Единственный

— Ну ты там скоро? — Александр маялся в нетерпении. — Ты спросил уже сто раз, и я не ускорюсь, если ты продолжишь меня отвлекать, — съязвил Ник, продолжая аккуратно выводить стрелку перед зеркалом в ванной. — Зачем тебе вообще краситься? Как девчонка, ну честно, — пожаловался Александр, почувствовав, но проигнорировав мимолетный укол совести за сравнение Ника с девушкой. Это было одно из немногих его табу. — Как рокер, между прочим, — протянул Ник обиженным тоном, но лицо его оставалось спокойным, он даже бровью не повёл, полностью погрузившись в свои художества. — У меня без подводки глаза маленькие и грустные. Я похож на побитого жизнью песика, — продолжил жаловаться он, переключившись на второй глаз. — Угу, на Маркиза, — фыркнул Александр, подмигивая коту, который, запрыгнув на ванную, тоже с интересом наблюдал за прихорашиваниями хозяина.       Ник в ответ только поморщился и, закусив губу, продолжил выводить стрелку. Он сегодня собрался быть при полном параде, как в лучшие моменты жизни, словно никакого рака и не было вовсе. Это последний его демарш, финальное выступление, после которого только темнота, грусть и смерть. Она уж даже не дышит в затылок, а идёт нос к носу с ним, того и гляди обгонит. Ник спешно завершал все свои земные дела, прощался со всеми и писал завещание. Он еле уломал Александра отпустить его в последний раз выйти на работу и увидеться с друзьями — ради этого он не поленился даже встать на колени, как в старые добрые. Александр поморщился, но позволил, при условии, что они пойдут вдвоем. Нику это было только на руку, он не был уверен в том, что одной инъекции морфина ему хватит до вечера.       Александр разрешил — а как было запретить? К пожеланиям Ника он в последнее время стал относиться излишне трепетно, как к последней воле покойного. Тем более что это не совсем далеко от правды. Они оба понимали, что дни его сочтены. Поэтому когда Ник грохнулся на колени и жалобно запищал что-то о том, как важно ему добить рукав именно этому человеку, что это последний-последний раз (но раз уж они все равно будут неподалёку, то почему бы не зайти ещё и к друзьям по рок-группе), Александр не смог ответить ничего, кроме да. Похмурился для острастки, и только. У него всегда была природная слабость к капризам Ника, а сейчас и подавно. Ради его улыбки, столь редкой в последнее время, казалось, можно уложить на лопатки весь мир. — Марк, ты за старшего, — пошутил Александр закрывая дверь в квартиру.       Ник рядом нервно перекатывался с пятки на носок. Удивительно, как у него хватало сил оставаться живым и энергичным, несмотря на дозы всех препаратов, которые он принимал. Видно, сама мысль, что он, пусть и ненадолго, вернётся к прежней жизни, зажигала в нем огонь. — Тут пешком недалеко, — аккуратно бросил Ник как бы между делом, когда они спускались по лестнице. — А если обратно устанешь? Нет уж, поедем на машине, — решительно отрезал Александр, коротко поморщившись.       Отказывать Нику было неприятно, тем более что в чем-то он был прав, от их дома до арт-пространства «Авиатор», где работал Ник, всего несколько кварталов, и раньше он частенько пробегал это расстояние на своих двоих, порою и по нескольку раз за день. Но то раньше, а сейчас, едва вернув прежнюю бодрость, слепо доверять ей не стоило. Ник мастер в поддержании хорошей мины при плохой игре, он не из жалобщиков и выносливости ему не занимать, поэтому скорее в один момент свалится замертво, чем заблаговременно сообщит, что ему становится дурно. Александр трижды проклял себя за то, что поверил в его «все нормально» и впредь не собирался повторять эту ошибку. — Клиент — мой… кхм… близкий друг. Но он ванилька, поэтому попрошу тебя без… всякого. Чем меньше я буду отвлекаться, тем быстрее закончим и вернёмся домой, — заговорил Ник, нервно перебирая фенечки на запястьях.       Александр лишь понимающе кивнул, хотя от его внимания не укрылись и странные паузы, и мучительный подбор правильных, с точки зрения Ника, слов. Сразу же захотелось уточнить, что за друг такой, говорить о котором получалось только через смущённое покашливание, но он трезво рассудил, что скоро сам увидит все своими глазами, ни к чему устраивать допрос. Про себя усмехнулся, подумав, что, видимо, не у него одного рыльце в пушку по поводу измен, но быстро отмел эту мысль как бредовую. Выходка с Родионом (при одной мысли о старом друге Александру стало до зубовного скрежета горько, кисло на языке) знатно подорвала доверие к Нику, но все же не настолько, чтобы всерьёз подозревать его в хоть сколько-то продолжительной интрижке на стороне. Не с его трясучкой по поводу нравственности на религиозной почве и лебединой верности.       Поход на работу с Ником воспринимался Александром как интересное приключение, а не печальная необходимость. Он не раз бывал в «Авиаторе», но всегда проездом, подвозя Ника на работу или забирая с нее в редкие случаи, когда им обоим это было удобно. Он мог пересчитать по пальцам разы, когда поднимался в саму мастерскую, в этом не было необходимости, он всегда ждал в машине. А то, как Ник работает, Александр не видел ни разу. Как рисует эскизы — миллион раз, но процесс нанесения самой татуировки довольно интимный, и не удивительно, что Ник не допускал к нему посторонних. Сейчас у Александра появился пусть и печальный, но благовидный предлог увидеть Ника с новой стороны, как творческого профессионала, поэтому полностью передал ему все бразды правления, отбросив этикет.       Погода была на редкость жаркая, для мая в Москве так особенно, больше двадцати градусов и чистое, светлое небо казались роскошью. Ник, пока стоял под крыльцом, ожидая клиента, даже снял свою извечную кожанку в нашивках, обнажая хрупкие плечи из-под цветастой майки без рукавов. Александр последовал его примеру, скинув спортивную кофту и изо всех сил боролся с желанием закурить. Перед Ником он все ещё играл невинность, хотя после известии о его диагнозе снова сорвался на сигареты и выкуривал больше пачки в день, как школьник, маскируя запах мятными жвачками. Скорее всего это не помогало, но совсем уж откровенно наплевать на их договорённость бросить все зависимости Александр себе позволить не мог.       Клиента, молодого парня лет двадцати, Александр приметил ещё издалека. И не только потому, что утром в арт-пространстве было по обыкновению тихо и пусто, но ещё и по неформальному внешнему виду: кожаные штаны, футболка с логотипом рок-группы и сумка через плечо в разноцветных значках — все было при нем. Волосы неестественно тёмного цвета, явно крашеные, торчали неаккуратным ежиком, и вкупе с макияжем и татуировками на руках создавали довольно готичный внешний вид. Улыбка до ушей немного портила впечатление романтичного, не понятого всеми депрессивного подростка, зато сразу задавала непринуждённую дружескую атмосферу. Они с Ником с ходу обнялись. — Выглядишь неважно, — выдал диагноз парень, поморщившись. — Приму за комплимент. Если верить моему мужу, то пару дней назад я выглядел просто кошмарно, — в привычной саркастичной манере усмехнулся Ник.       Александр сразу напрягся, смутившись, но при этом его заполнила гордость за то, как его назвал Ник. Не партнер, не парень, а прямо-таки муж — это звучало до сопливого романтично, но все равно приятно. Больше всего подкупало то, что Ник сказал это так просто, без какой-либо торжественности, будто по пять раз на дню в компании друзей называет Александра своим мужем. Вероятно, так оно и было. — Ой… — тут же пискнул парень, только сейчас обратив внимание на Александра. При этом выпучил глаза и покраснел так густо, что зверь внутри Александра невольно принял хищную стойку. Такие яркие эмоции редко увидишь у мужчин. — Это Дюшес — мой… друг. По совместительству клиент, мы ему сегодня добиваем рукав. А это Алекс — мой муж и моя сиделка. Проследит за тем, чтобы я не откинулся прежде, чем закончу работу, — быстро представил их Ник, изо всех сил стараясь скрасить неловкость.       