был. Очень много раз я должен был уже умереть…       Сейчас написал это и вспомнил случай еще более горький. Я даже не знаю, как вообще признаваться в этом. Я, честно, всеми силами пытался забыть об этом, как будто это глюки и вовсе не со мной. Что это был не я. И я очень не хочу обратно в тюрьму, если вдруг эта херня всплывет… и я слишком много матерюсь, надо бы взять себя в руки…       Ладно, наплевать, я напишу про это. Потому что тот случай доказывает, что под веществами я становлюсь не собой. И что ужасные поступки я совершал не только во время ломок, но и под кайфом тоже. И что наркотики в любом случае погружают человека в безумие, сидеть на системе — это все равно что приобретать себе симптомы психических расстройств за деньги. А я очень хочу впредь быть и оставаться нормальным и не делать больше ничего подобного.       Я убил человека. Точнее, я не знаю наверняка, но скорее всего он мертв. У него не было возможности остаться живым. Я был под стимуляторами и забил его до смерти… Ох, если я начну в подробностях описывать мои отношения с тем парнем, это будет отдельная «Война и мир»… В общем, на самом своем дне, когда я вынес из дома все, что было не приколочено, мне «повезло» встретить химика, который угостил меня дозой за так, а затем предложил ставить на мне опыты, как на кролике каком-то. Я посчитал хорошей идеей согласиться на это и жил у него дома довольно долго. Буквально полгода из моей жизни просто выпало, я находился в перманентном наркотическом трипе. И мне ведь это даже не особо нравилось, не все его эксперименты, скажем так, были удачными…       В общем, в один из дней он вколол мне стимуляторы, меня накрыло, я почувствовал дикий страх, пытался куда-то убежать, он пытался удержать меня, я вырывался, избил его. Сильно. Я буквально не мог остановиться бить его, я себя не контролировал. Я бил лежащего без сознания человека. И я даже не проверил, как он, так и не смог прийти в себя, просто сбежал. А потом его лаборатория взорвалась, и вместе с ним на тот свет отправилось еще с десяток людей. Отчасти тоже по моей вине. Я за всю свою жизнь не отмою этот грех. И снова Бог, по каким-то своим причинам, решил оставить меня в живых.       И мне не хочется превращать этот шаг в бесконечное самооправдание. Что, мол, наркотики делают меня безумным, что это все не я, а вещества и т.п. Мне кажется, что я сам по себе всегда был неадекватным. Чего только стоят мои истерики Саше. Шантаж суицидами. Катался по полу, выпрашивая у дилера дозу в долг, я ведь тоже по трезвости. Мне кажется, я в целом всегда плохо контролировал свои эмоции, шел на поводу у них, и вот чем это заканчивалось. Как будто героин я использовал как средство от безумия, чтобы глушить эмоции, а в итоге он только сильнее расшатывал мою психику. Работа с психологом помогла мне приобрести кое-какие навыки самоконтроля, но мне все равно приходится пить таблетки, чтобы держать себя в узде. И подчиняться Саше — он главная и единственная опора в моей жизни. Без этих опор я никто, будто и не человек вовсе, тупо животное.       Ник снова отложил ручку. Слишком усилились суицидальные мысли. Вряд ли Ваня задумывал это задание для того, чтобы Ник через каждые две строчки писал о том, какое он ничтожество и заслуживает только смерти. «Глубоко и бесстрашно оценить свою жизнь с нравственной точки зрения» — само название этого шага звучит для Ника как насмешка. Нравственность его тогда не волновала ничуть, он жил одними инстинктами. И так велик соблазн отделить себя от этого кошмара, сказать, что дело только в наркотиках и нужно лишь отказаться от употребления, чтобы сразу все наладилось. Усмехнувшись про себя, Ник добавил на лист и эту ценную мысль.       Вновь поднялся страх не справиться, раскрыть про себя что-то такое, о чем и вспоминать не хочется, не то что «анализировать». Наверное, Ник поэтому так долго откладывал этот шаг. Признать себя неуправляемым, передать контроль, принять решение двигаться дальше в трезвости — об этом всем Ник не раз думал еще в тюрьме и кое-как смирился. Решил, что отныне станет другим человеком, чего бы ему это ни стоило, ради Саши, чтобы быть с ним и больше не причинять боли. Он пытался отказаться от чувства вины, смотреть только вперед, сосредоточившись только на том, чтобы день за днем быть чистым. А тут ему говорят копаться в своем грязном белье, заново сшивая с собой то прошлое, от которого он решил отказаться и больше никогда не вспоминать.       Погружаться в это слишком предсказуемо больно. Но еще больнее слушать от Вани, что Ник без продолжения лечения в трезвости не продержится, и если застопорился после столь стремительного прогресса, значит, обязательно последует срыв. Что у него недостаточно мотивации на то, чтобы бороться. Как будто выздороветь можно только через причинение себе самому моральной боли. Через расковыривание ран, которые, казалось, вот только затянулись. Тяга только разгоняется от этого. Ник быстро и шумно выдохнул через нос, пытаясь успокоить поднимающуюся панику. Он сможет, на одной силе воли вывезет. Он докажет, что не тряпка и это задание ему по силам. И если Ване так нужно, он напишет про все свои грехи. 21 сентября 2009. Потери       Первое, что приходит в голову — это мама, ее смерть. Но ее я потерял еще до наркотиков, поэтому это не подходит для задания. Хотя тут тоже есть, за что себя поругать, я ведь до сих пор не могу примириться с ней. Она относилась ко мне ужасно: она пила, била меня, помыкала как вздумается — я ненавижу ее за это. Ужасно ненавидеть единственного родного человека, которого даже нет в живых. Говорят же, что о покойниках либо хорошо, либо ничего. И я долгое время старался просто о ней не вспоминать лишний раз. Героин отлично помогал глушить мысли. И душевную боль. Забавно, что самое мощное обезболивающее из существующих я использовал фактически по прямому назначению… Но я знаю, что если употреблю снова, это билет в один конец. Надо учиться справляться без этого.       Но я не знаю, как справиться. Не знаю, как отгоревать свою потерю. Вообще возможно перестать испытывать боль от того, что я на этом свете один? Что мама, единственная, должна была меня любить, и та была больна и не могла этого делать в полной мере. Что любила водку больше, чем меня. И ушла рано. А я, сволочь, на ее могиле был, дай Бог, пару раз. И, честно, не хочу. Я ее ненавижу. И фамилию даже менять собрался, совсем концы порвать. Саша разрешил, мы сделаем это сегодня, но, с нравственной точки зрения, я не уверен, что это правильно. Как будто я хочу вычеркнуть ее из своей жизни… Да кого я обманываю, никакое не «как будто», я в прямом смысле не хочу иметь с ней ничего общего. Даже имя.       Я бы должен ее простить, но не могу. Она, бедная, там в гробу, наверное, вертится — столько раз я ее проклинал. И испытал облегчение, когда ее не стало, практически как с Игнатьей Филипповной. Да они один в один для меня похожи, у обеих деменция: я сейчас понимаю, что у бабки она была в силу возраста, а у моей матери — алкогольная. И да, она больной человек, да, жизнь ее была не сахар, но… не могу. Я не способен простить. Иногда мне кажется, что я в принципе не способен на сострадание.       Жалеть себя неправильно, я и моя зависимость причинили гораздо больше вреда окружающим. И оправданий себе искать не надо. Но вот заключу я, что я безнравственный человек, как ни посмотри, и дальше что? Деньги верну, а силы и время, потраченные на меня? А парню, которого я забил до смерти, я как возмещу ущерб? Я ведь даже имени его не помню… Убил его и даже не помню, блять, имени…       И у матери, так или иначе, просить прощения придется — а я уже заранее этого не хочу. Я даже гореть в аду за это готов, после смерти мне все равно туда и дорога, откосить не получится. Не получится прожить жизнь как скотина, а затем быстренько отмыться. Ну не работает это.       Ник вывел трясущейся рукой это горькое «не работает», еще раз внимательно все перечитал, исправил пару очевидных ошибок — хотя бы уроки правописания он усвоил со школы. В смысл старался особо не вчитываться, чтобы с концами не утонуть в горечи. Очень хотелось разрыдаться, Ник одним чудом держался: переключил внимание на шуршащую бумагу под пальцами, нервно потеребил ошейник, возвращая себя к реальности. Можно было выпить транквилизатор — его врач прописал как раз на случай сильных потрясений — но для Ника психоактивные препараты были все равно что наркотик, никакой разницы. Какой смысл слезать с инъекций, чтобы пересесть на колеса? Обида на весь мир застилала разум кровавым туманом. — Милый, ты проснулся уже, что ли? — крикнул Александр из коридора. — Да, Хозяин! — быстро откликнулся Ник, мгновенно забывая о своих проблемах. Захлопнул тетрадь для терапевтических заметок и пулей подорвался с места, чтобы спрятать ее в кухонный шкафчик между специями — все равно Александр в них не заглядывает. — В рань такую… — с сожалением протянул Александр, все так же не появляясь в кухне. Его голос утонул в шуме включенной воды.       Ник хмыкнул про себя и ничего не ответил. Кажется, не судьба ему сегодня поспать, ну и черт бы с ним. В голове тут же всплыл образ Вани, который говорил, что усталость и недосып — лучшие друзья зависимости, что на борьбу с тягой нужны силы… Ник поморщился, уже сейчас, хотя тяжелый день только начался, почувствовав давление зависимости. Навязчивые образы и томление в теле, так похожее на приближающуюся ломку. И стоило только произнести про себя одно это страшное слово «ломка», как тут же, как по заказу, воображение подкинуло ему воспоминание об употреблении, да настолько яркое, что Ник поперхнулся воздухом да так и замер с пачкой своих обычных утренних лекарств в руках.       Чертыхнувшись, он отбросил бело-синюю упаковку обратно в шкаф. Одно это слово «аптека» вызывало привкус гнили на языке. Подделкой рецептов он в свое время тоже не гнушался, и те же транквилизаторы глотал, как конфеты. Те же, что сейчас ему выписали типа для спокойствия. Для поганого химического спокойствия, от которого он вроде как отказался по вполне рациональным причинам. А теперь, получается, возвращается к нему же? Вот уж нет, больше он себе этого не позволит. Если нужно, переломается. Так мило, что его врач называет это синдромом отмены — звучит сладко по-научному, а не как слэнг из подворотни. Не как-то, чего может бояться наркоман. — Где мой завтрак? — стал ворчать Александр, зайдя в кухню и обнаружив пустой стол. — Сейчас будет… — Ник нервно проглотил слюну и кинулся к холодильнику. Этот день и без того начался очень плохо, не хватало ещё портить его наказанием. — Ты таблетки выпил? — Александр будто мысли его прочитал. — Да… — протянул он неуверенно. — Врешь, — заключил Александр без малейших сомнений. Нику ничего не осталось, кроме как кивнуть — если уйти в отрицание, с Хозяина станется пересчитать таблетки. — Ну какого хера?! Почему я должен за этим следить, блядь? — Саша матерился, что позволял себе крайне редко. А это был очень и очень плохой знак. — Не должен. Простите, пожалуйста… — Ника всего перекрутило внутри от страха. Стиснув зубы, он отошёл обратно к шкафчику, где лежали таблетки. — Я хочу спать с тобой без презерватива, — огорошил Саша, когда Ник уж схватился за ручку — так и замер, непонимающе хлопая глазами. — Это возможно, если ты возьмёшься за ум и перестанешь забивать на таблетки, — объяснил он тоном, не терпящим возражений. — Слишком опасно. Я не прощу себе, если заражу тебя… Вас, — все же попробовал Ник. В горле собрался тугой ком, который вот-вот был готов пролиться со слезами — Ник сам от себя не ожидал такой яркой реакции. — В этом и смысл. Может, хотя бы страх заразить меня привьет тебе ответственность за свое здоровье. Тебе уже один раз меняли терапию из-за того, что ты забивал на таблетки и они перестали помогать — ещё раз надо?! — Александр поднял голос скорее для отстрастки, внешне оставаясь вполне спокойным. — Через три месяца я трахну тебя без презерватива. И это не обсуждается, — на контрасте безэмоционально отчеканил он. — Как скажете, — только и осталось сказать Нику.       