Единственный

      Тишину разрезала противная трель. Александр насилу разлепил глаза, а показалось, что и не открыл вовсе: темно, глубокая ночь. Голова спросонья болела ужасно, а телефон все звонил, не переставая. И кому он мог понадобиться в такой час? Александр закашлялся, прочищая горло, и, не глядя на обжигающе яркий экран, принял вызов. — Привет! — ненормально весёлый голос. Аж тошно. — Ты время видел? — фыркнул Александр, тяжело вздыхая. Только сейчас сфокусировал взгляд на часах и мысленно застонал. Два часа ночи! А ему вообще-то с утра на работу. — А что, поздно? — удивился Ник вроде искренне, но после рассмеялся так легко, что выдал себя с головой. Александр бессильно заскрипел зубами. — Прости, просто захотелось тебя услышать. Ты спал? — Конечно спал! Нормальные люди спят в это время! А ты где? — ворчливо отозвался Александр, как-то быстро внутренне смиряясь с неизбежным. Если уж Нику что-то пришло в голову, отделаться от него невозможно. Ругаться бесполезно, остается только выслушать. Наверное, это и правда ему нужно именно сейчас. — Сложно сказать… — протянул Ник, тяжело выдыхая в трубку. — Тут холодно. Мост через реку продувается со всех сторон, аж зубы сводит… — Я надеюсь, ты тепло одет? Смотри, отморозишь себе самое ценное — обратно не приму… — лениво усмехнулся Александр. Все никак не мог проснуться. Смотрел в потолок, медленно моргая, но быстро сдался и закрыл глаза. Остался только голос — далёкий, чуть искаженный хрипящим динамиком. — Подожди, а почему на мосту?! — встрепенулся он вдруг, испугавшись. Перед глазами промелькнула картинка, как Ник стоит, навалившись грудью на ограждение, и смотрит в черную воду. А рядом нет никого, кто мог бы его остановить. — Да так получилось… Гулял вот, заблудился немного… Дорога пустая, трамвайные пути блестят… Лежу теперь поперек них, думаю… — ответил Ник, перечисляя медленно, лениво. Кажется, тоже почти засыпал. — Вставай немедленно! — вскрикнул Александр, от неожиданности подскакивая на постели. Сна как не бывало. — Ты решил как Анна Каренина? Не в воду, так на рельсы? Я сказал, поднимайся, живо! — кипел он, а в сердце, как фантомная боль, бился страх потерять. И Александр чувствовал, что должен, просто обязан сделать все, чтобы уберечь его. — Да ладно, тут трамваи давно не ходят. И глубокая ночь, — отмахнулся Ник.       Упрямый, черт, он никогда не воспринимал всерьез переживания Александра о безопасности. Прыгал по крышам, катался зацепом на поездах, ещё и снимал свои приключения на видео. Доводил этим до белого каления. Не жилось ему спокойно, вечно надо сотворить что-то травмоопасное, желательно ещё и с риском для жизни. Будто торопился на тот свет — зачем? Такой безголовый, противный мальчишка… Этими размышлениями Александр подогревал свой гнев. — Я сказал, вставай! Трамваев нет, зато машины ездят. Ты понимаешь, что тебя, лежащего на дороге, ни хрена не видно для водителей? Вставай, живо! — закричал он в трубку. У самого в ушах зазвенело от своего дикого ора. — Да встаю. Прости, встаю, — быстро стушевался Ник. В трубке послышался шорох. Кажется, он таки подчинился. — Встал. С дороги ушёл. Доволен? — заворчал он. Александр в красках представил себе его обиженное выражение лица: сморщенный нос и закатанные глаза. — Хороший мальчик, — сдержанно похвалил Александр, услышав в ответ жалобный стон. Для скандального, вечно бунтующего Ника эти два слова были как личное оскорбление. — Где ты сейчас? — повторил вопрос настойчивее. В груди не переставало биться беспокойство, которому он все не мог дать определение. Вроде Ник ушёл с дороги, теперь в безопасности, но сам факт, что он сейчас на другом краю света, одинокий и потерянный, сводил Александра с ума. — У перил. Смотрю вдаль, на звезды. Сейчас скажешь ещё и от края отойти. Да ну тебя, — в несвойственной капризной манере стал