Пока они поднимались в мастерскую, Александр разглядывал лохматую макушку Дюшеса, которую тот то и дело почесывал, растрепывая еще сильнее. Прокручивал в голове сцену знакомства, а в особенности то, как Ник уже второй раз запнулся перед словом «друг». Как говорится, один раз случайность, два — закономерность. Александр не ревновал. Точнее, червячок собственничества точил душу с противным «Моя вещь, не трожь» по-детски обиженным тоном, будто у него машинку в детском саду отобрали, но, в целом, ему было скорее интересно, в каких парни отношениях. И он занял наблюдательную позицию, садясь на выделенном специально для него стуле в кабинете Ника и слушая их диалоги, но минимально участвуя в них. — Ты точно нормально? Прости, что дернул работать, когда ты болеешь, — заныл Дюшес, пока Ник аккуратными четкими движениями заматывал все, что только можно вокруг в пищевую пленку и подготавливал рабочее место. — Я не болею, Дюш, я умираю, — назидательно протянул Ник, без лишних эмоций кивая ему на кожаную кушетку. — И да, я нормально… надеюсь… Но придется работать быстро и закончить за один день. Развлечение примерно на шесть часов с перерывами — выдержишь? — стал рассуждать он вслух, на последнем вопросе оскалившись так, будто заранее предвкушал интересное зрелище. Как истинный садист. — Лидокаина мне не положено? — взмолился Дюшес, опасливо опускаясь на кушетку. — Размечтался, — не отрываясь от приготовлений фыркнул Ник. — Татуировка — это ритуал, ее надо выстрадать… — затянул он с издевкой. — Ну а если серьезно, то от заморозки кожа дубеет, работать по ней неудобно, краска вбивается хуево… ой, — выматерившись, он с опаской покосился на Александра. Тот, досадливо поморщившись, махнул рукой. Для воспитания сейчас не было ни времени, ни возможности. — Что такое, тебе не хорошо? — тут же встрепенулся Дюшес, подскакивая на кушетке как ошпаренный. — Ничего. Не дергайся из-за меня, на сегодня это работа Александра, — устало отмахнулся Ник, натягивая медицинскую маску.       Конечно, Ник чувствовал себя не очень хорошо — это читалось в каждом его замедленном, порою излишне осторожном движении и сощуренных глазах. Александр читал его боль, как открытую книгу, и считал, что Ник зря геройствует непременно доделать свою работу. Но попробуй уговорить практически покойника от его последней воли, особенно когда к клиенту у него явно что-то личное. Ласково ощупывая кожу на предплечье Дюшеса с начатой ранее татуировкой и нанося подготовленный трафарет, Ник то и дело шутил, стараясь разрядить обстановку и успокоить парня, который напрягался явно в ожидании боли и свободной рукой до побеления пальцев вцеплялся в подлокотник. Александр мысленно облизнулся, предвкушая интересное зрелище, и с удивлением заметил, что и Ник не равнодушен к открывшейся сцене.       Дюшес страдал красиво. Когда заработала машинка дернулся, чуть прикрыв глаза, но, видно, наученный предыдущими сеансами, замер и постарался расслабиться, глубоко выдыхая. Смиренно принимая боль. Ник работал быстро, казалось бы, без излишнего садизма, цепко удерживая его руку, с профессиональной холодностью, и в то же время только слепой бы не заметил, как блестят его глаза с расширившимися зрачками. Александр, для которого красиво неформальный утонченный Дюшес, с шипением извивающийся в кресле, уже был лакомым зрелищем, приходил в откровенный восторг, наблюдая за тем, как Ник методично и безжалостно причиняет боль и сам наслаждается этим.       Конечно, Ник и раньше был не равнодушен к чужой боли. На экшены Александра с другими он смотрел примерно с тем же голодным выражением лица, но всегда объяснял это тем, что ставит себя на место нижнего и кайфует вместе с ним от руки любимого, что, как оказалось, было правдой лишь отчасти. Сейчас, смотря на то, как жестоко Ник вбивает краску в дрожащее от напряжения предплечье Дюшеса, Александр внезапно обнаруживал, что его любимый нижний все эти годы был тем еще садистом. Точнее — свитчом. Коварным бесом, который держал в своих лапах ванильного, по его же словам, мальчика, адской машинкой вырывая из его горла сладкие стоны.       В какой-то момент (увлекшись, Александр не сразу это заметил) изнывающий от боли Дюшес в попытках отвлечься хоть на что-то стал шарить глазами по комнате и в итоге остановился на Александре. Его глаза блестели от слез, а взгляд Александра — от похоти, и на долгую минуту они встретились, не в силах отвернуться. Александр, буквально пожирая его эмоции боли, а теперь еще и страха, откровенно залип, а Дюшес, заметив чужой интерес, засмущался и в первую секунду попытался опустить ресницы и увести глаза в сторону, но тут же вернул их обратно, нервно закусывая губы. Под прожигающим взглядом Александра он, казалось, стал ерзать на кушетке вдвое активнее, периодически умоляюще поглядывая на Ника. Он слабо понимал, что вообще происходит, но вся его кожа, в особенности щеки, стала пунцовой, будто от ожога, и весь его вид буквально кричал о том, что он под землю провалиться готов. — Можно не… — жалобно заблеял он, еле выговаривая слоги.       Ник мгновенно остановился, нахмурившись. Переведя взгляд на Александра, он сразу все понял и укоризненно покачал головой, поправляя маску. Практически как строгая учительница очки. — Сходи проветрись, — бросил он Александру, вцепившись в него напряженным взглядом, в котором ясно читалось: «Не надо». — Не указывай мне, — заупрямился Александр, чутко отреагировав на повелительные интонации Ника. Доминированием от него он наелся еще в молодости. — Пожалуйста, — добавил он еще более холодно, что прозвучало как «Проваливай».       Александр тихо фыркнул, таки поднимаясь со стула. Засунул руку в карман, неловко поправляя вставший член — тот причинял существенное неудобство, особенно когда надо было куда-то идти. Дюшес при этом прикрыл глаза и, кажется, еле дышал от стыда. Кажется, он тоже возбудился, и это еще сильнее запутало его. Александр с сожалением признал, что перегнул палку. Забыл, что он не в клубе и не на публичном экшене, где подобные голодные взгляды более чем уместны. Напугал ванильного парня. Еще и Ника разозлил.       Глубоко и медленно вдыхая свежий воздух у крыльца на улице (Александр хотел бы закурить, но посчитал неуместным возвращаться с запахом табака к Нику), он думал, сколько в праведной ярости Ника было от нарушения договоренностей (ведь Александр согласился не пугать ванильку всякими БДСМ штучками), а сколько — от ревности. Александр никак не мог отделаться от мысли, что между парнями что-то есть. Примерно так же Ник смотрел на Вальку, по поводу которого почти сразу признался: «Хочу!» — а Александр из уважения к другу запретил даже думать в эту сторону. Вот Ник и нашел себе новую куколку, которую сладко мучил при помощи тату-машинки. До тех пор, пока не появился Александр, который тоже, не будь дурак, падок на эмоциональных мальчиков. Два сапога пара. У них все общее, даже вкусы к мужикам.       Хмыкнув, Александр привычным взмахом руки отправил несуществующий окурок в урну, собираясь подниматься обратно, а когда заметил свой странный жест — тихо выматерился. Со всеми стрессами последних дней он стал слишком рассеянным, а ему нужно сохранять концентрацию, чтобы не срываться и быть надежной опорой для Ника. И уж точно не отбивать у него любовника своими похабными взглядами. Пока стоял на улице, возбуждение схлынуло, и давать ему шанс вернуться снова Александр не собирался. На Дюшеса он больше даже мимолетом не посмотрел, всецело сосредоточившись на Нике и том, как аккуратно он выводит линии.       Это было интересно лишь первые полчаса. Ну час. В остальном же многочасовой сеанс тату оказался зрелищем слишком однообразным и оттого скучным. Даже Дюшес к концу второго часа как-то притих, от безысходности впав в транс. Только Ник оставался искренне увлеченным, сосредоточившись на последнем своём творении, явно желая сделать его идеальным. И то под влиянием своей тупой боли становился все более раздражительным. Поначалу парни ещё переговаривались, перемывая кости общим знакомым, имена которых Александр впервые слышал, но затем замолчали. Осталась только тишина, разбавленная жужжанием тату-машинки и редкими стонами Дюшеса, когда Ник проезжался по особенно чувствительной косточке.       