С гребнем волны и небесной высью

      – В рот я имел Кевина Кламели, – говорит Тарталья и ойкает, когда Джин из вредности с силой всаживает ему лечебный дротик в плечо. – Только не говори, что ты со мной не согласна.       – Не ругайся, – скорее, по привычке строго отвечает она. Ганью согласно мычит в ответ, не отвлекаясь от надевания нового бронежилета, а после помогает Томе закрепить рюкзак с боеприпасами на спине.       – Мир лежит в руинах, нас в любой момент могут сожрать зеды, ты правда хочешь читать мне мораль? – вскидывает бровь Тарталья, разминая кисти рук.       Тело наполняется бодростью, царапины, полученные на зачистке предыдущей волны, затягиваются, а синяки рассасываются. Ох уж эта чудодейственная медицина полевого медика, думает Тарталья. Их крошечному отряду чертовски повезло, что у них есть умница Джин – оплот спокойствия и уверенности в том, что после волны они останутся по крайней мере живыми. Джин, парящая в клубах голубого дыма, мастерски управляется с ПП и шпигует зедов металлом – сильный, ценный союзник.       Дилюк бросает в Тарталью предупреждающий взгляд, и тот скалится в ответ: таким его не запугать. Вечно отстранённый и напряжённый, как натянутая струна, поджигатель Дилюк безмерно хорош против толп зедов: там, где проходится Дилюк, от зомби не остаётся и горстки пепла. Перехватывая микроволновое ружьё поудобнее, Дилюк застывает статуей, внимательно наблюдая за горизонтом, и Тарталья может его понять: горящая Эйфелева башня на фоне иссиня-чёрного неба кажется особенно вызывающей.       Прекрасный Париж, город любви, залит огнём и кровью. Романтика, мать её за ногу.       – Надо соблюдать хоть какие-то нормы, чтобы окончательно не сойти с ума и не уподобиться зедам, – любезно замечает Тома, затягивая лямку рюкзака, и закидывает дробовик М4 на плечо. Он выполняет свою задачу бойца поддержки – держит тылы в безопасности и обеспечивает отряд боеприпасами – и вообще является милейшей души человеком. Тарталья хмыкает, опуская рукав, потирает ключицу, ещё недавно раздробленную, и берет в руки любимый «Потрошитель». Он только что пополнил у Торговца запас пилодисков и теперь готов крошить уродливых зомби в труху.       Ганью снимает снайперскую винтовку с плеча, проверяет патронташ и прилаживает его к поясу, а после задумчиво вздыхает, поправляя выбившуюся из причёски прядь. Со стороны она кажется хрупкой и неземной, но Тарталья прекрасно знает, что удар прикладом M99 AMR разносит гнилые бошки, а один-единственный выстрел способен убить зеда высокого класса.       – Время заканчивается, – негромко говорит Эфир, выступая из теней. Внимание всей команды мигом обращается к нему, и расслабленная атмосфера сменяется кристальной сосредоточенностью. Эфир улыбается, но эта улыбка не затрагивает губ; он ведёт кончиками пальцев по ряду осколочно-фугасных гранат, закреплённых на поясе, и снимает с предохранителя штурмовую винтовку.       – Какой серьёзный, – заинтересованно урчит Тарталья, и Эфир наиграно недоумевающе вскидывает брови. Дилюк издаёт тяжелый вздох, уже наверняка знающий, к чему идёт дело. – Хэй, командир, а награда будет?       – Если переживёшь финальную волну – всенепременно, – едко отзывается Эфир и поджимает губы, когда автомат Торговца закрывается, а синие вставки гаснут. – Свожу тебя полюбоваться на скелеты в Катакомбах. Или призвать демонов в пентаграммах в Царстве ада. Или покататься на заброшенных аттракционах в «Королевстве трагедий», хочешь?       – Хватит этого извращённого флирта, – грубо прерывает их Дилюк. – Нечего выставлять свою личную жизнь напоказ. Не все трахаются как кролики, как только выпадает возможность.       Тарталья взрывается хохотом, Тома прячет улыбку в ладони, Ганью заливается краской, а Джин с Эфиром тяжело вздыхают и одинаково закатывают глаза.       – А вот и я! – слышится зловещий низкий голос – отряд мгновенно переходит в боевой режим и сосредоточенно расходится по своим позициям. – И у меня в запасе новые трюки!       – Патриарх, – раздосадованно цокает языком Ганью. Тарталья её понимает: из всех боссов Патриарх является самым сложным и неприятным противником. Щупальца, ракетная установка, режим невидимости и берсерка, а также способность несколько раз восстановить себе здоровье – всё для того, чтобы испортить им жизнь.       – Кевин Кламели, – уточняет Эфир и переводит взгляд на Тарталью. – Это его ты хотел отыметь в рот?       – О да, – жизнерадостно говорит Тарталья и заводит «Потрошителя», который отзывается довольным урчанием. – Сейчас устроим.       – Фу, – веско отзывается Джин, вскидывая пистолет-пулемет. Ганью, судя по деликатному покашливанию, с ней солидарна, но всё равно говорит:       – Пожалуй, за процессом я наблюдать не буду. Как-нибудь в другой раз.       – Согласен, – откликается Дилюк.       – А я бы посмотрел, – весело говорит Тома.       – Во, мой человек. Погнали надирать Патриарху жопу, – хмыкает Тарталья, затем подскакивает к Эфиру, мимолётно мажет по сухим губам поцелуем и подмигивает в ответ на заинтересованно вскинутую бровь.       Небо полыхает заревом пожарища, Париж сгорает дотла; Патриарх угрожающе вскидывает уродливое щупальце в ядовито-зелёных пятнах и зловещем кличем призывает своих «деток».       Их отряд в ответ ощетинивается оружием и гранатами и встречает зедов шквалом огня и металла.       Впрочем, ничего нового в этом безумном круговороте смертей и крови.