канючить Ник. У Александра это вызвало лишь улыбку. — Не скажу, если за перила не полезешь, — хмыкнул Александр, прикидывая, в какой мере его слова прозвучали как провокация. — Я люблю тебя. И жду домой. Когда ты вернёшься? — ещё один важный вопрос. Александр вроде привык к долгим поездкам Ника, но сейчас разлука казалась какой-то совсем непереносимой. Наверное, очень долго он уже в путешествии. — Не знаю. Не думал. Не скоро, — ответил Ник сухо, как-то без эмоций. — Я люблю тебя, — добавил, наверное, осознав, как холодно прозвучали его слова. — Ты для этого позвонил мне в два ночи? Сказать, что любишь? — возмутился Александр, снова закрывая глаза и откидываясь на подушки. От признания Ника стало намного спокойнее и вновь потянуло в сон. — Да? Не знаю. Просто услышать твой голос. Я соскучился, — ещё одно горячее признание. Так приторно-романтично, но Александру понравилось. Стало тепло на душе, глупая улыбка сама выползла на лицо. — Я тоже скучаю. Возвращайся скорее, — ответил он, чувствуя, как путается сонное сознание, а слова отказываются вставать в предложения.       Кажется, Ник ещё что-то сказал. Александр не смог разобрать, хотя старался не уснуть. И все же дрема взяла свое. Когда понял, что засыпает, из последних сил напрягся, чтобы открыть глаза. Все тело будто одеревенело, такое непослушное, пошевелить им казалось невозможным. Но он смог. Мучительно долго выплывал, выползал, рвался из-под тяжелого одеяла сна, с трудом ворочая свинцовыми веками. Справился.       Почему-то оказался лежащим на боку, а напротив — два жёлтых глаза. Потребовалось время, чтобы, моргнув несколько раз, окончательно вернуться в реальность. На него смотрел лысый кот. Его кот. Маркиз. Ник больше не ездил в путешествия, когда они взяли кота, а значит, не мог и звонить. Это был сон. Просто сон.       Маркиз замяукал жалобно, не позволяя провалиться в горе. Потыкал Александра лапкой, но, не получив реакции, уткнулся мокрой мордочкой в руку. — Он мне снился. Твой хозяин, — наконец сказал Александр хриплым спросонья голосом. Кот в ответ снова грустно мяукнул, будто все понял.       Он очень умное создание, конечно он все понимает. Но не хнычет, не валяется в депрессии и не орёт ночами дурным голосом. Он живёт. Скучает, грустит, но живёт дальше. У Александра есть опыт в этом, он ждал Ника из поездок месяцы напролёт. Из тюрьмы ждал годы. И теперь… подождёт встречи. Как они условились, пятьдесят лет? Долго, очень долго, но… Что ещё остаётся? Только ждать.       Александр прокашлялся, отгоняя слезы. Они давно не приносили облегчения, только истощали, и голова после них болела — хоть стреляйся. Он хмыкнул, случайно вспомнив об этом. Почему не застрелился сразу, как увидел Ника мёртвым? Из табельного, какая уж разница, лежит в сейфе, можно было бы… Но даже мыслей таких не возникло. Видно, эффективно подействовали внушения любимого о том, что надо жить дальше. А сейчас тем более не хочется. На кого он бросит Маркиза? Это была мечта Ника завести кота. — Ты голодный, наверное, животное? Тебя кто-нибудь кормил? — спросил Александр, поднимаясь с постели.       За окном, судя по темноте, глубокая ночь, как во сне. Но теперь не спится. Точнее, он бы и рад заснуть, чтобы ещё раз услышать голос Ника, но что-то подсказывало, что не получится, в одну реку дважды не войдёшь. Ник один раз явился ему, каким-то чудом пробился с того света, чтобы сообщить что-то очень важное. Что любит и тоже скучает. Но это не повод бросать жизнь на самотёк. Не повод лежать поперёк рельсов, вглядываясь во тьму, пока кто-нибудь не прикажет подняться и идти дальше.       