Единожды они прервались. Бледный как мел, покрытый липкой испариной, Дюшес спустя четыре часа сеанса явно нуждался в обеде, а Нику достаточно было один раз жалостливо посмотреть в глаза Александру, чтобы тот сразу все понял. Ник, прямо сказать, выглядел не лучше своего подопечного, но держался молодцом, умудряясь ещё и подшучивать над измученным клиентом, обещая ещё более сложную работу напоследок. Но как только радостный перерыву Дюшес вылетел из кабинета, Ник со стоном сам рухнул на кушетку. Его веки были плотно сомкнуты, а губы дрожали. — Ты можешь не заканчивать, пацан обойдётся, — заворчал Александр, набирая лекарство в шприц. Он переживал за здоровье Ника, и, с его точки зрения, тот геройствовал на пустом месте. — Ты можешь не читать мне нотаций и просто вколоть чертов наркотик?! — рыкнул Ник, подставляя руку. Лбом он все так же, не открывая глаз, упирался в кушетку. — Могу. Но на сегодня это твой последний укол — я не позволю тебе злоупотреблять, — повредничал Александр, производя инъекцию. Слукавил, конечно же, он бы не смог отказать Нику в обезболивающем и спокойно смотреть на то, как он страдает. — Мне нужно поспать. Поставь таймер на сорок минут, — распорядился Ник скучающим тоном, будто вовсе не заметил последней реплики Александра.       Наркотик быстро вырубил его — Александр видел эту картину множество раз, особенно в прошлом, но каждый раз она нервировала до кома в горле. Сейчас можно было успокаивать себя хотя бы тем, что для Ника это точно безопасно, они верно рассчитали дозу. Но опухоль тоже не дремлет, она медленно ослабляла его и могла добить в любой момент. Ночи были особенно страшны для Александра, он мало спал, то и дело проверяя пульс Ника — будто знал заранее, что в один момент тот просто не проснется. И что у них не будет сопливого прощания, в последние минуты они не будут держаться за руки.       Вот и сейчас Александр послушно завел таймер, но остался рядом, чтобы присматривать за Ником. Смотрел на его расслабленное лицо и подрагивающие ресницы. На то, какой он красивый, даже несмотря на тянущую из него соки болезнь. Александр разглядывал его, стараясь запомнить каждую деталь и точно зная, что будет вспоминать этот момент. Возможно, уже совсем скоро… Одному Богу известно, как ему удавалось не расклеиваться все это время. Он просто знал, что нужен Нику и что после у него будет много возможностей для жалости к себе. Целая гребаная жизнь, но уже без него. Сейчас Александру сложно даже представить, как это возможно, хотя он честно пытался готовить себя к этому. У них нет шансов.       После сна Ник ещё более медленный. Обезболивающие ужасно туманят разум, и каждый раз приходится делать мучительный выбор между сонливостью и болью. Александр с ужасом думал о том периоде, когда боль станет настолько сильна, что Ника придётся держать в околокоматозном состоянии, постоянно подкалывая морфин — кажется, это даже хуже, чем смерть, хотя, с точки зрения Александра, оба варианта были настолько ужасны, что их нет смысла сравнивать. Пока Ник справлялся, и ладно. В нынешней ситуации их горизонт планирования сократился до считанных дней. — Сука, нахуй, блять… — выругался Ник целым рядом непечатных слов, пока уже второй раз пытался перевести трафарет на кожу. — Чего такое? — пискнул Дюшес, втянув голову в плечи. Ник выглядел до того раздраженным (даже несмотря на морфин в крови), что находиться рядом с ним и уж тем более доверять ему свою руку казалось опасным. — Да рисунок поехал, а я и не заметил, теперь трафарет не ложится… Блядство, — фыркнул он, в который раз поворачивая запястье Дюшеса так и эдак, все никак не удовлетворяясь результатом. — И что теперь? — тихо, небезосновательно опасаясь агрессивного срыва в ответ, спросил Дюшес. — Ты мне доверяешь? — проникновенно поднимая взгляд исподлобья, задал вопрос Ник. Запястье Дюшеса при этом он все так же продолжал крепко держать в своей руке. — Во всем мире только тебе и доверяю, — обреченно вздохнул Дюшес. Александр в ответ на это тихо усмехнулся. Более романтичную сцену представить было сложно. — Посмотрим, остались ли у меня маркеры, — протянул Ник, таинственно улыбаясь. Александр не видел у него такого азарта с тех самых пор, когда в первый раз прозвучал смертельный диагноз. — Есть! — вскрикнул Ник, отыскав нужное среди полок. — Я собираюсь рисовать экспромтом прямо по коже — позволишь? — спрашивал он, на деле нагло соблазняя. — Шутишь?! Конечно да! Ебашь, — загорелся Дюшес, едва не подпрыгивая на кушетке от нетерпения. — Только никаких замечаний в процессе. Незаконченную работу не критикуют, все станет понятно, только когда я закончу набивать, — растолковывал Ник, поигрывая раскрытым маркером в руках, как указкой. При этом с его лица не сходила дьявольская улыбка. — Конечно-конечно, как тебе угодно! Могу вообще отвернуться, — быстро согласился Дюшес, не переставая светиться от счастья. — Тебе с этим на коже потом всю жизнь ходить. И когда я говорю всю жизнь, я имею в виду буквально /всю жизнь/, даже лазер не возьмет, уж я постараюсь, — предупредил Ник, едва коснувшись кожи черным маркером. Давая возможность передумать и остановить, прямо как перед БДСМ-практикой. — В этом-то и весь кайф! Ты лучший, и носить на себе твой рисунок — большая честь! — растекался лестью Дюшес, мечтательно прикрыв глаза и правда отвернувшись, чтобы не смущать Ника вниманием к незаконченной работе.       В то же время Александр сгорал от интереса и, наблюдая за работой Ника, едва дышал, лишь бы его не заметили и снова не прогнали проветриваться на улицу. Ник разложил на столе батарею разноцветных маркеров, хватаясь то за один, то за второй. Рисовал быстро, можно даже сказать лихорадочно, подчиняясь импульсу вдохновения, и смотреть на него такого — яркого, активного, смелого — было одно удовольствие. Пока то, что выходило из-под его пера, было похоже на бессистемное нагромождение линий, наползающих друг на друга, расходящихся и запутывающихся в клубки, в которых едва ли угадывался какой-то образ. А Ник не только разбирался в них, оценивающе крутя вверенное ему запястье так и эдак, ещё и был явно доволен тем, что у него получилось, аккуратно нанося последние штрихи.       Александр впервые видел, как эскиз рисуют сразу на коже, и как затем по этому разноцветному месиву умело орудуют тату-машинкой, получая чёткий контур, а затем, сменив насадку, напыляют поверх цвет, и только после этого рисунок приобретает структуру и даже объем. Объекты космической темы, в которой выполнен весь рукав Дюшеса, ближе к кисти, где как раз Ник рисовал экспромтом, кучковались особенно плотно, и линии их были менее отчетливыми, перетекали друг в друга. «Большой взрыв», — догадался Александр с почти религиозным трепетом. Благодаря изменениям в рисунке на запястье, вся татуировка будто пришла в движение, символизируя неумолимо текущее время: от начала всех начал к вакууму космической пыли. Ник осторожно вырисовывал каждую точечку, внося правки и в ранее законченную часть — чтобы сделать движение ещё более живым, будто так и было задумано.       Дюшес при этом не прекращал корчиться от боли, но, стоило отдать ему честь, был тихим, не мешая Нику работать. Процесс явно затянулся, рисовать эскиз с нуля прямо по коже долго, а вбивать краску, проходясь по ранее, казалось бы, оставленным в покое участкам — мучительно. Он снова был мокрым от пота, его мелко трясло, но пацан держался и не просил жалости, потому что знал: сейчас или никогда. Все они прекрасно понимали, что это последний выход Ника в свет, и если он не закончит работу сейчас, то Дюшес так и останется с незаконченной татуировкой. К другому мастеру не пойдет, он уже ясно сказал это в своем «Во всем мире только тебе и доверяю» — ни от кого другого, кроме Ника, он бы не смог терпеть боль несколько часов. И носить на коже хотел именно его рисунок.       «Совсем низкий болевой порог», — автоматически отметил про себя Александр, вновь оглядывая кабинет Ника с рисунками на стенах, впитывая его неповторимый стиль. Только сейчас он подумал о том, что тоже хотел бы носить на себе его рисунок. Раньше Александр не понимал искусство татуировки. Сам привел Ника к этому заработку, оплатил обучение, и в то же время не разрешал ему практиковать на самом себе, как делают многие тату-мастера. Хотел сохранить его тело чистым, насколько это возможно, несмотря на шрамы. А о том, чтобы попросить что-то набить себе, и вовсе не было речи, ему по службе не положены подобные украшательства, но сейчас когда весь его мир рушился, стало начхать на то, что скажет начальство. Ему захотелось оставить что-то на память о Нике, вечное, как тату. — Все, — устало выдохнул Ник, наконец откладывая машинку в сторону и теперь стирая с кожи кровь и остатки вазелина. — Спасибо, — прошептал Дюшес. От усталости у него не было сил даже толком рассмотреть рисунок, он выглядел как человек, который вот-вот грохнется в обморок. — По уходу как обычно, следи аккуратно: площадь большая, может воспалиться и выпасть пигмент, если забьешь. Если что, на коррекцию к другому мастеру, я пришлю контакт, — Ник говорил спокойно, по-деловому, при этом не забывая заботиться о парне как положено: смочил ватку в нашатыре и дал ему в руки, чтобы затем продолжить заклеивать свежую рану заживляющей пленкой. — А ты? — От нашатыря взгляд Дюшеса прояснился, и теперь он снова тревожился. — А я… тоже все. Ты мой последний клиент. Носи мои рисунки с достоинством, веди себя хорошо и все такое… — Ник не мог подобрать слов, чтобы попрощаться. Только крепко держал Дюшеса за руку, и в этом было больше смысла, чем во всем, что они могли бы сказать друг другу. — Да-да, иначе ты воскреснешь специально, чтобы прописать мне люлей, — хмыкнул Дюшес, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. Он часто моргал, свободной рукой вытирая капли, что предательски срывались с уголков глаз. — Нет. Я в тебе разочаруюсь. Буду смотреть на это оттуда, — на этих словах Ник молтнул головой куда-то вверх и в сторону, себе за плечо, — видеть и сожалеть о том, кем ты становишься. А мне хотелось бы гордиться. Пообещай мне, что будешь сильным, — каким-то чудом он умудрялся говорить ровно, напряженным взглядом глаз в черной подводке прожигая в Дюшесе дыру. Впечатывая в него каждое слово.       