enemies with benefits (not dental, though)

       — Я позабочусь об этом, — сказала Реджина, прежде чем отослать Эмму.        — Позабочусь о чём? — громко говорит Эмма, с отвращением вешая трубку, услышав рингтон телефона Реджины где-то в доме. Она оставила его здесь.        — Мистер Голд, — глухо произносит Генри. — Она пошла к мистеру Голду, да?        — Я не знаю.       Они обыскивают ратушу, гостиницу, лавку Голда, склеп её отца и хижину, где Реджина однажды встретила Эмму в лесу. Они обыскивают замок Генри, станцию и дюжину других мест, но Реджины нигде нет.       Генри с красными заплаканными глазами одиноко озирается по сторонам и дрожит, когда они едут по городу.        — Это из-за меня, — говорит он. — Мама... Мама ушла, потому что я назвал её... — Он садится и обхватывает руками колени. — Я не имел в виду это, — говорит он жалобным голосом. — Я просто... разозлился. — Он умоляюще смотрит на Эмму. — Это был ещё один секрет...        — Послушай, — неохотно отвечает Эмма. — Не всё в жизни идёт по плану. Ты думаешь, я временами не смотрю на Реджину и не волнуюсь, что я спл... что я в сговоре с плохим парнем? Что я не переступаю черту каждый раз, когда она мне нравится?        — Нет, — говорит Генри. Его голос низкий, едва слышный, и Эмма смотрит на него искоса.        — Ты хочешь сказать, что тебе даже не нравится твоя мама?       В это ей очень трудно поверить после нескольких недель, в течение которых они проводили в особняке буквально каждый вечер. Генри обожает свою мать и с радостью находит любой предлог, чтобы быть рядом с ней.        — Я ни о чем таком не думаю, — огрызается Генри, повышая голос. — Когда я с ней, я не думаю о том, что она плохая или что она совершила много ужасных вещей. Я их совсем не помню.       Он переводит страдальческий взгляд на Эмму.        — Иногда я даже заставляю себя перестать думать об этом. Потому что я просто хочу к маме, — он снова плачет, заливая щёки слезами. — Ты все время говоришь мне, что это нормально — любить её, что бы она ни делала. Но я даже не думаю об этом больше.       Он дрожит от чувства вины и раскаяния, взваливая на свои плечи слишком многое, и Эмма делает глубокий вдох. На самом деле он просто ребёнок, ребёнок, который любит свою маму и ненавидит себя за это. Она останавливается в квартале от больницы и обнимает его.        — Это не твоя работа — наказывать маму, — шепчет она. — И ты не можешь наказывать себя за это. Реджина сама должна компенсировать то, что она сделала.       Она вспоминает её подобие признания в том, что случилось с девушкой Голда, и что-то щёлкает у неё в голове.        — Пошли, — говорит она. — Кажется, я знаю, где твоя мама.       Никто не останавливает её, когда она показывает свой значок и направляется в лечебницу. Их преследуют холодные и понимающие взгляды, и Эмма чувствует озноб, когда заглядывает в двери в коридоре. Она помнит, что Сидни какое-то время сидел в одной из них, но сейчас в приюте никого нет. Может быть, Реджина действительно спустилась сюда и освободила его недостойных обитателей. Может быть, Реджина тихо искупает свою вину, по-своему.       Последняя дверь в коридоре заперта на ржавый замок, и Эмма дёргает за него до тех пор, пока механизм не ломается, открывая дверь. Реджина с остекленевшими и невидящими глазами сидит на кровати. Кажется, она их не замечает.        — Реджина? — шепчет Эмма, чувствуя, как её сердце сжалось, а горло увлажнилось. — Что с тобой сделал Голд?       Ответа нет. Реджина, как статуя, холодна и неподвижна. Генри снова плачет, с трудом сдерживая слёзы, и, спотыкаясь, идёт к матери.        — Она проклята, — хрипло говорит он. — Мама... она под проклятием, да?       Он не ждёт ответа Эммы. Вместо этого он прижимается лбом к замёрзшему виску Реджины.       — Прости, — шепчет Генри. — Мне очень жаль.       От едва заметного прикосновения его губ к щеке Реджины их снова заливает радужный свет.