Этот кто-нибудь находится на кухне. Без своих извечных высоких сапог, он вовсе босой и в серых спортивных штанах. По-домашнему расслабленный, вальяжно развалился на диване и курил свою электронку. А в ногах у него не пойми кто: то ли мальчик, то ли девочка, в одной розовой мини-юбке и с длинными белыми волосами, но с полным отсутствием груди и по-мальчишечьи угловатой фигурой. Так сюрреалистично, что поначалу Александру показалось, что это тоже сон, в котором последуют новые нравоучения от собственного воспаленного воображения. Не может Родион вот так просто сидеть у него в квартире. Они в ссоре, глубокой и непоправимой. Или все же?.. Сейчас сил злиться на него не осталось. — Ты чего не спишь? — спросил Родион, коротко вскидывая брови. — А ты чего? — заупрямился Александр. Нет, все же почувствовал обиду, никуда она не делась. Ядовитой гадюкой свернулась под сердцем и только ищет повод снова ужалить. — Мы тут с Гришенькой играем. Присоединишься? — усмехнулся, откладывая электронку и вместо неё поднимая с дивана пульт.       Два нажатия кнопки, и мальчик на полу заскулил, потираясь щекой о коленку. Сдерживая стоны, закусил и без того опухшие губы, безнадёжно съедая красную помаду с них. Александр поморщился от этой картины, его никогда не привлекал кросс-дресс, а уж после рассказов Коли про колонию и вовсе как отрезало. Но этот мальчик Гриша перед ним вовсе не выглядел несчастным, скорее перевозбужденным, просящим, податливым… Обвив голень Родиона обеими руками, как обезьянка, бесстыдно потирался промежностью о ступню — большего не разглядеть за юбкой. Да Александру и не нужно, все это для него теперь (секс в принципе) несусветная мерзость и скука. Лучше, отвернувшись, заняться делом. — Кот кормленый, если что. А вот тебе бы поесть не мешало. В холодильнике готовая еда — погрей, — тон удивительно заботливый, на Родиона совсем не похоже.       И он, словно опомнившись, с гаденькой ухмылкой обернулся к своему Грише, свободной ногой наступая ему между ног поверх юбки. В ответ — протяжный мученический стон. Несмотря на сжатые зубы, довольно громкий. «Соседи будут в восторге», — отстраненно подумал Александр, продолжая, несмотря на предупреждение Родиона, насыпать корм коту. Пусть поест ещё раз, ничего страшного, а за столом нужна компания. Из Родиона получается так себе, он увлечён совсем другим. Или лучше сказать, другой? — И давно ты… тут? — спросил Александр, окидывая взглядом холодильник. Контейнеры из доставки — ну да, чего ещё стоило ожидать? Некому ему теперь готовить… — Месяц. Со смерти Ника. Ты не помнишь? Шок, наверное… — протянул Родион, вновь прикладываясь к электронке и выдыхая белый дым в потолок.       Несмотря на открытую форточку, в кухне стоял плотный сизый смог. На вкус ментолово-мятный, приторный настолько, что от него хотелось чихать. «Ник, наверное, в гробу вертится, наблюдая это…» — горько подумалось Александру. — Что сделали с… телом? — в два приёма еле выдавил из себя он. Это был действительно важный вопрос. Похорон он не помнил и теперь очень жалел, представляя, что Ника могли закопать. Он совсем не этого хотел. — Кремация — его последняя воля. «Тело сжечь и развеять над водой», — с неуместной усмешкой продекламировал Родион. — Вскрытия не было, кремировали в тот же день. Развеивать не стали, это твоё дело, где и как. Урна с прахом стоит в вашей сессионной комнате. Хочешь — посмотри, — доложил спокойно, по-деловому. — Не хочу, — заупрямился Александр, плотно смыкая веки. Под ними уже собрались слезы, угрожая вот-вот пролиться неконтролируемым потоком. Он не хотел этого сейчас. Ни к чему эти драмы. — Я сочувствую тебе очень, — снова эти пустые слова. От них только больнее, как он не понимает? — Я не просил тебя оставаться, — после глубокого выдоха отрезал Александр.       