На этом Дюшес уже не смог удержаться и бросился ему на шею. Он рыдал, пряча лицо в его плече, и сжимал Ника обеими руками так сильно, что наверняка до боли. Тот не возражал. Сам похлопывал раздавленного горем парня по спине в ответ и запрокинул голову, часто моргая, чтобы самому сдержать слезы. А затем произошло то, что Александр вполне ожидал, но для обоих парней это стало шоком. Расчувствовавшийся Дюшес поймал лицо Ника в свои ладони и с горячечным напором припал губами к его губам. Быстро, настойчиво, стараясь вложить в этот поцелуй все свои чувства и всю свою боль, но так и не получил ни одного движения в ответ. Ник отстранился так быстро, как только смог, с ужасом уставившись на Александра. Тот тихо кашлянул, скрывая смех. Не постарался сыграть удивление даже из приличия перед ванилькой. — Блин, черт, я не… Это все моя импульсивность, простите, пожалуйста… — в ужасе залепетал Дюшес, наконец осознав произошедшее. — Я тебе клянусь, что ничего не было, — с нажимом перебил его Ник, обращаясь только к Александру. В его глазах плескался ужас. Он обещал объяснения, но только не сейчас. — Я верю, — согласился Александр, отвернувшись.       Очевидно, между парнями что-то было, но, кажется, не высказанное и даже ими обоими до конца не осознанное. Забавно. Ник, как оказалось, до последнего хранил Александру лебединую верность, никаких романов на стороне — не стоило даже сомневаться в этом. Жгучий стыд заполнил Александра до краев, хотя казалось бы — не он только что целовался с другим. Хотя даже в этот момент Ник стоял за свои принципы, в то время как Александр лишь в короткий период начала отношений не трахал все, что движется. Потому что не так сильно любил? Скорее, в отличие от своего мужа, никогда не был моногамом именно в плане интима. В сердце-то у него всегда был только Ник, в этом тоже не было сомнений. Страшно было даже представить, какой величины дыра откроется в душе после его потери. Никто его не заменит. — Он — мой подспонсорный. И все, — объяснился Ник сразу после того, как Дюшес ушел. Он тщательно прибирался в кабинете после клиента, и под этим благовидным предлогом прятал глаза. — Я понял, — ответил Александр и замолчал, внутри себя пытаясь найти достаточно смелости, чтобы попросить Ника о татуировке. Но Ник истолковал эту паузу по-своему. — Он ужасно похож на меня: тоже мать-алкашка, тоже наркота… Только не героин, а синтетика, соли какие-то, сейчас это в моде, — продолжил говорить он, поджимая губы. Александр молчал, давал возможность выговориться. — У него тоже ПРЛ, и я должен был догадаться, что он на мне зациклится, должен был раньше расставить все точки над i… Мне нравилось, что он за мной хвостиком, что он меня слушается. Он выздоравливал под моим руководством… Я должен был заметить, что все слишком далеко зашло и остановить. Чтобы не пришлось бросать его так. Я люблю его, честно. Но не как тебя, как сына. Он мне как сын. — Я все понимаю, — повторил Александр настойчивее. Он чувствовал, как близок Ник к истерике, и боялся его срыва — он не знал, какими словами успокаивать человека, который вот-вот при смерти. — Я не знаю, как оставить его. Как оставить тебя. Мне кажется, что все развалится, как только я умру. Я столько раз должен был уже умереть, так хотел этого в молодости, а теперь? Когда все нормально, когда я приношу пользу людям, когда чувствую, что в моей жизни есть смысл — все? — Ника неумолимо несло в пропасть, как сошедший с рельсов поезд. — Ты составил завещание… — попробовал вклиниться Александр. — Какое нахуй завещание?! «Не плачьте обо мне, живите счастливо, вот вам миллионы с моего счета»? Как я могу быть уверен, что без моего присмотра ты не пустишь эти деньги на пойло?! — выл Ник, наконец подняв взгляд. В нем снова дрожали слезы. — Набей мне татуировку. Чтобы я помнил, — наконец выпалил Александр. — Что? — тихо выдохнул Ник, пошатнувшись от шока. — Набей мне что-то, чтобы я помнил. Я хочу метку от тебя, — повторил Александр тверже. — Нет. Не надо. Ты должен жить дальше, — решительно отказался Ник, мотая головой так интенсивно, будто она вовсе не была запреплена на плечах. — Я и так оставлю шрам в твоей душе, нет-нет-нет… — Тогда набей мне что-нибудь о том, что надо жить дальше. На руке набей, чтобы я каждый день это видел. Я этого хочу, я тебе приказываю, — чуть не по слогам повторил Александр своим фирменным доминантным тоном. — Нет, — просипел Ник. Он нечасто перечил Александру, особенно на прямой приказ, но сейчас это казалось ему важнее, чем даже страх наказания. — Ты запомнишь. Ты будешь жить дальше. Долго и счастливо. Не станешь пить, не будешь торопиться ко мне. Я подожду. Лет пятьдесят как минимум. — Пятьдесят, — хохотнул Александр, прикинув в уме, что ему тогда будет под сто. — А что, медицина сейчас развивается, у тебя есть все шансы. — Ник улыбался немного кривой, грустной улыбкой, но, кажется, искренне хотел верить, что Александр доживёт до ста лет. Будто это не будет означать ещё целую жизнь без него. — Не сходи с ума, пожалуйста, не надо тебе никакой татуировки. Дюшесу — надо, а тебе — совсем нет. — Как Дюшеса-то зовут? — фыркнул Александр, переводя тему. Он был рад, что получилось вывести Ника из тоски по собственной смерти, а татуировка… сделать её и правда было поспешным решением, скорее всего именно это и спугнуло Ника. — Андрей, — ответил Ник, и на его лице снова расцвела тёплая улыбка. Александр приревновал его. Совсем чуть-чуть. — И я не буду давать тебе его контакты, ещё совратишь мальчика в Тему, — тон Ника был веселым, но Александр, зная его как облупленного, понимал, что он совсем не шутил. — Может, и совращу — что в этом плохого? — проворчал Александр, поддерживая шутку. Конечно, он был не готов обсуждать саму возможность поиска другого партнера. Ника никто не заменит. — Он мне как сын! — вскрикнул Ник в праведном возмущении. — И Валька, между прочим, мне тоже хороший друг. Не кати к нему яйца после моей смерти, по-хорошему прошу. — Да нужен он мне десять раз… — отмахнулся Александр, раздражаясь на одно лишь предположение, что ему может нравиться этот ласковый сабмиссив. Он и заигрывал-то с ним только потому, что думал, что Ник хочет его в постель. Получается, просчитался? — На сегодня план выполнен, едем домой? — Я только почувствовал себя лучше, и сразу домой? Нет уж, заглянем к парням, — распорядился Ник, убирая последний мусор с рабочего места. — Пожалуйста? — добавил осторожно, наконец-то опомнившись, что они все еще в рамках Ds отношений. — Каким еще парням? — переспросил Александр, заранее сдаваясь. Он не мог перечить Нику, сегодня его день. — Из группы, я говорил.       Они вышли на улицу, в рыжеющее к вечеру солнце. Ник вдохнул согретый за день воздух полной грудью, и Александр только что понял, что он вообще-то целый день работал, не разгибая спины, больше восьми часов кряду с коротким перерывом на инъекцию и сон. Даже без обеда. Его, конечно, перманентно тошнило в последние дни, но это не повод совсем отказываться от еды. Поэтому, пока они шли в другой конец «Авиатора», Александр настоял на посещении кофейни там же, и хоть уговорить Ника присесть, чтобы поесть нормально, так и не получилось, они накупили напитков и сэндвичей на всю компанию, а Ник клятвенно пообещал съесть хотя бы один из них.       