Его уже едва не колотило от несправедливости, но Александр ясно сказал «не обсуждается», что-то вякать против которого однозначно привело бы к наказанию. Благоразумия пока хватало Нику, чтобы откровенно не нарываться, а значит, он послушно отсчитал все таблетки от злополучного ВИЧа. Но решил, что обойдётся сегодня без транка: хоть в чем-то не послушаться казалось важнее какого-то там здравого смысла. Конечно, можно было не маяться ерундой, сказать «красный» и сесть за стол переговоров, попробовать убедить Александра, что секс без защиты — это чистое безумие. Да только Ник заранее понимал, что ничего у него не получится, поэтому молчал. Молчал и тихо кипел, разогревая сковороду и разбивая в неё пару яиц — дёшево и сердито. А что-то более изысканное Александр все равно не оценит. — Не обижайся на меня, пожалуйста, у нас сегодня годовщина, зачем портить такой хороший день?       Слова Александра прозвучали вполне миролюбиво, но у Ника брови едва не на середину лба вылезли от такой наглости. Может, Верхний имел в виду нечто другое, но Ник понял это как «Твои эмоции лишние и только все портят» — донельзя пренебрежительно. Он еле заставил себя выдохнуть медленно и глубоко вместо того, чтобы взорваться тут же. Буря внутри него с каждой минутой закипала все сильнее, этот пар невозможно было долго удерживать под крышкой без последствий. — Мы хотели обсудить новый контракт, — поспешил сменить тему он, выставляя две тарелки на стол.       Александр поморщился и без энтузиазма взялся за еду. «Да подавись», — съязвил про себя Ник. Все остальные мысли в его голове звучали ещё более нецензурно, но смысл у них был один: «Сам и пальцем не пошевелил, ещё и рожи корчит». Каждый жест и взгляд своего мужчины он по обыкновению принимал на свой счёт и от этого только больше раздражался. — У тебя какие-то существенные коррективы? — Александр будто отмахивался от него, как от надоедливой мухи. «Будто все остальные раньше были не существенными», — фыркнул Ник про себя, но внешне постарался ничем не выдать свое недовольство. — Все то же самое. Плюс я хочу свободы. Закрепить официально, — отчеканил он, может, излишне сухо. Все же злость давала о себе знать. — Как мы можем закрепить официально то, до чего ещё не дошли? — резонно заметил Александр, едва ли жуя, проглатывая последний кусок яичницы. — Вообще-то я планировал сделать это в более торжественной обстановке, но все опять наперекосяк… «…из-за тебя», — с сожалением добавил про себя Ник то, чего Александр, поднимаясь с места и удаляясь в комнату, так и не сказал, но определённо точно имел в виду. Что Ник только все портит — опять! — и ему следует заткнуться и не отсвечивать, лишь бы не ломать его величеству замечательные планы. Те самые планы на жизнь, в которых неуравновешенному наркоману никак не было места. Ненависть к себе сплеталась в Нике во все более тугой жёсткий клубок, словно гадюка, притаившись под сердцем.       Александр вернулся через минуту с большой черной коробочкой, обитой бархатом. Кашлянул и отвёл взгляд, как бы стесняясь, прежде чем раскрыть её, аккуратно придерживая за дно. Нику открылся вид на тяжеленный железный ошейник, не меньше пяти сантиметров в ширину, с кольцом под поводок. Выглядел аксессуар угрожающе, как кандалы узника средневековой темницы, и вот уж точно не подходил для ежедневной носки. Ник коротко вздохнул и неосознанно схватился за свой нынешний простой собачий ошейник, который за год едва не сросся с кожей. — Это тебе, — сказал то, что и без того было понятно. Уж точно не самому Александру придётся носить это рабское украшение. — Это завуалированное «забудь о своей свободе навсегда»? — фыркнул Ник, все же беря ошейник в руки — он был довольно тяжелым в руках, страшно даже представить, как он ощущается на шее. — Это «выходи за меня» на тематическом языке, — пробурчал Александр себе под нос, потянувшись снять с Ника старый ошейник, чтобы сразу застегнуть на нем новый. Воспользовавшись при этом небольшим ключом, который нашёлся тут же. — А почему не «женись на мне»? — хмыкнул Ник, поведя плечами с непривычки. Ошейник был действительно тяжелым, угрожающе холодил кожу. Нервировал. — Тогда бы это я брал твою фамилию, — не задумавшись, парировал Александр. А Ника кольнуло в самое больное. Он напряжённо сглотнул, отметив, как тяжело это стало делать в новом ошейнике. — Тебе нравится? — спросил он с надеждой, коротко чмокнув Ника в губы. — Он тяжелый… — только и смог промямлить он в ответ.       Обижать любимого не хотелось, но и с радостью принимать в дар эти кандалы было чистым безумием. Это означало окончательно расписаться в своём зависимом положении и никогда не иметь даже надежды на перемены. Все эти игры в командантский час и целыми пятьюстами рублями на карте — потолок свободы, которой отсыпет ему с барского плеча Александр. — Не капризничай, — ответил он просто, ласково погладив Ника по шее. Половина его прикосновения утонула в безразличном металле. — Я вообще могу всегда молчать, — все же не удержался от укола Ник.       Вот так вот просто: «не капризничай» — и хватит его ценного мнения. С ним никто не посоветовался, нужен ли новый ошейник и каким он должен быть. Александру и в голову не пришло спросить, а что сам Ник думает по этому поводу. Единственный раз, чисто номинально, уточнил, нравится ли ему, и тут же осек любое сопротивление одним «не капризничай». Любое мнение нижнего для него было лишь недостойным внимания шумом — а это на пороге новой жизни было для Ника невыносимым. Его снова не слышали, не брали в расчёт. В такие моменты он чувствовал себя безликой функцией в роли идеального нижнего, но никак не собой. Возможно, потому что быть хорошим любящим парнем было не в его сути, на самом деле он был и всегда останется наркоманом, которого нужно постоянно держать в ежовых рукавицах. — Не надо всегда молчать, просто не привередничай. Мне нравится, как ошейник смотрится на тебе. Я надеялся, ты оценишь, — пришло время Александру играть обиженного. — Я оценил, — ответил Ник бесцветно, не став уточнять, в какую именно сторону. Он вдруг четко понял, что его желания сейчас и впредь будут Александру до лампочки, а значит, и заикаться о них нет смысла. *** — Молодой человек, повнимательнее, пожалуйста! Вот тут: ФИО, дата рождения…       Немолодая пышногрудая дама тыкала своим наманикюренным пальцем в бланк, который уже в третий раз пытался заполнить Ник. Первый полетел в урну, из-за ошибки в дате, второй — в собственном имени. Он никак не мог собраться с мыслями и вывести нужные буквы, что-то ему мешало, и это что-то определённо было волнением. В очередной раз начиная все сначала, Ник тихо выругался сквозь зубы, в ответ на что дама в МВДшной форме строго отчитала его и даже напомнила о статье за мат в общественном месте. — Я матом не ругаюсь, я им разговариваю, — фыркнул Ник, припомнив старую присказку ещё с зоны. Это было словно в прошлой жизни. — Судимы? — с брезгливостью догадалась женщина, скривив накрашенные кричащим алым губы. Такая же помада была на Нике когда-то… и такие же крутые светлые кудри… — Погашена, — зло выплюнул он и коротко тряхнул головой, стараясь выкинуть из неё непрошенные воспоминания. — Справка там. — Он кивнул на стопку документов, что принёс с собой для смены имени.       Стоявший рядом Саша вздохнул скучающе и отвернулся, наверняка закатив глаза. Этого Ник уже не видел, но чувствовал исходящее от него нетерпение. Они до этого отстояли часовую очередь в приёмной и теперь дело оставалось за малым (подписать документы и сдать старый паспорт, получив вместо него фиговый листочек с печатью), если бы только Ник сосредоточился на деле и не отвлекался на разговоры. Если бы только у него хватило терпения аккуратно вывести все буквы, нигде не промахнувшись мимо нужной строчки. Ну с третьего раза должно получиться, он же не совсем тупой, в конце-то концов… — Какие люди! Исаков! Санька! — послышался преувеличенно весёлый голос, Ник аж подпрыгнул на месте от неожиданности.       К ним быстрым шагом приближался высокий широкоплечий мужчина все в той же МВДшной форме. Не столько даже по звездочкам на его погонах (по правде говоря, Ник в душе не чаял, какому званию соответствовало какое их расположение), сколько по манере держать себя и зычному голосу, лишь заслышав который паспортистка за столом вытянулась в струнку, Ник признал в нем местного начальника. Тут же втянул голову в плечи по привычке, а затем, очнувшись, поругал себя за старые рефлексы. Вот вроде вышел из колонии, теперь свободный человек, а в душе все такой же — осужденный. — Игорь?! — вскрикнул Саша, тут же сжимая, кажется, своего старого друга в объятиях. Ник напряжённо кашлянул, заставляя себя отвернуться. Ещё не хватало ненароком приревновать Александра к этому типу. — Игорь Иваныч, прошу заметить! — с хохотом поправил тот, хлопнув Сашу по плечу. — Ох-ох, какие мы важные… — рассмеялся Саша в ответ. — Заведуешь отделом миграции? Ну ничего так, жирненько, — хмыкнул он, оглянувшись, как бы оценивая владения этого Игоря Ивановича. — А ты это… Все в наркоторговле? — нашёлся Игорь, коротко щелкнув пальцами. — Побойся Бога, Ковалев! — Александр аж поперхнулся от возмущения. — Ни в какой не наркоторговле, типун тебе на язык, а в ГНК, — поправил он друга слегка самолюбиво. Так и подмывало его показать, что тоже не пальцем делан. — Ага, знаем мы ваш госнаркокартель, — хрюкнул Игорь Иванович. — Ты тут какими судьбами? Все, песок сыпется, паспорт пора менять? — поспешил переменить тему он, пока Александр не бросился на шутку про наркокартель, как бык на красную тряпку. Ник раз сказал при нем такое, за что получил звонкую пощёчину тут же, не размениваясь на прелюдии. Даже сейчас, спустя столько времени, щека будто снова заныла. — Да я так, с родственником за компанию, — слегка замялся Саша, кивая на Ника. Тот поспешил спрятать глаза в проклятом заявлении на замену паспорта. — Что тут у нас? Перемена имени? Пфф… Да не вопрос! Завтра же заберёте готовые документы, — показушно развязно пообещал Игорь, едва не из-под носа забирая у Ника свежезаполненный листок. — Нет-нет, никаких возражений не слушаю, для университетского товарища все будет в лучшем виде, — продолжил хорохориться он, когда Саша из вежливости попытался сказать слово против. — И как мне тебя благодарить? — Сашу эта сцена смущала ничуть не меньше, чем Ника. «Было бы за что», — прокомментировал про себя тот. Ему не сложно подождать новый паспорт неделю, пусть даже месяц — всяко лучше чем быть обязанным этому самодовольному мужику. — Увидеться с тобой хочу, так скажем, в неформальной обстановке. Пропустим с тобой по стаканчику крепкого, расскажешь мне, как сам, как жизнь — на том и сочтемся, — с хищной улыбкой предложил Игорь. Соблазнял Сашу тем, что для него с парой месяцев трезвости было совершенным табу. — Да не вопрос. Продиктуй свой номер, уж сто раз все поменялось со студенческих лет, — без колебаний согласился Саша. Без малейшего сомнения.       Ник вспыхнул от возмущения. Одним резким движением собрал все свои документы в папку и демонстративно быстрым шагом направился на выход. Александр успел только окликнуть его вслед, но Ник даже не обернулся. Если бы затормозил хоть на мгновение, тут же бы разошёлся тирадой о том, что ему всего пару месяцев назад обещали больше ни капли в рот. На коленях перед ним стояли в слезах и соплях — и где это раскаяние теперь?! На дне бутылки! Александру наплевать на его чувства с высокой колокольни. Он и не вспомнил о нем, когда записывал номер своего нового собутыльника. Или же старого? Ещё хуже! — Ник, постой! Что за истерики? — Александр вышел за ним спустя добрых пять минут, которых как раз было достаточно, чтобы сохранить такие важные контакты алкаша Игоря.       