***

      Перед особняком растёт толпа. Эмма не совсем уверена, как они попали в особняк, за исключением того, что Реджина щёлкнула пальцами, и облако магии окутало их и вернуло сюда. Теперь она стоит перед окном гостиной, мрачно наблюдая, как толпа разъярённых горожан устремляется по улице к дому.       Кто-то бросает камень. Он достаточно мал, чтобы отскочить от оконного стекла, но это заставляет Реджину отпрянуть назад, поворачиваясь перед Генри.        — Тебе нужно идти, — говорит она всё ещё тихим голосом. — Эмма, возьми Генри и пересеки городскую черту. Приходите через несколько недель. Дай им время... приспособиться к этому новому миру и успокоиться.        — Ты хочешь сказать, дать им время казнить тебя, — говорит Эмма, не обращая внимания на то, как Генри издает сдавленный звук. — Я никуда не собираюсь.        — Мы остаемся с тобой, — преданно говорит Генри. Он не отходил от матери с тех пор, как проклятие было снято, и теперь держит её за руку, прижимаясь к ней. — Мы скажем им, что ты изменилась. Что именно ты сняла проклятие.       Реджина улыбается Генри, а её глаза светятся любовью.        — Это был ты, милый. Я не думала...       Она делает глубокий вдох.        — Я так благодарна тебе за то, что ты спас меня. Но сейчас... Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.       Рёв снаружи становится громче, и Реджина щелкает пальцем, закрывая знавески на окнах и отгораживая их от толпы.        — Иди наверх, — говорит она, целуя Генри в макушку. — Выбери какую-нибудь одежду. Обещаю, что буду ждать тебя, когда ты вернёшься.       Но это ложь, и они оба это знают.        — Я не уйду, — говорит Эмма, когда Генри убежал наверх. — Они убьют тебя.        — Меньшего я и не ожидала, — бросает Реджина. Что-то врезается в окно, разбивая его за занавесками. — Вот что, Эмма. Тебе нужно забрать Генри и уехать подальше отсюда. Настолько долго, насколько сможете. Она закрывает глаза. — Мне нужно знать, что вы в безопасности.       Сердце Эммы бешено колотится.        — Генри будет в безопасности. Я обещаю.        — Не только Генри, — шепчет Реджина и поднимает руку, чтобы погладить Эмму по щеке. — Не только Генри. Эмма смотрит на нее, застыв на месте, и глаза Реджины сияют чем-то теплым и невыразимым, от чего по спине Эммы пробегает дрожь. — Я нарушила все правила, не так ли?       Ох.        — Ох, — шепчет Эмма, и это звучит как всхлип. — Я...       Она притягивает Реджину ближе, прижимая их лбы друг к другу до тех пор, пока их дыхание не становится единым, а руки не переплетаются.        — Я пойду навстречу своей судьбе, — произносит Реджина. — Если я буду знать, что вы двое есть друг у друга. За последние несколько месяцев я обрела... больше, чем когда-либо заслуживала. Я обязана вам за этот тихий рай. Мне жаль, что меня не будет здесь, чтобы вернуть вам должок.        — Реджина, — отвечает Эмма, чувствуя, как её сердце разрывается. — Стой. Просто... перестань...       Она отстраняется от Реджины, видит смиренную боль в её взгляде и не смеет отвернуться.       Теперь она просто не может повернуть назад.       Она толкает дверь, чтобы встретиться лицом к лицу с разъярённой толпой, и вздрагивает, когда видит дикие от ярости и злости лица, камни, лопаты и оружие, направленные на особняк и готовые к атаке.        — Блять, — говорит она несчастно, потому что ей только что пришло в голову, что сейчас, как и предсказывалось, она стоит перед разъярённой толпой, готовая поклясться, что Реджина изменилась. — Я не должна была этого делать.        — Стойте! — из толпы доносится голос, и люди расступаются, чтобы пропустить расталкивающую их Мэри Маргарет, которая направляется к Эмме, чтобы встать рядом с ней. — Стойте! — кричит она. — Назад! Это не те, кто мы есть на самом деле! Это больше не та Реджина!        — Блять, — снова говорит Эмма, потому что Реджина никогда не простит ей этого. Реджина стоит позади неё, а её челюсть скрипит, как будто она переживает что-то гораздо более болезненное, чем защита Белоснежки.       