Так, груженые пакетами, они подошли к небольшому отдельно стоящему домику, из которого, еще даже не зайдя внутрь, услышали звуки барабанов и визги электрогитары. Толкая дверь, Ник не нервничал, да и инструкций «не пугать ванилек» для Александра на сей раз не последовало — видно, ситуация была гораздо более дружеская и можно было позволить себе быть собой. Александр все равно не собирался включать грозного Доминанта, они все-таки не в клубе, но мысленную заметку себе сделал. И все равно оказался не готов к гвалту, который встретил их прямо с порога. — Какие люди без охраны! — пробасил непомерно широкий лысый мужчина в кожаной жилетке с нашивками и электрогитарой на ремне через плечо. Его пухлые, раскрасневшиеся от напряжения, щеки и забавно вздернутый курносый нос делали его похожим на поросенка. — Лер, ты слепой? С охраной он, с охраной — видишь, дефилирует следом, — хмыкнул длинный и худой, как палка, парень, поднимаясь из-за барабанной установки. Он прокрутил в жилистых пальцах палочки, дзынкнув ими о тарелки, и картинно отбросил длинную пепельную челку с лица — рисовался, разглядывая незванных гостей.       Александр чуть замялся у входа, сгружая пакеты. Он не горел желанием первым знакомиться с насквозь неформальными, слишком активными и веселыми друзьями Ника, ожидая, что его так или иначе представят. Оставаться просто охранником, а лучше сказать, телохранителем Ника для него было предпочтительнее во всех смыслах, тем более что упомянутый Лер уже смотрел на него волком. Они были слишком разными. Темачить и трахаться с неформалами — всегда пожалуйста, у Александра стоит на ярких пограничных бестий вроде Ника, это понятный для него сценарий. Общаться с неформалами… ну, можно иногда, но не очень понятно зачем. Они не понимали друг друга, общих тем было мало. — Да, парни, знакомьтесь: это Алекс, мой муж. А это… — начал Ник, обнимаясь с подоспевшим к нему барабанщиком. — Мент? — оборвал его Лер, снимая гитару. — Что? — Ник аж воздухом подавился от возмущения, пока Александр все ещё тактично держался в стороне. — Гнида мусорская, да? Космонавт, блять. Я этих мразей, которые на митингах наших гоняли и дубинками… — поднял голос Лер, угрожающе разминая кулаки. — Не космонавт, — решил-таки вмешаться Александр. Он ненавидел, когда принижали его работу. — ФСКН. Наркоконтроль, — добавил он с гордостью, не без удовольствия услышав тихий выдох от всех остальных присутствующих. В обиталище анонимов наркотики нельзя упоминать всуе. — Ещё лучше, — фыркнул Лер, ни капли не впечатлившись. — Крышуете барыг, а сами нормальным людям наркотики подбрасываете. Тютелька в тютельку на статью. Палочники сраные, да вы хуже насекомых… — продолжал накручивать себя он, пытаясь задеть Александра как можно более заковыристыми обзывательствами. И разбивался о его железобетонное спокойствие, словно волна об острые скалы. — Делать мне нехер кому-то что-то подбрасывать. Работы и так полно, на десять планов хватит, — рассмеялся Александр, присаживаясь на подлокотник стоящего тут же весьма потрепанного дивана. — Хочешь, расскажу, как это работает?.. Ник, сядь поешь, — на этих словах он подтащил к себе пакеты и стал сгружать их содержимое на журнальный стол, предлагая остальным присоединиться. Он был опытным переговорщиком и знал, что любые дела лучше обсуждать за столом. — Лер, замолчи, а. Что ты выступаешь? — тихо возмутился кудрявый парень со второй гитарой. Лет на десять моложе всех остальных, или же так казалось из-за обилия пирсинга в лице и ядовито-красных линз. Он первый соблазнился предложенной едой и, подойдя к столу, уже распаковывал один из сэндвичей. — Да ладно, я расскажу. Много мифов про мою работу ходит, я расскажу, как на самом деле бывает… Ник, я сказал, сядь поешь! — рыкнул он, и Ник наконец-то отлип от барабанщика, пристраиваясь на диван рядом с Александром. Послушно сцапал сэндвич и приготовился слушать вместе с остальными. — Ты на Ника не гавкай, сволочь, я тебе… — разбушевался Лер, так и не сдвинувшись с места. Хотя вся остальная группа так или иначе пристроилась за столом. — Лер, я прошу тебя, все нормально, — попытался было вмешаться Ник, краснея весь, от кончиков ушей до щёк и носа, за то, в какой неудобной ситуации оказался. Меж двух огней. — Итак, допустим, конец месяца, а мы не сделали план по задержаниям, — начал Александр, не обращая внимания на перепалку этих двоих. Сосредоточив свой фирменный тяжёлый взгляд только на Лере и его перекошенном от злобы лице. — Такое редко бывает, вообще-то, но допустим. Что делать, идти на улицы, подкидывать невинным прохожим дозы? Ещё чего. Мы идём в клуб. Кладём всех присутствующих в пол и проводим обыск. Десяток-другой залетит на хранение с целью сбыта. И так ещё в несколько заведений. И вот мы сделали план. За один вечер. Вообще не напрягаясь и не нарушая закон. Потому что торгуют этой дрянью по-все-мест-но, особенно среди молодёжи. — И что хорошего? Ты чем гордишься? Сажаете потребителей, а дилеров кто задерживать будет? Стрижете палки по-тихому на самых крайних, — продолжил возмущаться Лер, но его возражения уже больше были похожи на ворчание. Даже при всей своей упрямости, он не смог долго оставаться на пике возмущения. Всему в этом мире приходит конец, а эмоции, которые не находят отклика в собеседнике, гаснут особенно быстро. — А потребители ничем не отличаются от дилеров, — не задумываясь, парировал Александр. Под такую тему хотелось закурить, но, будучи в обществе трезвенников, пришлось ограничиться лишь откупоренным лимонадом. Очень нужно было хоть на что-нибудь отвлечься, чтобы, несмотря на тяжёлые чувства, говорить спокойно и уверенно. — Те, кто употребляют, те же обычно и продают, — заявил он, делая глоток. — Предположим, мальчик встретил девочку. Ему восемнадцать, ей девятнадцать. Пойдём в клуб? Пойдём. А ты пробовала? Нет, а можно? Первый за счёт заведения. И нет больше девочки. Сдохла в туалете от передоза. — Александр сёк словами, как розгой. На последней фразе все дружно тяжело сглотнули. — Это правда. Кто употребляет, тот же потом и продаёт. У всех было. Не говорите, что не было, — подтвердил барабанщик, который из всех, кажется, был самым старшим и потому самым спокойным. На его слова все стыдливо закивали. — Крупных мы тоже ловим. И регулярно отчитываемся. Но этого зла столько, что можно всю жизнь положить, и ничего не изменится. Я двадцать лет в наркоконтроле, я все видел. И ты не будешь мне рассказывать, что моя работа не нужна. А митинги… Я к ним отношения не имею, у меня совсем другие задачи. В омоне и росгвардии никогда не служил. Ещё вопросы? — Никаких больше вопросов. Алекс мой муж, он мне дорог. И кто будет на него нападать, тот поссорится со мной. Насовсем. В моем случае уж точно, — вклинился Ник, у которого, по всей видимости, давно кипело это заявление, но он не решался перебить своего Доминанта. — Все верно, давайте брейк. Мы Ника в последний путь провожать собрались, а не политические дебаты устраивать, — заметил парень в красном свитере и с ежиком зелёных волос. Несмотря на свой попугаистый вид, он держался тише всех остальных, то и дело залипая задумчивым взглядом в пустоту. При нем не было гитары, и Александр решил, что он на клавишах. — Совсем в последний путь? — осторожно уточнил Лер, демонстративно не поднимая взгляд на Александра, решив общаться только с Ником. — Совсем. Повезло, что сегодня получилось зайти, — с сожалением выдохнул Ник.       Они ещё немного поговорили о том, как дела в группе, как сложно найти нового вокалиста, который был бы «не кринжем», и как дела с прослушиваниями последнего альбома. Александр в этих рассуждениях мало что понимал и не вмешивался, лишь следил, чтобы Ник не отвлекался и поел нормально, за что схлопотал от барабанщика прозвище петуха-наседки, что вызвало истерический хохот у всех присутствующих. Ник, смеясь до слез, уткнулся лбом ему в бедро. Александр погладил его по голове, потрепал загривок — было спокойно и легко, несмотря на повисшую в воздухе грусть. Одно радовало — Ник пока чувствовал себя вполне неплохо, хотя, по прикидкам Александра, давно настало время для второй дозы. А может, держался молодцом, зная, что на этом вечер с друзьями и закончится. — Может, споешь? — с хитрой улыбкой предложил барабанщик. — Блин, Вик, куда мне? Да я и не распет… Мне вообще нельзя… — заупрямился Ник, нервно оглянувшись на Александра и снова краснея. — Давай-давай, одну, твой мужик послушает, — не унимался Вик, кивая остальным, чтобы брались за инструменты. Те едва ли руки не потирали от предвкушения. — Я не против послушать, — коварно подключился Александр, легонько толкая Ника в спину. Ему правда было интересно. — Хорошо. Только одну. Звездочку.       