Ник не мог успокоиться, принявшись наматывать круги рядом с их машиной. До боли стискивал зубы, лишь бы не проронить ни звука, потому что чувствовал — он совершенно точно наговорит лишнего. Его аж трясло от гнева, и так же отчётливо он понимал, что этот гнев сейчас абсолютно лишний. На стороне той небольшой части разума, которая у него ещё оставалась, был весомый аргумент о том, что ничего ужасного ещё не произошло и просто записать телефон — это совсем не то же самое, что реально пойти пить с этим мутным Игорем. Но и эту надежду Александр у него, сам того не ведая, отобрал. — По бокалу за компанию, из вежливости… — сказал он, явно пытаясь сгладить ситуацию, но тем самым только подлил керосина в пожар. — Ты мне обещал не пить! Ты мне клялся! — заверещал Ник, резко остановившись. Он смотрел на Александра с вызовом и уж точно без необходимого для нижнего пиетета. — Я и не собираюсь «пить», — последнее слово Александр со злостью выделил особо. — Встречусь с другом, возьму 0.5 пива, скажу, что за рулём, и… — Ах, ты ещё и за рулём бухой катаешься?! — Гневу Ника не было предела. — Рот свой закрой. Тебя несёт, — безошибочно угадал его настрой Александр и в пику ему не стал даже оправдываться. Заткнул резко, как привык, одним словом. — Заткнись. Я не хочу слышать ни слова больше, — ещё более ледяным тоном повторил он.       Ник как открыл рот для новой тирады, так и закрыл его резко, с громким клацаньем зубов. По позвоночнику табуном побежали мурашки — он помнил и эту интонацию, и даже примерно эти же слова. А так же удары тяжелой трости, что разбивает бедра в мясо за один намек на неуважение. За один писк без разрешения. На глазах только выступили злые слезы — Ник смахнул их одним движением, чтобы не показывать свою слабость. Новый виток истерики он усилием воли проглотил, почти наяву почувствовав, как замутило в желудке. Ему было плохо. — Не здесь и не сейчас. Тебе надо остыть. А у меня сегодня ещё приятные для тебя планы, которые ты разрушишь, если продолжишь концерт, — постарался сгладить Александр напоследок, даже улыбнулся — только от этого легче не стало.       «Пообещай мне, что больше не будешь пить. Никогда», — вертелось у Ника на кончике языка то, что очень хотелось сказать, но это мало того, что звучало как ультиматум, ещё и означало, что Ник снова пресмыкается и выпрашивает там, где вообще-то давно, ещё несколько месяцев назад, с первым же сашиным запоем, должен был все для себя понять и уйти. Собрать вещи и не появляться в доме Александра больше никогда. С ним, алкоголиком, ему трезвому не по пути. Но даже понимая это, он все равно, совсем как в детстве, оставался зависимым от пьющего человека, которому на его потребности начхать, и сделать с этим что-либо не мог. Что толку от Сашиных «обещаю», если раньше он тоже обещал? И на АА ходить обещал — и где теперь это все? Мать тоже без конца обещала, что бросит пить, а потом даже это перестала, окончательно расписавшись в том, что сына любит меньше, чем водку. Похоже, Саша тоже.       Ничего из этого Ник не посмел сказать. В первую очередь, потому что опасался гнева Верхнего, во вторую — потому что понимал: его истерики ничего не решат. Что толку верещать, если в конце концов он все равно останется с Сашей, каким бы мудаком тот ни был? Ник все от него стерпит, и Александр лучше него понимал это. Поэтому не утруждал себя и намёком на объяснения и новое лживое «обещаю». Саша молчал, делая вид, что ничего не происходит. Возможно, потому что хотел оставить этот тяжелый разговор на вечер, а может, просто закрывая тему навсегда. В любом случае, чувствам Ника снова не придавалось никакого значения, ему прямо говорили, что его истерики только мешают неким «планам», что построил Александр у него за спиной. Снова не посчитав нужным даже посоветоваться. — Я показал твои рисунки одному другу. Тот дал контакт тату-мастера, и он тоже оценил по достоинству. Я везу тебя сейчас на встречу с ним. Глеб. Он согласился тебя учить, — сказал Александр, когда Ник уж и не надеялся на какие-либо объяснения. — Ты мои рисунки — что?! — Ник опешил от такой наглости и едва собрался, чтобы выдать хоть сколько-то связные слова. — Да, без разрешения, каюсь, — фыркнул Александр совсем без раскаяния. — Но ты бы не дал, даже мне их толком не показываешь. А ещё я хотел сделать тебе сюрприз: обучение — тоже подарок тебе. С новой жизнью, любимый, — говорил он это слегка торжественно, чем окончательно вывел Ника из себя. — А со мной мою «новую жизнь» ты обсудить не пытался?! — взбеленился он, сгиная пальцы в кавычках, чтобы показать, что думает об этой навязанной ему новой жизни. — Я не буду бить тюремные наколки! И вообще, у меня ВИЧ! — Глеб сказал, это не проблема. Все в перчатках, стерильно и безопасно. Ты только не кричи об этом на каждом углу, чтобы клиентов не пугать, — с улыбкой пояснил Александр, напрочь проигнорировав первую претензию Ника.       Он припарковался на удачно подвернувшемся месте прямо на оживленной улице. Подергался немного вперед-назад, вставая ровнее, после чего кивнул Нику выходить. Он встал с места так же молча, но с тихим фырком. Идти куда-либо он не горел энтузиазмом, как и оставаться в машине Александра, впрочем, тоже. Голова была пугающе пустая. Он поймал себя на том, что, словно кукла, выполняет команды Хозяина, особо и не задумываясь над ними. Подчиняясь кивку, зашёл в стеклянные двери под цветастой вывеской, так же молча прошёл мимо администратора, отметив, но не придав значения вампирскому виду девицы в корсете. Отчётливо понял, что Александр был тут не раз, покуда не задал ни одного вопроса, сразу уверенно сворачивая налево и толкая вторую дверь из ряда таких же ничем не выделяющихся. — О, подоспел мой ученик! — оживился полноватый мужик в кожаной куртке, вставая с места. Быстро пожал руку Александру и протянул ладонь Нику — а тот напрочь приветствие проигнорировал. — Он сегодня не в духе немного. Не понравилось, что я брал его рисунки без спроса, — объяснился за него Александр, едва не закатывая глаза от раздражения. Ник ни на секунду не сомневался, что были бы они одни — получил бы по первое число за свое упрямство. — Понимаемо-понимаемо, — закивал Глеб, радушно скалясь. — Но такую красоту грех держать в столе! Это готовые эскизы, которые я хоть сейчас готов у тебя выкупить! У тебя есть свой стиль, парень, и это главное — остальному быстро научишься, уж я помогу.       Глеб едва не подпрыгивал от нетерпения, силясь выудить из Ника хоть какую-то реакцию, но натыкался лишь на глухую стену отрицания. Все решили без Ника — так к чему ему хоть что-то говорить? Он молчал и напряжённо наблюдал за тем, как Глеб раскладывает инвентарь, объясняя, что сегодня будет только вводная лекция о том, что, зачем и почему, а в конце они немного порисуют линии и разойдутся до следующей недели. Что теперь вот такие четырёх-часовые занятия будут у него раз в неделю по выходным на долгие месяцы, ещё и с домашним заданием впридачу, но зато сразу после этого он сможет брать себе первых клиентов, с которыми ему так же подсобит Глеб.       Александр весь расцвел, корча из себя благодетеля и рассказывая, что теперь, благодаря ему, у Ника появится любимая профессия, а значит, ему больше не придётся мыть тарелки и перебиваться другой плохенькой работой. Но самого Ника такой расклад вовсе не радовал, он все так же скептично относился к идее татуировок, помня, как чудом избежал петушиного клейма в колонии. Не хватало снова встречаться с ворами в законе, которые захотят нанести себе на тело красивые картинки. И хоть Глеб тихо посмеялся в ответ на такие ассоциации и заверил его, что такого уж точно не будет, Ник не поверил ничуть. Не устраивал истерик, помня о предостережении Хозяина, но и активно в процесс не включался. Просто ждал, когда этот цирк закончится, стараясь особо не откликаться эмоционально. Кивать на все и не отсвечивать.       Терпение его оказалось вознаграждено спустя уже полчаса. Саше на телефон позвонили, он тихо выругался и вышел за дверь, принимая вызов с коротким «Слушаю». Ник наизусть знал, что будет дальше. Уж сколько раз он так отлучался — все одно и то же. Вот и сейчас Саша вернулся уже через пять минут, с сожалением промямлив про вызов на работу: по его словам, ничего серьёзного, пару бумажек подписать, он мухой туда и обратно, а Ник пока позанимается с Глебом, и не заметит его отсутствия. Рассыпался в извинениях перед любимым, пообещав, что заедет за ним после — Ник в ответ покивал и заверил его, что ничего страшного. Но как только дверь за ним закрылась, в голове тут же созрел ужасающий план. Все было решено. — Саня — мой парень. Мы трахаемся, — выплюнул Ник как можно более отталкивающе, лишь бы новоприобретенный учитель почувствовал отвращение и сам выставил его за дверь. — Ничего. Я к вам в постель не лезу, — быстро нашёлся Глеб, лишь на секунду поперхнувшись воздухом. Это незаслуженное радушие Ника убивало. — И любимый мой не умеет делать сюрпризы. Я его об этом всем не просил. — Ник обвел жестом комнату, увешанную эскизами татуировок. — Это мероприятие же не бесплатное? Он тебе все вперед оплатил? — Ну конечно… — с сомнением протянул Глеб, вдруг становясь дерганым и бледным. Во взгляде Ника было нечто невыразимо жуткое, что намертво прибивало его к полу. — Я хочу эти деньги назад. Налом, — отчеканил он, все так же зло щурясь. — Полной суммы наличкой не будет, могу на карту перевести, — так и не смог взять себя в руки Глеб, его голос дрожал. — Сколько есть налом, остальное Саше на карту. За сегодняшнюю встречу можешь вычесть. И разойдемся. Ему ничего не пиши, не звони и деньги скинешь чуть погодя, часа через два, — четко растолковывал Ник, пока Глеб лишь кивал, забираясь в свою поясную сумку.       Ни одного лишнего вопроса не задал, и слава богу. Не прошло и трех минут, как Ник уже выходил из тех же стеклянных дверей. Карман грела пачка крупных купюр — как сказал Глеб, всего половина, что уплатил Саша за тату-курсы. Ник пока не знал как, но уже точно представлял себе, на что потратит эти деньги. Все было кончено. Как будто в его голове одним движением переключили тумблер, или же в чашу его и без того переполненного терпения упала последняя капля, и этот вырвавшийся без приглядки Александра поток уже было не остановить. Он вдруг ясно понял, что эта жизнь ему вконец настоебала: что старая, несчастная и грязная, что новая, в которую его с таким трудом втискивал Саша. Ник, как бракованный пазл, не подходил для всего этого: ни для новой фамилии, ни для работы татуировщиком, ни для нового ошейника.       Тяжелый металл жег кожу нещадно. Его хотелось содрать одним движением, и если бы на Нике был старый собачий ошейник, он бы непременно так и сделал, не раздумывая, бросив его посреди улицы. Эти же поганые кандалы запирались на ключ и были в отсутствии него напрочь несъемными. Даже сейчас, сбежав из-под чуткого надзора Хозяина, Ник никак не мог от него освободиться. И это тоже бесило. Придётся ему помереть с его меткой на шее, что было как-то по-скотски. Как собачонка, с поводка сорвался, но так и не смог снять ошейник. А что если в него вмонтирована GPS-метка? Александр жуткий контролёр, с него станется. Посмаковав эту мысль, Ник почему-то уверился, что все-таки нет, однако он вспомнил о ещё одной мелочи, по которой его могли бы найти.       Он быстро вынул телефон из кармана и рассеянно покрутил в руках, оглядываясь. До этого он шел в своих мыслях, не разбирая дороги, сейчас же обнаружил прямо перед собой набережную с огромным мостом через, кажется, Москву-реку, с которого можно было сброситься при необходимости. «Не сейчас», — сказал он сам себе, и эта мысль отозвалась в нем спокойствием. Он никуда не спешил, но четко обозначил себе дату — сегодняшних суток он не переживёт. Но перед этим оттянется напоследок, организовав себе золотой укол. Он решил окончательно похоронить в себе стремление быть хорошим и чистым. Незачем. Он много раз уже должен был умереть, но его за уши тащил к жизни Александр — теперь уж и его не было. В этот раз все, никто Нику не помешает покончить с собой.       Он перешёл дорогу, но не пошел по мосту, а нырнул в пролёт под ним, там и выбросив телефон в воду. Теперь точно все. Оглянувшись, приметил по левую руку от себя памятник Петру I и быстро сообразил, что если идти к Кремлю, то именно туда. Не стал пользоваться автобусом или метро, хотя деньги были, решил пройтись пешком, хоть и далеко. Впрочем, он никуда не спешил и мог топтать пятками жёсткий гранит хоть до исступления. И погода ему на руку, светило солнце, было тепло — интуиция подсказывала, что это последний хороший день в этом году, а дальше все, дожди и минуса. Символично. Для Саши уж точно.       