Не глядя, выбрал первый попавшийся контейнер, потыкал вилкой прозрачную плёнку, бросил в микроволновку — все это с полной вовлеченностью в процесс, лишь бы не смотреть на человека, один вид которого будил болезненные воспоминания. Который экшенил Ника в последний раз и наверняка ускорил развитие опухоли. Он не простит его никогда. — Конечно не просил. Я сам решил остаться, помочь с формальностями и проследить, чтобы ты ничего не сделал с собой от горя. В последние недели только и делаю, что пытаюсь тебя накормить да сторожу сейф с оружием и ножи. Знаешь, у тебя довольно мягкий диван… — в шутливом тоне быстро стал перечислять Родион. Явно заговаривал зубы. Хорошо хоть с писком микроволновки заткнулся. — Я в твоих услугах больше не нуждаюсь. Проваливай, — сказал Александр жёстко, не выпуская в голос никаких эмоций. Ни единой зацепки для Родиона, который наверняка начнёт крутиться ужом, чтобы остаться. — Послушай, я… Я люблю тебя! — прозвучало удивительно громко, почти криком. Такое болезненно расколотое и, увы, пустое. Вряд ли Родион знает, что такое любовь. — Я сказал тебе уйти, — повторил Александр тверже. Сердце резануло болью, но — это пройдёт. Ничто, по сравнению с потерей гораздо более страшной. — Ты не понял, не как друга… — тон Родиона стал ещё жалобнее, а Александр не мог посмотреть ему в глаза. Не видел смысла. — Я все прекрасно понял. Уходи, — прозвучало как приговор.       Ни капли удивления в голосе, и это не было игрой, Александр все прекрасно знал. Ладно, не знал, но чувствовал. В незначительных, но поразительно частых шутках на эту тему, в отзывчивости, неуемной заботе — все видел, но как-то не верил, слишком уж старательно Родион играл бездушную сволочь. В конце концов доигрался до череды поступков, которые нельзя простить, да и понять нормальной трезвой логикой тоже. Экшен с Ником стал последней каплей. Перекипело.       Как-то так получилось, что в критический момент Александр позвонил именно Родиону. Может, по привычке. А может, подсознательно решив, что такая сволочь как Родион сможет не в пример ему быть спокойным и решить все проблемы. Но теперь — довольно. Александр давно принял это решение, но не поставил точку, а теперь, потеряв самое ценное, ничего не стоит оторвать и выбросить ещё одну, давно прогнившую деталь своей жизни. Самый подходящий момент. — Я понимаю, сейчас ты не можешь даже думать о том, что Ника кто-то заменит, но со временем… — начал было Родион, но осекся, напоровшись на тяжёлый взгляд Александра. Просто убийственный, полный жгучей ненависти. Он не имел никакого права говорить так. — Я хочу быть с тобой! Я откажусь от всего, если захочешь, буду у тебя под ошейником, буду служить тебе! Пожалуйста! — его голос стал умоляющим. Но — в «молоко». — Ты прав. Его никто не заменит. Уходи, — бросил Александр ему в лицо. Хлестко, как пощёчину. От последующего униженно-просящего выражения лица увернулся, уткнувшись в свою еду. К черту все, кончено.       Минута тишины. Родион, оглушенный отказом, не способен подобрать слов, чтобы как-то завершить этот разговор, а Александр не видел смысла продолжать. Потому молча поглощал гречку с котлетой из контейнера быстро, едва ли жуя, и совсем не чувствуя вкуса. Для него теперь весь мир, любые чувства как сквозь мутную плёнку. Как туман от мятного вейпа, боже, он все ещё забивался в ноздри — но даже на него не хватало злости. Все пустое. В груди, глубоко за рёбрами навеки поселилась эта чёрная дыра, в которой мгновенно тонули любые эмоции. По сравнению с главной болью они были просто пшиком. — Ладно. Ладно, — будто не до конца веря, медленно подал голос Родион, делая длинные паузы между словами. — Я единственный, кто был рядом с тобой всегда. Я, а не он, — зачем-то продолжил спорить. Александр тяжело вздохнул. Происходящее изрядно утомило его. — Ник был единственным, кого я когда-либо любил и с кем хотел быть до конца жизни. Им и останется, — сухо констатировал Александр. Как факт, монументальный и незыблемый. Солнце светит, небо голубое, а Ник навсегда был и останется его Единственным. И в этом — весь смысл, и этого не изменить.