Они долго настраивали инструменты, то и дело переругиваясь, будто соревновались в том, кто придумает наиболее обидный и заковыристый синоним слову «криворукий». Дирижировал всем этим балаганом Ник — на правах старшего и покуда у него в руках был микрофон. В него он отдавал короткие команды, после чего отворачивался, тихим мычанием распеваясь сквозь сжатые губы и, чуть наклонив голову, прислушивался к тому, как играют парни, чтобы снова сделать замечание тому, кто выбивается из общей мелодики. Был немного нервным и в своей мертвенной бедности особенно строгим. На Александра взгляд даже не поднимал, зрачками все время соскальзывал в сторону. Александр прекрасно понимал почему, он сам был как на иголках, ведь собирался в первый раз услышать пение Ника — предвкушал и боялся разочарования.       Вдруг нестройный гомон инструментов сменился тишиной, будто кто-то нажал на mute, а затем, спустя два удара барабанными палочками, комната взорвалась визгами гитар, в которых угадывалась мелодия проигрыша. Александр вздрогнул, выпав из своих мыслей, и весь обратился в слух, глазами впившись в одного лишь Ника, который теперь стоял уверенно и смотрел прямо, но при этом сквозь, расфокусированным взглядом вдаль, будто перед ним была не крошечная комната звукозаписывающей студии, а целый стадион бьющихся в экстазе фанатов. — Звёздочка в небе дрожит. Кто тебя бросил в мокрую осень? — Ник начал тихо, и его голос немного сорвался в конце фразы, но у Александра все равно перехватило дыхание от восхищения. В том, как Ник тянул ноты, было очень много боли. — Звёздочка, расскажи, прячет ли дождик беззвучные слезы?       Тяжёлый ком собрался в горле у Александра и рос, тяжелел с каждой следующей фразой, с каждым выкриком Ника. Все тело гудело от нервного напряжения, захотелось немедленно вскочить, побежать, обнять… Но он изо всех сил вцепился в обивку старого дивана, которая едва не затрещала под его пальцами. Как мог, старался держаться, хотя на его лице, он уверен, было написано все: смесь восхищения и ужаса. Ник был весь как оголенный нерв — ближе и откровеннее, чем в любом экшене. В очередной раз за день раскрыл перед ним душу, и она оказалась прекрасной и израненной. Он вкладывал в каждое слово всю свою боль, а отчаянная крикливая песня как нельзя лучше подходила для этого. «Сквозь немые столетия Намекни, подмигни. Покажи направление — я прямо сейчас пойду, хоть на край Земли. Как извелся ночами я! Сколько лет мне осталось жить? Так расскажи на прощание. Впрочем, нет. Не говори — молчи.»       Его вокал оборвался внезапно. Кажется, дальше должна быть еще музыка и какие-то слова, но после такой кульминации, после полного обиды выкрика тянуть что-то еще Ник был не в силах. Тяжело оперся о микрофонную стойку, зажмурившись и до бела сжав губы, и тут уже Александр не выдержал — подскочил к нему, успев как раз вовремя, чтобы не позволить Нику свалиться без чувств. — Вот черт! — выругался Лер, быстро снимая гитару и тоже подскакивая, чтобы помочь, но Александр коротко рыкнул на него, не подпуская ближе.       Аккуратно, как фарфорового, уложил Ника на пол — на твердой поверхности реанимировать сподручнее. Отработанным четким движением проверил дыхание и пульс. Есть. Обнаружив это, Александр коротко шумно втянул носом воздух — сам не заметил, как на полминуты сам перестал дышать от волнения. На коже блестел холодный пот, а рука дрожала, пока он нежно похлопывал Ника по щеке. Благо, он быстро очнулся. — Может, в скорую? — загалдели остальные ребята из группы, бросая инструменты. — Не надо, — едва придя в сознание, заныл Ник. Александр заскрипел зубами, но промолчал — скандалы по поводу больницы были для них уже пройденным этапом. Ник, понимая, что ему конец, хотел умереть в присутствии близких и конечно, не быть подключенным ни к каким аппаратам. — Все, закончили на сегодня концерты, — отрезал Александр, протягивая Нику руку, чтобы помочь подняться. — Ну нет, давай еще останемся, — продолжил канючить Ник, переползая на диван. Его всего шатало, а взгляд никак не мог сфокусироваться на чем-то конкретном. Выглядело это жутко, но для Александра, который становился свидетелем подобных обмороков уже не раз, привычно. — Не геройствуй, я тебя прошу, — надавил Александр еще строже и передал ему бутылку лимонада. Не стакан воды, как в фильмах, но тоже сойдет. — Да ладно, мне уже лучше, — отмахнулся Ник, хотя, отпив сладкого, и вправду стал выглядеть немного лучше. Все еще мертвенно бледным, но по крайней мере взгляд у него прояснился. — Просто посидим, — умоляюще протянул он. — Ага, устроим классический гитарник. Наша очередь тебя развлекать, — быстро нашелся Вик, вынимая из дальнего угла за шкафом самую обычную акустическую гитару. — Алекс тебе задолжал минимум одну песню, — добавил с хитрым подмигиванием. — Не-не… Да я и песен никаких не знаю… — постарался отбрехаться Александр, опешив от того, что теперь все в ожидании уставились на него, будто забыв, что Ник всего пару минут назад валялся без чувств. — Чего не знаешь? Русскую классику: Цой, Наутилус, ДДТ? — с азартом заспорил Вик, мягкими переборами уже наигрывая начало «Метели». — Это знаю, — нехотя признался Александр. Ник, наблюдая за тем, как от смущения у него покраснели щеки, захихикал в кулак. К тому времени он совсем пришел в себя и теперь сидел на диване прямо, подобрав под себя ноги. — На ДДТ на концерте был даже. Тыщу лет назад, — добавил, сам не зная зачем. — Это когда? — теперь Ник смотрел на Александра с интересом, будто видел впервые. — Они приезжали. Для парней играть. В Чечню, — ответил Александр, то и дело прерываясь, будто ломался, стоит ли говорить о таком. Они ни разу не обсуждали тот период жизни, не самые радостные воспоминания. — Ты и в Чечне успел повоевать? Оккупант! — сразу вынес диагноз Лер, брезгливо фыркнув. — Может, еще и… — Я за тебя воевал! — вскрикнул Александр, сжимая кулаки. — За тебя и за мамку твою, чтобы ее в многоэтажке в Москве не взрывали! — сорвался, потому что больше не мог терпеть ни этот нахальный взгляд, ни горделиво вздернутый нос, который Лер то и дело морщил, смотря на Александра, будто от того несло дерьмом. — Да сами же и взрывали, гниды ГБшные! — заверещал Лер, как поросенок, и всем было очевидно, что он испугался. Подскочил с места и поспешил спрятаться за спинами других, чтобы продолжать плеваться ядом из зоны недосягаемости. — Эй, хорош, давайте брейк, — шикнул Вик, обращаясь в первую очередь к Леру, пока Ник замер, погрузившись в свои мысли.       Его взгляд остекленел и находился он явно не здесь, а в своих четырнадцати: пока за шкафом выла пьяная мать, а Саша был бесконечно далеко и рисковал никогда не вернуться из горячей точки. Александр молча взял его за руку, постарался вернуть в «здесь и сейчас», что было не просто, его самого тянуло в мрачные флешбэки. Картинки безрадостной юности вереницей, как зловещий поезд, надвигались на них обоих, угрожая сбить с ног и попросту размазать образы тех сильных взрослых, которые они старательно выстраивали десятилетиями. Убрав все самое страшное в долгий ящик и как-то без слов договорившись никогда и ни за что не вспоминать о ранних годах. Где было голодно, пахло дешевыми сигаретами, а Коля бесконечно истекал кровью в ледяном душе. Руку Ника пробило дрожью — его мучили абсолютно те же воспоминания. — Давай я начну, а ты подхватывай, если узнаешь, — снова вмешался Вик, чтобы разрядить обстановку. К тому моменту Лера уже угомонили, усадив как можно дальше от Александра, и он позволял себе только злобно зыркать исподлобья, но молчал, не стал даже петь вместе со всеми.       Вик играл все самые популярные песни подряд, те, которые, живя в России, узнает даже ребенок: «Что такое осень», «Кукушка», «Дыхание»… Александр поначалу стеснялся прямо уж петь, только, подчиняясь строгому взгляду Вика, беззвучно шевелил губами, шепча слова. Но когда и Ник, наконец высвободившись из мыслей о прошлом, стал подхватывать некоторые песни и нетерпеливо дернул за руку Александра, понукая не отставать, пришлось подчиниться и таки запеть. Хрипло и наверняка не попадая в ноты, но Ник, слыша его вокал, светился таким искренним счастьем, что у Александра не было права замолчать.       