От мыслей о нем больно тянуло грудную клетку. Лишь одно понимание, что Ник бросает Сашу одного, и останавливало его от последнего шага в пропасть. И оно же сильнее всего толкало в спину. Потому что жить так, придавленным волей Александра, словно тяжелой плитой, он не хотел. Мог, он в себе даже не сомневался (годы в тюрьме закалили его, убедив в том, что он многое может вытерпеть), но не хотел. И достучаться до Саши, объяснить ему это, не было никакой возможности. Ему наглядно все разъяснили в ошейнике, который он теперь не мог снять по собственной воле. Этот новый Ник, Николай Александрович Исаков (как мило), по задумке автора, не имел права на собственное мнение. Вспоминая то, что творил в юные свои годы, он мог даже Сашу понять в этом. Но не принять.       С принятием у Ника всегда было туго. Они с психотерапевтом много говорили про принятие, особенно в контексте прошлого. Отпустить и идти дальше. И так это контрастировало с «глубоко и бесстрашно проанализировать свою жизнь с нравственной точки зрения» в двенадцати шагах. Ник все ещё зачем-то думал об этом шаге, припоминая свои глупые дневники. Вместо всего этого обиженного лепета можно было огромными буквами написать: «Ты — недостойное жизни ничтожество», — и так сто раз, пока не кончится бумага. Теперь он чувствовал кандалы не только на шее, но и на всех конечностях по огромному чугунному шару из вины, которые он сам на себя навесил. Они мешали ему двигаться дальше, в новую светлую жизнь, и он как будто застрял — ни туда, ни сюда.       Идя по городу, он чувствовал себя словно бесплотной тенью. Не из этого мира. Навстречу ему сновали туристы, но все они смотрели будто сквозь него, гораздо больше их занимали красоты столицы, а не угрюмый щуплый парень в неформальном прикиде. Настолько неформальном, насколько в принципе готов был позволить ему требовательный Александр: модные сейчас рваные джинсы и цветную футболку — пожалуйста, а красить волосы или тем более пирсинг — строгое табу. Он должен был хотя бы издалека казаться нормальным. «Не позорь меня» — вечно звучало на любую его прихоть во внешности. Возможно, ему и правда пора повзрослеть и не выделываться. Двадцать пять лет его никчёмной жизни показали, что он не способен нести ответственность за себя, что ему лучше не капризничать и во всём подчиниться жестокому Александру, у которого относительно Ника был свой продуманный план.       Да только где тогда будет действительно он? Коля, Ник или Николай Александрович Исаков? Его предназначение правда в том, чтобы уничтожить свою личность, безжалостно отсечь все проблемное и посвятить свою жизнь служению Саше? Стать его продолжением во всем, стечь, словно вода, в предложенный сосуд? А какие альтернативы? Все, что не касалось Саши, в его жизни было плотно вымазано в грязи, ни пятнышка светлого не просматривалось. Ребёнок алкоголички, он был с самого начала никому не нужен, скорее всего, по ошибке пришёл в этот мир. Козёл отпущения в школе, шестёрка в системе наркотрафика, секс-обслуга на зоне… Теперь он ещё и понял, что все это время был безликим нижним для Александра — идеальным партнером, которого тот сам себе придумал за годы поисков и под которого так старательно теперь Ника перекраивал. А эта роль ему отчаянно не шла, он из неё то и дело вываливался.       Ну хорошо, роль нижнего для Александра ему не подходила. Но, откинув её, он теперь кто? Наркоман, который счастливо катится под горку к срыву — и только. Отказаться от одной зависимости, чтобы тут же впасть в другую? Кажется, всю прошлую жизнь Ник жил одними лишь инстинктами, плыл по течению, и мог бы так и оставаться в этом быстром потоке, тем более, что река его жизни, с подачи Александра, с недавних пор вырулила в более спокойное русло. Под крылом у Доминанта можно было вполне счастливо прожить остаток дней. Или сгореть за один, ярко, как спичка. Второе кажется менее унизительным. Он сам выберет свой путь. Даже если это будет дорога на дно.       Ноги, в особенности отбитые в лёгких кедах стопы, отдавались тупой болью на каждый шаг. Он и сам не заметил, как почти преодолел все отмеренное себе расстояние. Слева показался Храм Василия Блаженного, прямо по курсу — гостиница «Россия», ныне закрытая и готовящаяся к сносу. По прикидкам Ника, ему оставалось только перейти дорогу, подняться к ГУМу и оттуда все время прямо, до самого Китай-города. А что дальше, он в душе не чаял. План, казавшийся достаточно простым, на поверку оказался практически не выполнимым. Он понятия не имел, где ныне приобретается дурь. Не стоило и надеяться, что хоть какая-то из его прошлых привычных схем работала сейчас, спустя восемь лет.       Все его представление о наркорынке, каким он был в конце 90х, с личными встречами на квартирах-притонах, сейчас было сущей нелепицей. Если верить Саше, который редко, но метко рассказывал о своей работе, теперь в моде были транзакции через Интернет и прикопы по подъездам. Никакой больше больной романтики с поездками через весь город к знакомому дилеру, в XXI веке курьер оформит все в лучшем виде прямо домой, не хуже доставщика пиццы. А Ник свой телефон, ныне единственный ключ к рогу изобилия быстрого удовольствия, в приступе паранойи утопил в речке. Поняв, что путь к наркотикам ему теперь отрезан, он тихо рыкнул сквозь зубы, но маршрута своего не изменил. Пройтись по знакомым локациям ему все равно хотелось, а упороться можно и чем-нибудь более легальным.       Он теперь внимательно осматривал улицы на предмет винного магазина или хоть какого-нибудь приличного ларька, где ему продадут водки. Денег у него в кармане было столько, что он мог позволить себе и целую цистерну этого поганого пойла. В конце концов, алкоголем тоже можно отравиться насмерть, а никогда не пьющему Нику это сделать будет проще простого. Возможно, хватит даже одной бутылки. Дорогого пятизвездочного коньяка — а почему нет? Помирать — так с музыкой. Даже если для него это будет в лучшем случае «Собачий вальс».       Магазинчик нашёлся тут же, у самого метро. Ника накрыло смутное чувство дежавю, когда он толкнул стеклянную дверь, которая в ответ тревожно прозвенела для него колокольчиками — словно предупреждала одуматься и, пока ещё не поздно, вернуться к Хозяину с покаянием. Ник захлопнул её с силой, срывая свою злость на весь мир. За прилавком его встретила молоденькая продавщица, пожалуй, даже младше него самого. Перед ней было неловко просить самый дорогой коньяк, вынуждая девушку саму разбираться в бесчисленных рядах пузатых склянок, а потому Ник ткнул в первое попавшееся, издали напоминавшее такую знакомую, практически родную с детства, водку. — Паспорт, пожалуйста, — вскинулась она, так и не поднеся требуемое. — Нет у меня паспорта… — заметался Ник, только теперь поняв, в каком незавидном положении оказался. — Послушайте, разве я похож на подростка? — в отчаянии взмолился он, тыча в свое лицо, которое, он знал, не в пример быстро постарело благодаря годам на системе. — Паспорт? Водительское удостоверение? Военный билет? Если ничего из этого нет, я не имею права продать вам алкоголь, — твёрдо отчеканила продавщица, горделиво вздернув подбородок. Ник готов был биться об заклад, что она работает тут совсем недавно. — Да это возмутительно! — вскипел он, с неудовольствием обнаруживая, что даже сейчас не может позволить себе выругаться матом. Уроки Александра не прошли для него бесследно. — И часто к вам подростки захаживают за водкой?! У алкашей подзаборных вы тут тоже требуете паспорт?! — он уже практически орал на бедную девушку, которую под его напором знатно тряхнуло, но стоять за свои убогие правила она явно решила насмерть. — Господи, да не голоси ты, окаянный! — не выдержала старуха по левую руку от него. — Дайте мальчику, чего он там хочет, пусть подавится. Уж ветеранам труда вы, милочка, алкоголь продаёте? — С вас сто рублей, — потребовала продавщица, наконец выставляя на прилавок бутылку.       Ник принялся со стыдом перебирать жирную пачку купюр как назло, на находя в них сотен. Психанув, желая поскорее убраться отсюда, выложил на прилавок тысячу и, схватив водку, зашагал прочь. «А сдача?» — следующий возглас продавщицы утонул в перезвоне колокольчиков. Ник снова оказался на улице. С ненормальным весельем подумал о том, что бутылка спирта с водой обошлась ему в цену грамма героина — вот она, настоящая инфляция. Но даже она не прохудила его бюджет. Денег у Ника было навалом, а вот идти было решительно некуда.       Чуть погодя, когда он вышел к памятнику Кириллу и Мефодию, с бутылкой в руках поднимаясь выше к пожелтевшему осенью бульвару, пришла мысль о ночном клубе, где его точно угостят чем-нибудь нелегальным, пусть даже и скоростями — не столь важно. Но пока солнце было высоко, и Нику ничего не оставалось делать, кроме как присесть на лавку, откупоривая купленую гадость. Собирался пить из горла, без закуси, как заправский алкаш — пожалуй, слишком самонадеянно, будто выделываясь перед неизвестным кем-то, кто нависал над ним с недовольным цоканьем и причитаниями «да что ж с тобой стало?» Назло этой штуке, именуемой совестью, хотелось совершенно по-свински упиться. Смело сделать широкий шаг в пропасть срыва. — Молодой человек, предъявите документы, — раздался высокомерно-смешливый голос прямо у него над головой. Ник с шумным выдохом поднял взгляд на подошедший патруль. — А на кой ляд вам мои документы? — прорычал он злобно прямо в рожи двум полноватым мужчинам в милицейской форме.       Один из них усмехнулся, оценив затейливое, но абсолютно цензурное (сказывались уроки Александра) ругательство Ника. Второй насторожился, положив ладонь на рукоять дубинки за поясом — ненавязчиво, но с предупреждением. Ник совершенно не испугался. Он с тюрьмы эту шоблу на дух не переносил, а уж теперь, когда эти двое короткой стрижкой и специфической ментовской выправкой так болезненно напоминали ему Сашу, подчиняться им был не намерен. Тот, что нервничал, был постарше и сразу считал недобрые намерения Ника, в то время как более молодой и наглый его товарищ ещё не успел уловить в нем опасность. Нервный крепко стоял на обеих ногах, грамотно приготовившись к драке, но молчал, предоставив молодому самому вести переговоры. А жаль, он явно был умнее этого смешливого раздражающего перца, который говорил с Ником слишком пренебрежительно. Он ему не нравился. — Распитие в общественном месте. Нехорошо. Предъявите документы, — заговорил он назидательным тоном, как с ребенком. Скорее всего его сбил с толку неформальный прикид Ника — цветные шмотки его и правда чрезмерно молодили. Зато во взгляде отражалась несвойственная подростку чёрная злоба. — А вам не насрать, что я пью? Я не буяню, людям не мешаю. Шли бы лесом, мудаки. Взятку вам, что ли, дать? По косарю на рыло хватит?       Приподнеси Ник этот же смысл хотя бы в чуть более миролюбивых выражениях, от него бы, может, и отстали, удовлетворившись лёгкими деньгами. Но Ник видел в этих двоих воплощение всей несправедливости мира, а значит, срывался на некрасивые оскорбления, которые обоим закономерно не понравились. За ними последовало довольно жёсткое предупреждение подчиниться представителям власти, в ответ на которое Ник от души послал их нахуй. Когда к нему попытались применить силу (закономерно это первым попробовал сделать младший), в ход пошла откупоренная, но так и не начатая ни на один глоток бутылка. Она с подачи Ника прилетела молодому прямо в лоб. Он заорал, закрывая ушибленное лицо руками, а затем их всех с ног до головы окатило осколками и едким спиртом.       Как следует насладиться страданиями наглого милиционера Ник не успел, его под аккомпанемент ударов дубинки отработанным движением повалили на землю, выкрутив руки. На них тут же оказались наручники. Снова. Он тихо выл сквозь зубы под старшим из представителей власти, зачем-то (наверное, чтобы было не так страшно) представляя на его месте Сашу. Успел даже возбудиться слегка, пока его не подняли на ноги. Он не перестал вырываться, пытался пнуть держащего его за шиворот милиционера в пах, но тщетно. А затем, очухавшись, ему на помощь подоспел младший, и уже в четыре руки они не без труда, но оперативно погрузили его в автозак. *** — Саш, приедь за мной в участок, пожалуйста. Я чистый.       Это все, на что Нику хватило сил, далее он передал телефон дежурному, чтобы тот назвал точный адрес. Голова гудела от слез, которые то собирались жаркой влагой в глазах, то отливали глубоко в горло. Тело ныло, расцветая свежими синяками. С ним, после его крайне травмоопасного выступления, особо не церемонились, быстро объяснив, кто тут главный и у кого сила. В красках обрисовали перспективы: если коротко, он ранее судимый, а значит, ему пиздец. Если молодчики, на которых он так опрометчиво кинулся, чуть приукрасят произошедшее в протоколе, он снова сядет. У одного из них травма головы, и вроде ничего серьёзного, но красиво ложится на версию о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительных органов — а это вплоть до пожизненного.       Естественно, никакое пожизненное ему не светит, но и более мягкое наказание, без отправки в места не столь отдаленные, — тоже. Если, конечно, Саша за него не вступится и не получится договориться по-хорошему. Ник четко понимал одно — он не хочет обратно в тюрьму. Это хуже ада. И поэтому он тихо молился, уткнувшись лбом во все ещё сцепленные наручниками руки, о том, чтобы Саша приехал. Он все же начальник, пусть в ГНК, но это те же структуры власти, его эти низкоранговые черти на местах послушают. Ника не слушали. С радостью отобрали найденные у него наличные, но на просьбу представить все как хулиганство, позволив ему отделаться пятнадцатью сутками, а не годами в заключении, посмеялись и сказали позвонить тому, кто сможет предложить больше. Эти твари, словно акулы, чувствовали кровь и рассчитывали на более крупную добычу.       Саша мог бы с ними договориться, он Ника и из большей жопы вытаскивал, но вопрос, захочет ли. Он Нику ясно разъяснил, что срыв означает конец всему, любым отношениям между ними. И пусть сейчас Ник правда был чистый (лишь по случайности не успел употребить), не факт, что в это поверит Саша. Он ведь тоже не кретин, он наверняка все понял примерно в тот момент, как узнал, что Ник сбежал с деньгами, а телефон его стал недоступен. Явно не в монастырь любимый так демонстративно ушёл. Возможно, Александр его даже искать не стал, забил сразу, а на этот звонок с телефона дежурного лишь горько усмехнулся и даже не пошевелился. Ника волнами накрывала паника.       Его мурыжили в участке вот уже несколько часов, сначала, кажется, просто по приколу избивая так и эдак в качестве мести за товарищей. Потом ещё мучительно долго выясняли, кто он такой, учитывая, что документов у него никаких нет, а названные ни старое, ни новое имя по базам не билось. И наконец разрешили позвонить, чтобы схватиться за последнюю надежду выбраться из этого болота. И та таяла с каждой минутой, становилась все менее осязаемой. Ник был один, и помочь ему было некому. Ну почему он сразу не сбросился с того моста? Зачем пошёл искать приключений на свою задницу? Допрыгался, называется, по первое число вляпался. Хуже было, только когда Саша принял его с дозой. Сейчас его, по крайней мере, не ломало, и оставалась призрачная надежда на хороший исход. — Здорова, бойцы, — из раздумий его вырвал по-деловому радушный, самый родной на свете голос.       Саша спокойно, как к себе домой, вошёл в отделение. Козырнул удостоверением в пухлой красной обложке, получил полагающееся ему приветствие от каждого из присутствующих, кроме Ника. Тот только поднял на него затравленный взгляд исподлобья и закусил губу. Он был определённо рад, что ему пришли на помощь, но не был уверен в том, что его задница будет в большей безопасности рядом с Александром, который, он был уверен, вне себя от ярости, хотя пока умело прятал это за будничной улыбкой. Он не торопился, не нервничал, только сверлил Ника холодным взглядом, который не сулил тому ничего хорошего. — Что он натворил? — спросил Александр, кивая на Ника за решёткой так безэмоционально, будто интересовался погодой за окном. Будто ему все равно. — Этот? Буйно помешанный, — фыркнул дежурный. В ответ на это лицо Ника тронула лёгкая улыбка, так неуместная сейчас. Ему не впервой было слышать этот диагноз. — Напал на патрульного с оружием. — Каким ещё оружием? — Александру не удалось скрыть удивления. — Бутылка, — пожаловался милиционер. — Так, поня-ятно, — протянул Александр, собираясь с мыслями. — Парень — мой информатор. И мне он нужен в полях. Давайте договариваться.       За ближайший десяток минут Ник точно уверился в том, что в прошлой жизни Александр был дипломатом. Он так виртуозно прямо и одновременно манипулятивно выдвигал свои требования, внимательно слушал собеседника, в чем-то уступая, но одновременно продавливая своё, что Ник невольно залюбовался. Спор не был ожесточенным, все же мелкие сошки и не думали идти наперекор пусть и не непосредственному, но вышестоящему начальству и, в целом, хоть сейчас готовы были отпустить Ника. Вопрос только в цене. Саша торговался спокойно, как за добротный кусок мяса на рынке, демонстрируя одновременно и желание забрать товар, и не переплатить за него слишком много. Делал вид, что парень ему хоть и нужен, его отсутствие для него огорчительно, но не критично.       Закованный в наручники Ник, все ещё в клетке, чувствовал себя как раб на средневековом рынке. Ошейник очень в тему. И Александр заявлял на него свои права собственности так спокойно, на ходу выдумывая душещипательную историю о том, как годами прикармливал его наркотой, чтобы тот служил на благо следствию. Ник в этой альтернативной реальности все равно что проститутка, выдаёт информацию за дозу, а Александр покровительствует ему, вытаскивая из подобных передряг. Как за верным псом, дерьмо подтирает. Не так далеко от правды. Ник ерзал на скамье, нервно перебирая пальцами, подсчитывая в уме, как долго ему придётся выплачивать Саше долг за свое спасение. Сошлись по итогу на космической сумме в десять его зарплат уборщиком. — Спасибо, — прошептал он одними губами, когда с него наконец сняли наручники и Александр тут же схватил его за плечо, подтаскивая к себе. Была бы его воля, на цепь посадил. — Молчи. Чтоб я не слышал от тебя ни звука, кроме ответов на мои вопросы. Иначе разрежу язык надвое, и говорить ты ещё дого не сможешь, — угрожающе зашептал ему на ухо. Ник нервно кивнул, сглатывая слюну, ни на секунду не сомневаясь, ведь и правда разрежет.       Все рвение к бунту в нем перегорело ещё в участке, сейчас он был чертовски напуган и вёл себя благоразумно тихо, как самый послушный на свете раб. Сел на переднее сиденье в машине, Александр сам его пристегнул. Молчал, не извинялся и не благодарил, ведь ему запретили раскрывать рот. Смотрел на сцепленные в замке руки на коленях, всем своим видом выражая идеальную покорность. Он готов Александру сейчас хоть ботинки лизать, если тот прикажет. Да хоть откусить себе язык и с аппетитом прожевать, если это хоть немного покроет его долг. Ник чувствовал себя полным идиотом за то, что натворил сегодня. Прощения ему не было. — Употреблял что-нибудь? — хлестко спросил Александр, когда они выехали на широкое шоссе. — Нет, Хозяин, — Ник отвечал четко, изо всех сил подавляя дрожь в голосе, выдавая только сухие факты. Лишь бы ещё больше не злить и без того взбешенного Верхнего. — Если ты мне сейчас соврал, я тебя убью, — спокойно сообщил Александр, и это его «убью» звучало не как яркая фраза, которой люди порой перебрасываются в сердцах, а как вполне реальная угроза. — Ещё раз: употреблял что-нибудь? — повторил он с нажимом, давая Нику шанс передумать. — Нет, Хозяин, ничего, — повторил он, едва справляясь с собой. — Все равно проверим, — закончил Александр и продолжил вести машину молча.       У Ника все внутри сдавило тугой болью. Вот и все, никакого доверия после сегодняшнего ему нет, все сначала, к ежедневным одноразовым тестам и лаборатории по особым случаям. Он сам, своими руками все разрушил по чистой глупости. От понимания этого слезы уже непроизвольно лились из глаз одним сплошным потоком. Он старался рыдать беззвучно, во-первых, потому что ему запретили подавать хоть какой-то голос, а во-вторых, потому что не хотел вызывать к себе жалости. Хотя последним Александр, кажется, не страдал. И бровью не повёл на его немое удушье, утешать не стал, но и глумиться тоже. Никакого чтения морали тоже не было.       Молча остановился на пороге частной клиники, вывел его из машины за плечо так же молча. Он вцепился в него сильно, до боли, явно не собираясь больше отпускать ни на шаг. Ник и не собирался больше бегать, но шанса продемонстрировать эту покорность ему не дали, капитально сковав волю. Разве что руки за спину не выкручивали, а в остальном Александр контролировал каждое его перемещение, зайдя с ним даже в кабинет для сдачи анализов. Удивлённому врачу, и не моргнув глазом, наврал, что Ник очень боится крови и непременно упадёт в обморок, если его не подержать за руку. И когда все процедуры были закончены, так же, придерживая за плечо, отвёл его к машине.       Дальше их путь лежал к дому. Слезы Ника к тому моменту отпустили, плакать было не о чем, все уже случилось. Но теперь ему много чего хотелось сказать, объясниться хоть как-то и попросить себе справедливого наказания. У Александра, конечно, уже был свой план, но ему хотелось самому попроситься под трость, показав, что понимает тяжесть своего проступка и готов ответить за него. А потом непременно целовать любимому руки в благодарность за то, что, несмотря на все дерьмо, принял обратно. Ник, ещё недавно смело рассуждавший о том, что не хочет быть куклой для Александра, теперь готов был принять от него все и даже больше. Готов выполнять все его пожелания, лишь бы как-то загладить свою вину. — Если мне придёт положительный результат, я тебя убью. Это не фигура речи, малыш, я своими руками тебя придушу, разложу по пакетам и вывезу в лес. Тебя никто не хватится и никто никогда не найдёт. — Александр, заводя Ника в квартиру, говорил спокойно, в его голосе звенела непоколебимая сталь.       Ник кивнул, закусывая дрожащие губы. Его бил озноб, несмотря на близость Александра рядом, мороз бегал по коже. Он с ужасом, не моргая, смотрел на то, как Александр, не снимая руку с его плеча, вел в комнату для сессий, перебирал ящики в шкафу с инвентарем, наконец нашел толстенную стальную цепь и медленно намотал её на свободную руку. Изобьет цепью? Ник мысленно смирился с переломанными костями, пока Александр перекладывал цепь в руку у него на плече. Он тут же почувствовал ее вес, не меньше килограмма — не пустотелая, цельносварная грубая цепь из хозмага. Затем подобрал из того же ящика огромный замок, величиной почти с ладонь. Его дужка едва пролезла в кольцо на ошейнике, затем в первое звено цепи. Щелчок, и Ник на поводке. Второй конец в руке у Александра.       Теперь ему гораздо сподручнее вывести Ника из комнаты, как собачку, чтобы тут же затащить его в туалет. Ник не понимал зачем, но ровно до того момента, как второй конец цепи не оказался перекинут через полотенцесушитель, а затем возвращен назад, чтобы последнее звено так же закрепилось на дужке замка. Ключ Александр спрятал себе в карман. — Будешь пытаться виснуть на цепи — скорее всего ничего не получится, а как максимум, сорвешь батарею и обваришься. Не дури, — спокойно предупредил Александр, прежде чем уйти.       Ник оказался один в помещении метр на полтора максимум. Унитаз, небольшая раковина, полотенцесушитель, к которому его пристегнули — вот и весь интерьер. Цепь была недлинная, её хватало ровно на путешествия по этому крошечному закутку. Ник уговаривал себя молча и недвижимо стоять, пока Александр не вернётся. Не впадать в истерику раньше времени. Хотя уже сейчас он понимал, что к чему. Его в наказание за побег посадили на цепь. Причем именно в туалете, даже не в сессионной комнате или на кухне, где и батареи побольше, и пытать его можно было бы с большим комфортом — толстый намек, что куковать ему здесь придётся долго. Как долго? Ник боялся признаться себе, что, возможно, бесконечность. Будет это теперь его новое место жительства, увидеть белый свет можно и не надеяться.       