Вдруг Вик усмехнулся недобро и заиграл сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее четыре, Александру кажущихся смутно знакомых, аккорда. — Не-ет, — засмеялся нервно Ник. — Ты не посмеешь, — просипел он в ужасе, в панике мотая головой. Тщетно. — Побледневшие листья окна, — несмотря ни на какие уговоры, начал Вик, и для Александра наконец все встало на свои места. Это и правда было очень жестоко с его стороны. — Зарастают прозрачной водой, — вынужденно подхватил Александр, когда Вик кивнул ему, заставляя петь дальше практически в одиночку. — У воды нет ни смерти ни дна… — Он не смог довести фразу до конца, слово «прощай» ледяной глыбой застряло в горле. — Сука ты! — выругался Ник, вклинившись в короткий проигрыш. — Горсть тепла после долгой зимы, — коварно продолжил Вик, не обращая на него никакого внимания.       Его наглые глаза впились в Александра, который, как загипнотизированный, продолжил петь. Все горькие строчки: и про вину, и про смерть, и про прощание. «Это все»… Осознание с каждым словом по каплям, как яд, проникало в мозг, не оставляя ни единой трещинки, в которой могло бы сохраниться отрицание. «Это все», — повторяла песня, так кстати подобранная Виком для последней встречи, и Александру пришлось смириться. «До свидания, друг, и прощай», — он все-таки смог спеть, а дальше почувствовал, словно кто-то ударил его под дых и продолжил настойчиво толкать в диафрагму. Глаза защипало. «Это все…»       Он подскочил на ноги и, не обращая внимания на окрики, в два шага оказался за дверью. Вдохнул полной грудью прохладный весенний воздух. Сжал предательски дрожащие губы и постарался смотреть вдаль, не моргая, чтобы скорее высыхали слезы. Он не хотел расклеиваться, не сейчас, но грудь скручивало судорогой, не оставляя ему и шанса сохранить лицо. Со стороны это было похоже на икоту. На деле — едва сдерживаемые рыдания, которые, кажется, долго зрели в Александре, но вытащить их наружу смогла только проклятая песня со своим настойчивым «Это все». Такая точная и правдивая, черт…       Ник вышел за ним следом. Сначала просто на вытянутой руке предложил одинокую сигарету и зажигалку, но потом, заметив, что Александру совсем не до него, тот полностью поглощен своей болью и своими мыслями, поднес палочку прямо к его губам. Защелкал зажигалкой нетерпеливо, предлагая закурить. Зажигалка была самая дешевая и древняя, из пластика и с железным колесиком — она жгла пальцы, если держать ее зажженной слишком долго. Ник болезненно шипел, гасил, но настойчиво разжигал ее снова. Почему-то ему было очень важно, чтобы Александр закурил именно сейчас. — Я не буду, — наконец ответил тот, раздраженно откидывая его руки. Его голос звучал скорее жалобно, чем строго. — Давай, я не против, успокоишься, — не согласился Ник, снова протягивая ему сигарету. Александр отшвырнул ее. — Может, еще стопку мне нальешь, блядь?! Убери это нахер, я не курю, — зачем-то продожил упрямиться. Он редко матерился, но сейчас едва контролировал себя, особенно в присутствии сигареты, которая после целого дня без курева и кучи стресса была чертовски соблазнительной. Но нет, он обещал. — Ты куришь, давно, я знаю. Возьми, тебе надо. Все хорошо, — настойчиво повторял Ник, протягивая сигарету. — Ничего, нахуй, не хорошо! Ничего! Но это все равно не повод. Нет, — он отчаянно спорил, но вовсе не с сигаретой. Другая зависимость, гораздо более страшная, подняла в нем голову, почуяв момент слабости. И нельзя показывать ей, что можно сдаться и пойти против принципов. Сила воли — это все, что у него осталось. «Это все, что возьму я с собой», — пронеслась короткая горькая мысль. — Я люблю тебя, — тихо выдохнул Ник в восхищении. Наконец смял проклятую сигарету и отправил ее в урну. Зажигалку же продолжил нервно крутить в руках. — Я не буду. Я тебе обещаю. Я твою память не предам. Это все, что я могу для тебя сделать и сделаю, — заявил Александр твердо. Не прозвучало ни единого страшного слова вроде «запой» или «алкоголь», но они оба поняли, о чем речь. Истерика окончательно отступила, сменившись глухой тоской, которая с придыханием шептала: «Это все». — Прости за это, Вик никакого права не имел начинать… Возомнил себя Богом, придурок. В нем есть такое, учитель хренов, — выругался Ник, забавно морща нос от досады. Александр усмехнулся, приобнимая его. — Да вы там все поехавшие. Кружок юных анархистов, — с издевкой заметил он, плотнее обвивая Ника руками. Пока еще есть возможность обнять, нужно непременно пользоваться этим. Каждую последнюю минуту. — Ты про Лера? Он вообще-то хороший, просто, ну, идейный очень… Я все равно дам тебе их телефоны, пусть будет. Позвони, когда все случится. Тебе нельзя оставаться одному, — тяжело вздохнул Ник, припадая губами к его шее. — Я не буду один, у меня есть Марк, — фыркнул Александр, ежась от его щекотного поцелуя. — Да и они… Мы не подружимся. Лер просто прямолинейный. Сказал то, о чем думали все. Я не хороший человек. Я убивал людей. Подкидывал наркотики. Очень нечестно поступал… — Александр и сам не знал, что сподвигло его на неожиданный приступ откровенности. Захотелось, вцепившись в Ника мёртвой хваткой, рассказать все, пока ещё можно. — Ты думаешь, я святой? — хмыкнул Ник, вопреки всему лишь теснее прижавшись к Александру. — Я тоже… убил человека. — Что? — Александр аж подавился от удивления. Бережно, но быстро развернул Ника к себе лицом и впился в него внимательным взглядом. — Я тебе не говорил. Не знаю, помнишь ли… Когда я пропал надолго. Зимой. Дом взорвался. Там была нарколаба, её держал парень. Я жил у него все время. Но… Я избил его под кайфом. Сильно. Возможно, запинал до смерти. И сбежал. Ну а потом, наверное, что-то не так пошло с реактивами, а он не проследил. Не мог. И уж точно умер, когда дом рухнул, — тихо, с большими паузами, рассказал он. Смотрел прямо, своими большими глазами в черной подводке, в которых не было ни слезинки. Но море сожаления. — Получается, оба будем в аду гореть, — отозвался Александр ласково погладив его по щеке. Без слов показал, что все понимает и не осуждает уж точно. — Блять, ну почему? — выругался он, резко отвернувшись. Приложил ладонь ко лбу и провел по лицу, резко стряхивая, будто убрал паутину. — Почему сегодня я узнаю про тебя больше, чем за всю жизнь? Я думал, мы… Я знаю тебя с детства, и все равно каким-то образом получается, что понятия не имею о твоей работе, увлечениях, друзьях и… скелетах в шкафу, — горячо перечислял Александр, на эмоциях размахивая руками. Коротко запнулся на последнем, не зная, как обозначить внезапный труп на совести любимого. — Ну вот узнал, и как? Разочарован? — фыркнул Ник, отвернувшись и закусив губу. Не покраснел лишь только потому, что его лицо вот уже несколько месяцев оставалось мертвенно белым из-за болезни. — Нет, конечно! — возмущенно воскликнул Александр. — Ты удивительный человек, и чем больше я узнаю тебя, тем больше влюбляюсь. Жаль только, что так… поздно, — горячо зашептал он, поглаживая Ника по голове, лицу, шее… Словно стараясь запомнить напоследок каждую черту.       У Александра дрожали губы. Ник — все не мог набраться смелости, чтобы посмотреть ему в глаза. Но улыбался. Глупо, как-то неловко радоваться тому, что и так очевидно, но досадно редко произносится вслух: что Александр любит и ценит его любым. За годы вместе, казалось, пора было бы привыкнуть. В конце концов, терпел же он его грязным наркоманом, не брезговал даже инфекцией. Он вообще не из брезгливых… Самоуничижительные мысли Ника прервались поцелуем. Внезапным, горячим и отчаянным. Александр сминал его губы своими, таранил языком небо глубоко и резко, сначала явно сдерживая себя, а затем подключая ещё и зубы, чтобы покусывать, будто пытаясь сожрать. Ник застонал ему в рот, чувствуя солоноватый привкус собственной крови. Такая жестокость всегда кружила ему голову.       