Александр вернулся спустя целую вечность. С тазом и вложенными в него двумя пластиковыми салатницами. Венчали всю эту конструкцию два килограммовых пакета с крупой: рисовой и гречневой. Ник много раз до этого стоял коленями на гречке, на рисе — ни разу, да и не думал он, что это хоть немного больно. И уж тем более не мог предположить, к чему все эти тазики, которые Александр, не спеша, едва не насвистывая себе под нос, выставлял на полу вплотную друг к другу. Места было мало. В голове у Ника бился только один вопрос: «Что происходит?!» — который он не смел задать, помнил предупреждение про язык. Под его непонимающим взглядом Александр вскрыл оба пакета крупы и высыпал в большой таз. Все старательно перемешал. — Это — твой ключ наружу. Будем учиться терпению, любимый. Перебираешь крупу: гречку в одну тарелку, рис в другую. Чисто и аккуратно, чтобы ни одного зернышка не было мимо. Как все будет готово, отпущу тебя. А до тех пор — развлекайся. — Это займёт год! — Ник не выдержал, только прикинув в уме свои безрадостные перспективы. — Значит, ты будешь год сидеть у меня на цепи, — спокойно отрезал Александр. — И да, я не советую тебе разбрасывать или смывать крупу в унитаз. Ключ к свободе только один. Если ты его выбросишь, ты тут и останешься.       Александр разъяснял правила четко, упиваясь своим контролем. А Ник чувствовал себя теперь не просто загнанным в клетку, ещё и униженным. Александр правда считает, что Ник сбежал, потому что ему не хватило терпения? Да он только и делал, что терпел, целый год раз за разом ломал себя ради него, и все для чего? Чтобы его посадили на цепь и заставили заниматься бессмыслицей на потеху? Он напряг кулаки, в жилах звенела ненависть. Он готов был броситься на своего мучителя, он теперь даже дышал неспокойными рывками. Ник был с таким наказанием отчаянно не согласен. Лёг бы под удары, он вытерпел бы любую боль от него с радостью и благодарностью, но сидеть на цепи, как дворовая собака, и ковыряться в мелкотне зерна — может, это и ценный урок, но не для него. Александр вознамерился в очередной раз сломать его с помощью этого, окончательно раздавить. Вся сущность Ника протестовала против такого. — Отпусти меня. Красный, — выдал Ник уверенно с длинным шумным выдохом. Сразу стало спокойнее на душе, он снова ощутил крепкую почву под ногами. — Нет, — безжалостно выбил ее Александр. — Никаких стопов у тебя теперь нет. — Я не буду этого делать! — заверещал Ник в ужасе. — Переберешь крупу — окажешься на свободе. Нет — будешь сидеть тут, пока не сделаешь то, что велено. Ты будешь делать то, что я говорю. Все.       После этих жёстких слов, каждое из которых звучало как пощёчина, Александр развернулся резко и вышел за дверь. Следующий вопль Ника его и на секунду не затормозил. Он остался в заточении один, и крики никак не помогали его положению. Биться кулаками и головой о кафель тоже. Обессиленный после истерики, Ник опустился на пол. Дергать цепь не рискнул, только замок, который, конечно же, не поддался. Снова завыл от бессилия, замолотил кулаками по бёдрам — от этой лёгкой боли стало легче, появился рассудок. «В конце концов, можно и перебрать эту чёртову крупу», — подумал он, для начала бросая по одному зернышку в каждую салатницу: гречневое в красную, а рисовое в зелёную. Все просто.       Как оказалось, просто только на первый взгляд. Позанимавшись этим какое-то время (точно не мог сказать, часов в туалете закономерно не было), он так и не увидел заметного прогресса. Дно обеих салатниц покрылось слоем крупы, но в тазу двухкилограммовая гора ничуть не убавилась. На упрямстве он разобрал по тарелкам ещё пару горстей. Казалось, что вот-вот он приноровится и дело пойдёт быстрее. Что есть какой-то лёгкий способ разобраться с этим за пару часов и что именно этого Александр от него и ждёт. Но не тут-то было. Чем дольше Ник это делал, тем больше у него уставали глаза, он пропускал крупинки не в ту тарелку, из-за чего приходилось начинать все заново. Александр ясно сказал, что должно быть чисто, ни одного зернышка мимо. «Да нет, это невозможно», — заключил он про себя, закрывая глаза и отставляя тарелки в сторону. Снова захотелось рыдать от бессилия. ***       Плен Ника потянулся бесконечным безвременьем. В его темнице не было окна, а свет всегда включён, как в СИЗО. Сутки он отсчитывал лишь по количеству приёмов пищи и обязательным таблеткам, что приносил ему Александр: утром две порции, вечером одна — его тюремщик, очевидно, продолжал ходить на работу и не мог обслужить его в обед. В основном, это были бутерброды, порою макароны с сосисками, пельмени, какие-то невнятные пережаренные котлеты. Ник со злорадством думал, что его любимый, разбалованный ранее на кулинарных изысках от него, теперь откровенно голодал. Было интересно проверить, у кого терпение лопнет первым. Александр ведь тоже так долго не сможет, привык к комфорту.       Ник ежечасно боролся с собой, то наотрез отказываясь даже прикасаться к крупе, то все же лениво перебирая её от безделья. Дни считать он не мог (сбивался из-за круговерти вечно светящей лампочки), но состояние немытой кожи и ногтей подсказывало ему, что прошло уже больше недели. Александр не освобождал его даже на помывку, не давал ему свежей одежды, и на просьбы об этом, какими бы слезными они ни были, не реагировал никак. Справедливости ради, он вообще ни на какие слова Ника не реагировал: ни на извинения, ни на мольбы, ни на требования, ни на попытки вразумить мучителя. В конце концов, Ник понял, что это тоже часть его пытки.       Ещё одной пыткой были невыносимые условия для сна. Помимо яркого света и отсутствия напрочь хоть чего-нибудь мягкого, что можно было бы использовать в качестве подушки, сама комната была слишком мала, чтобы взрослому мужчине в ней можно было хоть как-то с комфортом расположиться, вытянувшись в полный рост. Приходилось спать полусидя на полу, положив голову на крышку унитаза и поджав под себя ноги. В таком положении спина Ника приказала долго жить уже на следующий день, и он с тихими охами старался разминать её небольшими упражнениями. Опять же, развернуться было негде — ограничивала цепь и стены, что сжимались, не позволяя Нику даже развести в стороны выпрямленные руки. Душно было, как в гробу.       Одно радовало — Александр не справлял при нем нужду. Близость с унитазом Ника нервировала, это напоминало ему бытность у параши в колонии. Но Александр заходил к нему только два раза в день, чтобы принести еды, забрать грязную посуду да окинуть равнодушным взглядом тарелки с крупой. Раз зашёл случайно во время того, как Ник сам справлял малую нужду, так сразу деликатно прикрыл дверь и вернулся через время, позволяя не унижаться перед ним хотя бы в этом. Табу Александр соблюдал — это радовало. Но на стоп-слова все так же не откликался, как бы Ник истошно ни орал «Красный» порою, когда отчаяние накатывало особенно сильно.       Сама мысль о том, что он полностью, без полутонов игры, теперь зависит от Александра, пугала Ника до жути. Вспоминались его слова о том, как придушит и раскидает по пакетам, а его никто и не хватится. Никому до Ника и вправду дела не было. Ну Ваня, друзья из АН… Они, потеряв Ника, скорее подумают на срыв, чем на какой-то криминал. В остальном, никто не знал, что Ник заперт в квартире Александра, его крики никто, включая самого тюремщика, не слышал. Если Александра завтра по пути с работы собьёт машина, Ник умрет тут один от голода. Никто его не спасет, сам он, даже в экстренной ситуации, освободиться не сможет. Картинки бесчисленных пожаров, землетрясений, наводнений, которые неизменно заканчивались его смертью на цепи, преследовали его в обрывках снов, что чудом удавалось выкроить между резью в пояснице.       Удивительное дело: ещё недавно он так хотел умереть, а теперь просыпался в холодном поту от одной мысли, что его может не стать вот так внезапно и нелепо. А может, он уже был мёртв, забит ментами до смерти в участке, а все, что происходит с ним после — просто его личный ад. Ник тихо сходил с ума от безделья. Из таблеток, что давал ему Александр, он исправно пил только большие и плоские от ВИЧа, помня обещание Хозяина заняться с ним сексом без резинки через три месяца. Остальные, предназначеные для починки его подтекающей крыши, из упрямства, а затем по привычке сливал в унитаз. Какой от них толк, если Ник теперь никакого вреда никому, включая себя, причинить не может? Он пробовал царапать предплечья, как в юности, но жгучие полосы от ногтей быстро затухали без следа, продрать слой кожи и добраться до столь желанной крови ему не удавалось. Пытаться перегрызть вены зубами он не стал, заранее понимая бессмысленность этой затеи. — Тебе нужно только перебрать крупу. Это работа на пару дней, максимум — неделя, — сломался Александр в один все такой же, не отличающийся от других, день. Это была буквально первая фраза, сказанная Нику с момента заключения. — Сам бы попробовал, — огрызнулся Ник, подняв на него усталый взгляд.       Что-то в движениях мучителя показалось ему неправильным. Александр излишне медленно ставил друг на друга и наполовину не опустошенные тарелки (аппетита у Ника почти не было), а поднимаясь с ними, слегка качнулся. Ник задохнулся от ужаса. Пытался прислушаться к запаху, уловить хоть одну молекулу спирта — у него это не получилось. Но интуиция его била в набат, он вдруг ясно представил себе, что Александр ни на какую работу не ходит, каждый день нажирается в засранной бутылками кухне, а к Нику заходит через раз, когда удаётся очнуться от пойла и хотя бы вспомнить о нем. Грудь Ника заходила ходуном от этой страшной догадки, он вдруг резко (насколько мог, преодолевая покалывание в затекших ватных ногах) поднялся на ноги. Александр, реагируя на его движение, задержался на пороге. — Не смей пить, скотина! — взревел Ник, черпая энергию из своей бездонной обиды. — Совесть поимел бы, у тебя нижний на цепи в бесконечном экшене! Моя жизнь от тебя зависит! — голосил он в лицо ошарашенного Александра. — Скажи мне, что ты больше не будешь пить! Скажи мне, что тебе не наплевать на меня! Скажи… скажи… — в конце концов Ник не выдержал, сорвался на писк.       Александр в ответ на его слезы даже не дрогнул. Молча вышел за порог. Внутри Ника все переворачивалось, паника накрывала волна за волной и попросту топила. «Я так не могу, не могу», — шептал Ник, пытаясь взять себя в руки, но раз за разом у него это не получалось. Понимание того, что он целиком зависит от пьющего человека, буквально на цепи у него сидит и не может никого позвать на помощь, разом выкинуло его в детство, где была такая же безысходность. Время в этом адском месте для Ника словно отматывалось назад по периодам его жизни: сначала условия содержания напоминали ему тюремные, затем он провалился почти в наркотическое безумие, гипнотизируя сам себя о голые стены, а теперь он с размаху ухнул в самый чёрный период своей жизни, в самые ранние свои годы.       Беспомощность. Именно она доводила Ника до ручки и вызывала протест. Он искренне считал себя сильным человеком, который может справиться со всем, если только захочет. Да, жизнь его была не сахар, но он столько раз уже был на пороге смерти и каждый успешно уворачивался. Не было никаких препятствий к тому, чтобы жить такой жизнью, какой он захочет. Все зависимости (и от наркотика, и от строгого Александра) он сам себе выдумал, чтобы отключаться от реальности и не брать на себя ответственность за сложные решения. Ему всегда было проще плыть по течению. Свобода его откровенно пугала своим бескрайним простором для выборов. Уходить от Александра или оставаться под его властью? Продолжать мыть тарелки или попробовать взрастить свой талант? Может, вовсе рвануть на край света налегке, и будь что будет? Вместо того, чтобы думать об этом, ему было проще затуманить свой разум веществами.       Перестал зависеть от матери, тут же упал на героин. Слез с героина и тут же забрался на шею Саше. Ушёл от Саши — и чуть не уехал обратно в колонию. Ник твёрдо решил для себя, что больше такого не будет. Он теперь сам по себе, только перед собой в ответе. И жить он эту жизнь будет нормально, так, как захочет сам. Даже если с этим не согласен Александр, которого он все же безмерно любит как своего садиста. Боль от его рук — это изысканное удовольствие, от которого он вряд ли откажется. Но управлять собою больше не позволит. Держать на цепи его не надо, он в этой безопасной клетке больше не нуждается. И обязательно отсюда выберется, чего бы ему это ни стоило.       Он с остервенением вгрызся в гору крупы, сосредоточенно разбирая её по тарелкам. Действовал торопливо, но аккуратно, чтобы все было идеально. Это последний раз, когда он безукоризненно подчинится решению Александра. Его последнее одолжение в качестве извинения за срыв. Дальше они будут договариваться по-нормальному, Ник не встанет на колени, выдвинет свои условия и на несогласие с ними сам будет угрожать разрывом, теперь уже всерьез. Александр таким, без стопов, ему больше не нужен, а значит, он сможет уйти от него. От осознания разрыва этой созависимой больной связи Нику стало спокойнее, появилась уверенность и тот самый выбор, который раньше пугал до ужаса, но теперь дарил опору, которой ему так не хватало. Раньше его столпом был Александр, но он все же человек, у него есть недостатки, он рано или поздно оступится, тут и гадать нечего. Нику непременно нужно самому твёрдо взяться за штурвал.       Перебирал крупу он долго, не прерываясь ни на что. Если раньше, как только Александр входил к нему, Ник сразу бросал это занятие из упрямства и как бы стесняясь, то теперь не обращал на него никакого внимания, у него была одна цель — как можно скорее выбраться отсюда. Не спал, толком не ел, только в изнеможении хлебал воду из-под крана, не забывая о таблетках. Сначала гора почти не уменьшалась, затем как-то разом похудела на треть, за что Александр даже сдержанно похвалил его на следующий день. Ник тихо зашипел на него, как вампир на крестное знамение, и отправил сходить на хер — он все же был обижен, эту выходку с заточением он любимому никогда не простит. Только потом подумал, что можно было бы под шумок выторговать себе послабления, но упрямство взяло верх. Нет, никаких больше переговоров из позиции слабого, он сначала зубами выгрызет себе свободу, а после самостоятельно устроит любые удобства для себя.       Когда в тазу крупяной смеси осталась едва ли четверть, Ник поймал странный дзен, даже замедлился, смакуя каждую крупинку. Мозг его страшно коротило от однообразности занятия и недостатка сна. Время растягивалось, словно густой мед, и мысли в нем вязли, как мушки. Ник вывалился в нереальность: краски мира потускнели, он стал мутным, словно за стеклом, и только крупа отчётливо перекатывалась острыми многогранниками по пальцам. Все вокруг сузилось до одних его рук, перебирающих гречку с рисом. Он понял, что не может так больше, что запала злости хватило на резкий рывок вперед, но теперь его уже чисто физически вырубало, сознание стало скомкавшейся кашей. Он продирался через эту муть, в каждом движении пересиливая себя, жёстко наступая на собственную волю, перетирая её в порошок.       Он, кажется, отключился сразу, как только опустил последнюю крупинку в салатник — честно, не помнил. Утонул в тихом черном омуте, как был, полусидя, уронив голову на грудь. Будто умер. Очнулся от того, что сильные руки Александра подняли его над землёй (не без усилий, конечно), закинули на плечо. С Ника сняли ошейник и теперь несли в ванную, а он не мог и пошевелиться, провалившись в странное оцепенение. Александр принял его состояние как должное, без лишней суеты раздел, усадил в ванную, придержав за голову, поливал тёплым душем. Ник ловил флешбэки наркотической молодости: после загулов по притонам, когда деньги кончались, он возвращался домой, и тогда Саша так же его отмывал. Невозмутимо, как санитар в наркодиспансере — Нику посчастливилось побывать там однажды, ему не понравилось.       Александр, конечно, действовал нежнее: намылил Ника дважды (в первый раз пена была едва не чёрная от застарелой грязи и выделений кожи), тер мягкой мочалкой, массировал волосы у корней. Ник снова прикрыл глаза, забывшись в горячей воде. Тело, перенапряженное неделями в неудобном положении, расслаблялось, мышцы приятно гудели — Ник словно попал в нирвану. Достойная награда за пережитые мучения, учитывая, что банные процедуры для него организовывал сам Александр, своими грубым руками огладив его всего, от макушки до пальцев на ногах. Не особо старался, конечно, с массажем (не в этом была его цель), но все равно было приятно. Каждым прикосновением он будто раскаивался за произошедшее, старался в прямом смысле слова загладить свою вину.       В конце концов вынул едва стоящего на ногах Ника из ванной, обтер полотенцем, даже приодел в чистое. Подставив плечо, отвёл его на кухню, благо, Ник чуть встрепенулся и теперь куда бодрее переставлял конечности. И все же, как только оказался пристроенным на диван, заснул снова, накрывшись дремой, как тяжелым одеялом. Александр, как подкошенный, рухнул следом. Их обоих хватило только на то, чтобы сцепить руки, компенсируя неудавшееся объятие. На этом все. Никаких слов, у них обоих не было сил на это. Оба, абсолютно выжатые морально, провалились в тяжелейший дроп.       Это было похоже на глубокий депрессивный эпизод на двоих или же более понятную многим вирусную болезнь с температурой под сорок. Их скосило намертво, они не могли и пошевелиться, много спали, мутным от слез взглядом пялились в потолок. Едва не разлагались заживо. Не ели ничего, сил едва хватало на то, чтобы вскипятить чайник и навести на две кружки жижу из пакетика, подслащивая её сахаром — посменно, хотя ни разу об этом не договаривались. Вообще ни слова друг другу не сказали. Оба тихо болели, каждый в своих мыслях. Обоим не хотелось ничего, кроме как сдохнуть. Но даже на осмысление способа суицида обоим не хватало сил. Только это и спасло.       Обычно дроп случается у одного, чаще нижнего, тогда Верхний берет заботу о нем в свои руки и, конечно, тоже мучается, винит себя в ошибке, но делает все, чтобы партнер быстрее пришёл в себя. Один цеплялся за другого, более устойчивого. Ник с Александром же оба рухнули на дно, и подать руку им было некому. У Саши первые сутки ещё рвался телефон, он слабым сиплым голосом сообщил каждому, что гриппует, — на этом все. Ника никто ожидаемо и не хватился. Так они и пролежали три бесконечно тоскливых дня, но лучше не становилось. Время душевные раны не лечило. С каждыми сутками все становилось только хуже. — Нам надо расстаться, — вдруг выдал Александр в глубокой ночи. — М-м? — Ник подал голос, показывая, что не спит и слушает его, но пока не разбирал смысл слов. Только потом докатился ужас. — Я не тяну тебя, я так больше не могу, — признался Александр, и Ник готов был поклясться, что это в принципе был первый раз, когда его мужчина говорил ему, что чего-то не может. Что не вывозит. — Я не могу дать тебе нужный контроль, я не могу ходить по пятам, чтобы уберечь тебя от срыва. Не могу держать на цепи. Я больше так не хочу, — он говорил медленно, выдавливая каждое следующее слово из себя с ещё большим усилием. Словно тюбик с остатками зубной пасты, выжимал до капли. — Я понял, — Нику ничего больше не осталось. Он заранее знал, что переубеждать бесполезно.       Перекатился на бок. Пошатнувшись, встал. Свет фонаря бил в окно ярко, и в кухне было почти светло, как в сумерках. У него слегка кружилась голова с непривычки, но дорогу он разобрал верно. Подошёл к кухонному гарнитуру. Щелкнул чайник зачем-то (наверное, чтобы замаскировать свои истинные намерения), тот зашумел, нагревая остатки воды. Следующими, согласно его внутреннему плану, были ножи. Один тяжелый мясной с широким лезвием оказался у него в руке. В голове Ника билась одна мысль: что его мнения снова не спросили, Александр упрямо решил все сам; что его снова не слышали, а значит, не остаётся больше ничего, кроме как крикнуть во все горло. Доходчиво. — Тихо, тихо, милый, не надо так… — Александр, интуицией почувствовав неладное, тут же оказался рядом. — Не калечь себя, просто отдай мне нож. Я не хочу с тобой драться, — наконец договаривался, а не жёстко принуждал. Сердце Ника дрогнуло. — Я без тебя не могу, я убью себя, мне нужна помощь, — захныкал он, прижимая сталь к запястью.       Тут же накрыл флешбэк того, как угрожал порезать себя на отходах и как Саша так же уговаривал его не делать глупости. За того себя было стыдно невероятно, но вот он снова здесь, ничего не изменилось. Разница только в том, что тогда был жестокий расчет, попытка подчинить любимого себе, скрутив волю в бараний рог. Сейчас же повлиять на Александра было целью Ника лишь отчасти. В первую очередь тоска, что зрела в нем все эти дни, вдруг встрепенулась, и он, начиная это представление сугубо как крик о помощи, вдруг понял, что уже не может остановиться. Что из демонстративного суицида тварь цветущего в нем расстройства вдруг швырнула его в истинное желание убить себя. Как акула, почувствовав кровь от одной царапины, вгрызлась, расширяя рану до чудовищного масштаба. Такую же хотелось нанести себе в реальности, он едва мог силой воли сдерживать себя. — Я вызову тебе скорую. Просто отдай мне нож, пожалуйста, — просил Александр все более настойчиво, и Ник подчинился.       Переложил нож из своей дрожащей руки в уверенную и твердую ладонь Александра. Он отложил его на стол. Ошибка. Ника оставленный инструмент теперь снова манил, как мотылька лампочка. Ему потребовались колоссальные усилия, чтобы не схватиться за него, пока Александр отходил за телефоном. Секунда, и вот Верхний снова рядом, стоит напротив, держит руку на плече, напряжённо смотрит в глаза. Спиной к окну не видно лица, как и эмоций на нем. Зато он мог читать Ника, как открытую книгу. У того дрожали губы, слезы застили глаза. Он снова держался за Александра как последний оплот адекватности. А тот снова самоотверженно тащил все на себе. «Доброй ночи. Мой партнер пытался покончить с собой», — тихо заговорил он в трубку после короткой паузы. Все время не отводил взгляд от Ника, показывая, что рядом, все честно и он делает то, что нужно. Приведёт помощь. «Он схватился за нож, я уговорил отдать его мне, — он говорил четко, только сухие факты, без эмоций. — Послушайте, дамочка, я не шучу, его действительно нужно забрать, это угроза суицида, — стал злиться он на неизвестную женщину по ту сторону. Ник захихикал, потакая абсурдности момента. Оказалось, он недостаточно псих, чтобы его так просто согласились положить в лечебницу. — Он раскроил запястье от локтя — это достаточно весомая причина? Приезжайте скорее». Дальше он только диктовал данные: адрес, свое имя и новое имя Ника, признаваясь, что у того нет документов. Настойчиво уговаривал положить в стационар так, нагонял жути, угрожал минздравом. Ника продолжало распирать на хохот. — Обещали быть через десять минут, — наконец объявил Александр, откладывая телефон в сторону. — Надо порезать, иначе не заберут, — почти с радостью сообщил Ник, пытаясь снова схватиться за нож. Александр без лишних слов потеснил его. Взялся за ручку сам. — Один порез. Я постараюсь не глубоко, но останется шрам, — обговорил воздействие, прямо как перед экшеном. — Давай, — легко согласился Ник, подставляя левую руку, едва не урча, словно объевшийся сметаны кот. Он давно мечтал, чтобы Александр порезал его до шрама, оставил свою метку. — Глубокий вдох. Не дергайся, — предупредил Александр, прежде чем приложить металл к коже.       Лезвие шло туго и больно. У Ника в тематической жизни никогда не было такого болезненного найфа, отточенные Александром тщательно подготовленные ножи не шли ни в какое сравнение со слегка туповатым кухонным экземпляром. На него пришлось специально давить, дергая туда-сюда, как по куску мяса, чтобы продраться к крови. Ник заорал, оргазмируя от этой резкой боли. Чудом остался стоять на ногах, но скорчился, что, в прочем, Александру не помешало. Он резал ровно, удерживая запястье Ника левой рукой. Чертил четкую, но не излишне глубокую линию, хитро начиная сбоку чуть ниже локтя, где были мышцы и не так велик риск задеть нежные сухожилия. Завершил свой шедевр косой, постепенно сходящей на нет почти царапиной ближе к кистевому суставу. Ловко имитировал нанесенный одним движением резкий, несдержанный порез. Когда все был кончено, густая кровь неритмичными каплями устремилась к полу. Действительно глубоко, до вены. — Согни руку. Вот так, молодец. Хороший мальчик, — похвалил Александр с чуть сбившимся дыханием.       