Ник прижался ближе, обхватил голову Александра, не позволяя отстраниться. Лишь бы этот миг длился вечно. Наплевал на острую боль в искусанных, изжеванных своих губах и о том, как горько на самом деле целоваться сейчас, когда они оба в эмоциональном раздрае, а каждое прикосновение для них как последнее. Когда вот-вот, и жизнь их, переломившись пополам, покатится в тартарары. Точнее — только у одного из них покатится, а Ника ожидает лишь звенящее ничто. А может, и правда адский котёл, кто б знал, что там и правда дальше. Но пока — время будто остановилось, и они целовались так, будто больше нет никого и ничего. Ни страшных диагнозов, ни возможных свидетелей их чувств. ***       Александр потом часто вспоминал этот момент. Один из последних счастливых и легких, когда Ник был удивительно бодрым, а воздух — пьяняще теплым в ожидании долгого жаркого лета. Казалось, что впереди только хорошее, и если беда не совсем обошла стороной, то хотя бы настигнет не в ближайшие месяцы. Но, кажется, Ник потратил на этот выход все свои последние силы. Говорят, что безнадежно больным перед самой смертью часто становится лучше, будто открывается второе дыхание на завершение последних дел. В случае Ника это однозначно было так. Дальше только боль, мучения и…       Это произошло внезапно. Александр думал, что обязательно почувствует, хотя бы за сутки, что конец близко. Что последние секунды они проведут вместе, держась за руки. Что он увидит, как погаснет свет в его глазах, услышит последние слова и непременно запомнит их. Но получилось быстро и как-то нелепо. Не как в фильмах и будто в насмешку над тем, как для Александра было важно каждую свободную минуту быть рядом, чтобы поймать момент.       В то утро он вышел в магазин. На пять минут, не больше, за самым необходимым. Поцеловал любимого на прощание. Тот лежал, прикрыв глаза, и дышал тяжело, полувсхлипами, снова в тёмной комнате, потому что, как бы ни были хороши обезболивающие, со временем даже они перестают помогать, нарастает толерантность. Они совместно решили не поднимать дозу, чтобы не превращать Ника в овоща. Он всегда хотел уйти достойно, на своих условиях. Упрямый, черт, он в то утро, если и чувствовал себя особенно плохо, никак не показал этого, не сказал, не остановил.       Маркиза снова пришлось выставить за дверь комнаты Ника, и все равно, выходя, Александр пошутил, что кот за старшего. Легким шагом прошелся по ступенькам. Отметил, что запыхался, но мысли о том, чтобы чаще бывать на улице и заняться спортом, отмел прочь. В заботе о Нике он от души забил на себя, отложив все дела на какую-то другую жизнь. Можно было бы сказать «после смерти Ника», но слова «смерть» и «Ник» до сих пор никак не вставали для него в одном предложении, даже в мыслях. Поэтому Александр называл это «как-нибудь потом». Кто же знал, что «потом» придет совсем скоро.       Но он — не знал, и потому шёл не торопясь и на обратном пути даже, поставив пакеты на крыльце, задержался, чтобы выкурить сигарету. И после зажевать запах мятной жвачкой, чтобы Ник не волновался, что Александр не держит обещаний по поводу зависимостей. Он не пил, конечно же, и не собирался, но бросить ещё и сигареты оказалось сложнее, чем казалось в горячке после той злосчастной песни. Он честно держался пару дней, но затем привычный стресс взял свое. И эта сигарета на крыльце не была особенной, просто одна из многих, которые Александр прикрывал кодовой фразой «пойду подышу». Но именно ее он в последствии припоминал снова и снова, думая, что если бы не стал курить и поднялся раньше, то мог бы успеть подержать любимого за руку в последний раз.       Но и когда таки оказался дома, не поспешил к Нику. Зачем? Нужно же разобрать пакеты, убрать молоко в холодильник, покормить кота… Все эти мелочи затянули его внимание, и он вспомнил о Нике лишь к обеду. Как раз зашел спросить, будет ли он есть, ожидая услышать решительное нет. Готовился спорить об этом и в конце концов накормить. Витал где-то в своих мыслях, когда зашёл в непривычно тихую комнату.       Окликнул и не получил ответа. Подошел и увидел прикрытые глаза, над которыми не дрожали веки. Приоткрытый рот. Абсолютно расслабленное безжизненное лицо. Потормошил плечо. Тело Ника (в этот момент стало понятно, что определенно только лишь тело) от этого завалилось на спину. Голова запрокинулась. Шея изогнулась в неудобном положении. На ней не прощупывался пульс.       С этого момента начиналась часть, которую в последствии Александр помнил лишь отдельными кадрами. Мало связными между собой яркими вспышками, сменяющими друг друга под аккомпанемент его отчаянного крика: «Пожалуйста, нет». Он думал, что будет готов, но к такому невозможно подготовиться. И поверить до конца тоже невозможно. Комната кружилась. Случайные предметы бестолково впрыгивали ему в руки, будто насмехаясь над беспомощностью. Тело Ника, все ещё теплое, но определенно точно безжизненное, манило для прикосновений, поцелуев — каждое отдавалось в сердце болезненной резью. Он пытался не трогать, даже не смотреть, а в следующую минуту не мог противиться, снова залипал. Особенно на лице, больше не искажённом болью. Пустом и спокойном.       Гудки, холод у щеки. Он не соображает и слышит свой голос будто со стороны, когда говорит: — Ник все… — Он давится, не может сказать слово смерть, но его понимают и так. — Ты вызвал скорую?! — вскрик не панический, просто потрясенный. Сразу по делу, как он и ожидал. — Нет. Я нет. . — Сознание уплывает, все звуки будто сквозь вату. — Вы дома? — ещё вопрос, но Александр ничего не может ответить на это.       Все лицо жжёт. Свободную руку, сжимающую безжизненную кисть, тоже. Ему страшно почувствовать холод. Понять, что тело коченеет и теперь точно все. Он кусает губы, пытаясь привести себя в чувства и начать говорить хоть что-то, но не может. Он такой жалкий сейчас, такой беспомощный, бесхребетный, ничтожный… Ника больше нет, и Александр чувствует, что и его теперь тоже нет. Нет смысла быть. Только и хватило сил позвонить напоследок. Кому, зачем? Он уж и не помнит. — Слушай меня, только не отключайся. Не отходи от него, не делай ничего, я еду. Я буду через пятнадцать минут, ты только не отключайся, говори со мной… — тараторит, фоном слышится шум. Параллельно отдаёт команды секретарше звонить в 112. Периодически задаёт кучу вопросов Александру, проверяя, что тот ещё на линии. Он отвечает невпопад, кажется, но на него не злятся, задают новые вопросы.       И сразу, будто в старом кинопроекторе поменяли плёнку, другой фильм, какой-то суетный и бестолковый. Очень много людей, и всем что-то нужно от Александра, а он не может ничего. Он в прострации, абсолютно потерян и только смотрит в одну точку. В руках стакан с водой, наполовину опустошенный. И рядом фигура. Громоздкая, удивительно спокойная и громкая. Это мужчина, и он более адекватен. Ему удаётся грамотно отвечать на все вопросы, переругиваться с медиками и при этом не отпускать плечо Александра. Сжимать его до боли. Оставаться рядом, надёжной опорой в мельтешащем мире, в котором не осталось ничего. Пусто. — Упаковываем и забираем, — слышится жёсткое. — Погодите! Сейчас… Саш, вставай. Пойдём, надо снять. Тебе надо, слышишь? Своими руками, так надо. Вставай!       Мужчина над ним злится, в нетерпении дёргает, поднимает на ноги и ведёт… снова туда, в ту комнату. Александр не может, просто не может. Закрывает глаза, как маленький, чтобы не видеть синие робы медиков и чёрный пакет. Будто если не видишь, этого нет. Неправда. Сон. — Саш, так надо. Снимай ошейник. Отпусти его. Он больше не твой, — давит, заставляет положить руку и нащупать шею. — Нет! — Александр вскрикивает, пытается отстраниться, но ему не позволяют. — Прекратите спектакль! Тут вам не это… — лопочет тётка, подскакивая к ним. Тоже тянет Александра за плечо, пытается оттащить от тела. Будто его и без того не разрывает на куски. — Да замолчите! Пять секунд! — гавкает, оттесняя помеху прочь. И снова давит словами и делом. Кладёт ладони поверх рук Александра и делает все вместе с ним. Помогает сгибать непослушные пальцы, вынуть ремешок из петли и справиться с застежкой. — Саша, давай. Снимай, отпускай. Вот так. Все правильно, — лопочет, вкладывая что-то в руки и сжимая поверх.       Александр запоздало понимает, что ему достаётся ошейник. Его ошейник. Кожаный с металлическим тиснением с обратной стороны, которая ещё недавно касалась шеи. «Люблю навсегда. Мой единственный». Он, рыдая, нащупывает эти буквы, пока его наконец выводят из комнаты. Все лицо мокрое, а слезы все льются и льются. Грудь стискивает болью на каждый вздох. Нет ничего больше, кроме боли. Она чёрная, вязкая и бесконечная, как космос. Такая огромная, что поглощает его целиком. Он снова ничего не видит и не слышит. Он, наверное, умер тоже, но почему тогда так больно? — Мы справимся, Саш. Все будет хорошо.       Неправильные слова, ничего не значащие. Нет больше никаких «мы» и ничего уже не будет. Ничего.