Снова отложил испачканный нож на стол. Дёрнул локоть Ника в сторону, щедро поливая кровью место преступления — медиков ждёт грандиозное представление. Больше всего на свете Ник жалел, что сейчас не может видеть его лица. Этот момент хотелось запомнить на долгие-долгие годы, как что-то чёрное и горькое, но глубоко личное между ними. Руку Ника жгло пламенем, из неё ручьем текла кровь. Он дрожал, баюкая рану, но теперь чувствуя спокойствие под защитой своего Верхнего. Даже его многострадальную шкуру он умел терзать жестоко, но бережно. И этот человек недавно выдал равнодушное «нам надо расстаться»? Серьёзно? Ник четко понял, что теперь его никуда не отпустят, сдадут на хранение в психбольницу, но по истечении срока обязательно оттуда заберут. Передадут с рук на руки, как ценную вещь. — Не перевяжешь? — просто уточнил Ник, вырывая Александра из синхронных раздумий. — Пусть сами возятся, скоты, — злобно выругался он, кивнув в окно. За ним уже выла сирена, загорались красно-синие огни. — Я люблю тебя, — посчитал важным сказать Ник, пока его не скрутили и не вкололи какую-нибудь гадость, которая превратит его в овоща. — Я тебя тоже. Очень. Веди себя там хорошо: слушайся врачей, не дерись и не пререкайся. Я буду ждать тебя назад как можно скорее, — давал наставления, словно ребёнка отправлял в детский лагерь.       Ник хрюкнул, утыкаясь ему в плечо. Щедро запачкал любимого кровью, но лишь отчасти чувствовал за это вину. Только в объятиях ощутил, что Александра тоже трясёт. Даже не подумал, что ему тоже плохо, сосредоточился лишь на себе, и не предположил, что Верхнему, может, тоже хочется убиться, а не решать проблемы. Уйти в свою зависимость. Как громом пораженный, Ник вскинулся, теперь сам взял опешившего от такой наглости Александра за подбородок. Внимательно посмотрел туда, где, по его расчетам, должны быть его глаза. Ни зги не было видно из-за фонаря за его спиной. — Пообещай мне, что когда меня заберут, ты не станешь пить. Что не уйдёшь в запой с горя. Нельзя так больше, никому из нас нельзя, — проговорил он настойчиво. Пришла его очередь давать свои наставления. — Обещаю. Буду трезвый, как стекло. Ни капли, — ответил он ровно, ни секунды не торгуясь с собой.       А после в дверь позвонили, им пришлось выйти в коридор и открыть. Ник, куда бы ни шёл, обагрял дорогу за собой кровью, которая капала уже не так бодро, сворачиваясь, тем не менее произвела неизгладимое впечатление на санитаров. Женщина с порога кинулась делать ему перевязку, мужчина спешно собирал анамнез, обращаясь больше к Александру, но Ник решил отвечать за себя сам. Для начала деликатно предупредил, что у него ВИЧ, чтобы те были осторожнее с его кровью. Затем доходчиво объяснил, что непременно довершит начатое, если его не заберут в психбольницу. Медики слегка удивились его спокойствию, уточнили, поедет ли он сам, подпишет ли добровольное согласие. Он сказал да. Тогда совсем расслабились, и дальше остались лишь формальности. Ничего ему не кололи, руки не выкручивали, даже смирительной рубашкой не удостоили. Ник слегка расстроился отсутствию хоть каких-то атрибутов из хоррор-фильмов про психбольницы. Но Александр же сказал ему вести себя хорошо и слушаться врачей. В конце концов он своими ногами спустился к машине скорой помощи и ехал тихо, без эксцессов. Давно у бригады психиатрической помощи не было такого послушного пациента. ***       Сегодня снег шел крупными хлопьями, формой и размером похожими на огромных пушистых шмелей. Ник фырчал, кутаясь носом в тёплый шарф и впервые жалея, что не носит шапку. Конец декабря. Его спешно выписали к Новому Году, посетовав на то, что на праздники привозят много буйных, нужно освободить место. Ничего, Ник успел полежать в больнице три недели: сначала пару дней в остром, где компанию ему составляли такие же суицидники и шизофреники в психозе; потом перевели в отделение с более лёгкими условиями, где можно было хотя бы читать книги. За исключением удушающей скуки в отсутствие телевизора и интернета, лечение далось ему легко, даже особо без побочек. Никакими страшными транквилизаторами его не закалывали, да он и не давал поводов к этому, вежливо общаясь с персоналом, выполняя все их требования. Его лечащий врач искренне недоумевал, с чего вдруг такой спокойный терпеливый молодой человек вдруг решил убить себя.       Произошедшее между ним с Александром Ник, естественно, держал в секрете. Но помимо своей тематической жизни, в остальном был откровенен. Честно рассказал про опыт сэлфхарма и зависимости с детства, что год чистый и что ровно в годовщину его и переклинило. Даже более-менее в деталях поведал психологу про свой кризис идентичности, посетовав на новое имя, новую работу и сложности в отношениях с мужчиной. Благо, от гейства молодая женщина, практически ровесница Ника, его не лечила, отнеслась с сочувствием и пониманием. Ник из благодарности даже согласился поучаствовать в её исследовании для кандидатской, без конца заполняя какие-то опросники. Общий язык они нашли, но многого, конечно, обсудить не успели. Больший упор в этой короткой психотерапии был на убеждении Ника в необходимости лечения: исправного приёма препаратов в первую очередь, но и посещения психолога тоже. Он и сам уже раскаивался в том, что черт его дёрнул своими же руками сорвать все предохранители.       Ник понял, в чем его основная проблема — он безответственный, совсем как ребёнок, мало думает над последствиями своих импульсов. Отчасти это обусловлено его диагнозом, но самые непреодолимые деструктивные влечения в нем гасят таблетки, в остальном же он мог сдерживать себя сам, если бы только захотел. Психолог искренне хвалила Ника за то, что он наизусть знает все техники саморегуляции. Но что толку-то, если он их не применяет? Он открещивался от ответственности, как от неприятной ноши. Он в последний раз был обязательным, когда ухаживал за больной матерью, не в пример быстро став взрослым для неё. Она в этой перевернутой иерархии больше походила на ребёнка, в то время как Ник играл роль родителя, пока кормил с ложечки и подтирал за ней. Дорвавшись же до свободы, он стал с лихвой компенсировать своё утраченное детство. Классическая схема для ребёнка из дисфункциональной семьи.       Самое горькое, что Ник нагло перевесил всю свою ответственность на плечи Саше. Тот сначала вцепился в неё, как оголодавший бульдог в кусок парного мяса, он давно мечтал заиметь себе нижнего без табу в полное личное пользование. Потом неизбежно насытился, даже объелся своим верховенством, но повернуть все назад, выравнять их отношения уже не смог. Уход за неуправляемым нижним давался ему все тяжелее. Уже и речи не шло ни о каком удовольствии ни для кого из них, жёсткая иерархия тяготила. Ника начало коротить, он стал требовать свободы, как буйный подросток, а только Александр подумал ослабить хватку на его горле, случился срыв. Постарался затянуть петлю потуже — сам провалился в дроп. Какой-то бесконечный тяни-толкай.       Ник ужаснулся, когда узнал, что провел в плену у Александра целых два месяца. Он даже предположить не мог, как тяжело Верхнему это далось. И теперь вовсе не удивлялся, что нервы его любимого от этого сдали. Никто не планировал этот безумный экшен настолько долгим, Александр был прав, перебрать крупу — это работа на пару дней, уж Ник в этом убедился, когда взял себя в руки и принялся за дело всерьез. Если бы он не упрямился, не было бы всего этого кошмара. Хотя, возможно, их впоследствии ждал бы кошмар ещё больший. Но теперь каждый из них вкусил свой ад наяву (Александр — абсолютную ничем не ограниченную власть, Ник — тотальную зависимость) и они наконец-то поняли, что так дальше дело не пойдёт. Эти отношения изжили себя, им нужно было перерождение. Ник очень жалел, что понял это поздно. Надеялся только, что ещё не слишком.       Его ждали сразу у ворот, за проходной. Это была первая их встреча с самой госпитализации: Александра в дурку не пускали, разрешали передавать только вещи, и то не выходя за строго определённый их список. Изредка ещё звонить в строго отведенные часы. Как в тюрьме. Ник усмехнулся сравнению. Теперь уже без горечи, с каким-то буддистским смирением. Ну было это с ним, ну и что. Было и прошло. Теперь уж все по-другому и он другой. Раны в его душе, будто нанесенный Александром порез на запястье, грубо зарубцевались за три недели в больнице и больше не болели. А возможно, так на него действовали таблетки. Ник решил держаться за этот их эффект, зарекшись впредь экспериментировать с отменами. Покуролесил, и хватит, пора становиться нормальным.       Упал в объятия Верхнего, жадно присосался к губам, будто боялся, что растает. Его потискали в ответ, но как-то аккуратно, Александр стеснялся проявлять чувства на людях. Зато принёс с собой букет каких-то мелких ромашек в пергаменте, вручил торжественно. Ник аж икнул от удивления, переложил их в руках так и эдак, примериваясь. Поначалу захотел обидеться на ухаживания как за женщиной, но по привычке сначала выдохнул, погасил первый импульс, подумал ещё немного и решил подарок принять. Это же просто знаки внимания. В конце концов, мужчинам тоже дарят цветы. Ещё раз обнял любимого уже с благодарностью, расцеловал в обе щеки. Он тоже соскучился. — Как ты себя чувствуешь? — Александр выглядел обеспокоенным. — Все прекрасно, — честно признался Ник, в смущении припадая носом к цветам. К сожалению, они почти ничем не пахли, только морозной свежестью. — Тебя там не обижали? — снова этот странный тон, будто Ник вернулся из детского лагеря, куда родитель сослал его на каникулы. — Галоперидола не было, — хохотнул Ник, кивая на машину. — Пойдём, холодно. — Я только утром сообразил, что можно было положить тебя в частную клинику. Поздно уже было, прости, — Александр раскаивался искренне, но Ник его извинений не принял. — Вот ещё, хватит на меня трат, — отмахнулся он, падая на переднее сидение. Пристегнулся сразу — жизнь ему теперь была дорога. — Ты не будешь больше со мной нянькаться, я теперь все сам. — Сам… — Александр откликнулся странным тоскливым эхом. Несколько раз вздыхал, силясь заговорить, но так и не набирал решимости. Ник, наверное, впервые видел его таким растерянным. — Я зря тогда сказал про расстанемся. Погорячился и не учёл твоё состояние. Я виноват, что все закончилось катастрофой. Прости меня. — Ага, а я просто рядом стоял, совсем не участвовал, — снова отмахнулся от его причитаний Ник. — Я ещё раз говорю, я теперь сам за себя в ответе. Услышь меня, пожалуйста, — откровенно надавил, вцепляясь во вконец расстроенного Александра строгим взглядом. — И Верхний тебе теперь не нужен? — наконец выдал страшную догадку мужчина. — Нужен. Как садист, — быстро развеял все сомнения Ник. — Но подчиняться я теперь тебе не буду. Я вольная птица, Саш. Никаких больше выканий… ну, может, только иногда, если мне этого захочется. Ты меня возбуждаешь, когда такой типа строгий Доминант. Но в жизни нет, уволь, мы будем с тобой на равных.       Он не репетировал речь, доверившись лишь одним ощущениям, и вывалил разом все, что было на душе. Действовал с напрыга, стараясь со страху отвоевать себе как можно больше свободы. Сам понимал, что не только Александр сильной рукой сгибал его к полу, Ник сам порою с большим удовольствием вставал перед ним на колени, ни к чему было обманывать себя и корчить невинность. Но ему было сложно понять, от чего зависело его сабмиссивное настроение и не являлось ли оно целиком отголоском его зависимой личности. Это нужно было ещё раз не только обдумать, но и протестировать на практике. Для них начинался новый период исследования себя. Торопиться с установкой железобетонных правил им больше не следовало. — Я хочу уважения к себе, малыш. Это все, чего я прошу. Для этого были выканья и обращения. Я не выдержу с тобой в ванили, — признавался Александр до боли искренне. Разом утратив необходимость держать лицо Доминанта, стал мягким, как мороженое на солнце. Как пластилин, которым Ник не преминул воспользоваться. — Об этом мы будем с тобой договариваться. С уважением друг к другу, на равных. Новый контракт, — пообещал Ник, едва не потирая руки в предвкушении. У него была пара идей. — Бери себе столько суверенитета, сколько сможешь проглотить, — фыркнул Саша, подражая Ельцину. Ник тихо прыснул со смеху.