Мэри Маргарет одаривает её быстрой, полной слёз улыбкой.        — Ох, Эмма, — говорит она, — не могу выразить, как много для меня значит, что мы снова станем семьёй...        — О, хватит, — рычит Реджина и протискивается мимо них обеих, сердито глядя на толпу. — Это нарушение границ! — кричит она. — Городской ордонанс Восемь Точка Два Три запрещает несанкционированно вторгаться, топтать мои пионы, — бросает она, бросая огненный взгляд на Лероя, который делает шаг назад. — И вы все нарушаете!        Толпа выглядит неуверенной. Эмма обретает дар речи.        — Правильно, — говорит она, становясь перед Реджиной. — И я — шериф.        — Не смей, — говорит Реджина, тыча в неё пальцем. — Ты не должна стоять между мной и разъярённой толпой. Я установила меры предосторожности!        — Ты также говорила мне, что это было предопределено, — напоминает ей Эмма. — Что я герой, и я бы всё равно эмоционально привязалась, или влюбилась в тебя, или ещё что‐нибудь… — При первом упоминании о любви глаза Мэри Маргарет заблестели. — Значит, это ты первая начала.        — Я не делала тебя такой! — возмущённо отвечает Реджина, вскидывая руки. — Это всё ты! Идиотские Прекрасные!..        — Извините, — говорит Марко из толпы, поднимая молоток. — Не могли бы мы вернуться к нашей забастовке, пожалуйста?        — Нет, — яростно говорит Генри позади них. — Никто не смеет нападать на мою маму.       Он бросается вперёд, уперев руки в бока.        — Я снял проклятие! — говорит он. — Я вернул всем воспоминания. Вы мои должники, — Толпа сдвигается, хмуро глядя на Генри. — И я хочу, чтобы моя мама была в безопасности. Да, она совершала плохие поступки. Но я люблю её. И я вижу в ней хорошее.       У Реджины слезятся глаза. Эмма бормочет:        — О, конечно, пусть лучше он так делает.        — Ему одиннадцать, — говорит Реджина, но толпа начинает рассеиваться, люди ропщут в неуверенном недовольстве, когда они отворачиваются под сердитым взглядом Генри Миллса. Эмма тоже упирает руки в бёдра. Доктор Уэйл бросает на неё недоверчивый взгляд, но тут же пугается, когда Генри обращает на него внимание.        — Идите и найдите свои семьи! — приказывает им Генри. — Моя мама построила отличный город. Мой город. Идите и наслаждайтесь этим, а не нападайте на неё за то, что она уже не сможет изменить. Она будет заботиться о Сторибруке, как и всегда. Ладно?       В толпе слышатся звуки согласия. Генри лучезарно улыбается толпе. Мэри Маргарет подносит руку ко рту.        — Он действительно один из нас, не так ли? — выдыхает она.        — Прекрати, — кисло говорит Реджина, но не жалуется, когда Эмма и Генри обнимают её. Она закрывает глаза и склоняется к их прикосновениям, и она стоит там до тех пор, пока последние забастовщики не покидают двор.       Мэри Маргарет бросает на Эмму понимающий взгляд, взгляд, который Эмма уже тысячу раз видела у своей лучшей подруги и соседки по комнате, у женщины, которую она знает, и которая, возможно, не так уж далека от такой незнакомой ей матери.        — Почему бы нам с Дэвидом не пригласить Генри на пиццу? — деликатно предлагает она, и теперь между ними есть пространство, которого не было до фиолетового дыма, некая безопасная дистанция, где она не давит на Эмму слишком сильно.       Вполне возможно, что месяцы, которые Эмма провела вдали от Мэри Маргарет, каким-то образом сумели передать Белоснежке то, чего Мэри Маргарет никогда не смогла бы понять, поэтому сейчас улыбка Мэри Маргарет тёплая, и женщина ничего больше от неё не требует.        — Спасибо, — выдавливает Эмма и, не успев подумать, бросается вперед, обнимая Мэри-Маргарет.       Мэри Маргарет обнимает её в ответ, держит так же, как Эмма смогла это запомнить, и Эмма делает резкие, хриплые вдохи под её объятиями.        — Мы поговорим позже, хорошо? — шепчет Мэри Маргарет, протягивает руку Генри и уводит его вниз по ступенькам.       Когда все уходят, Эмма делает несколько быстрых шагов в фойе и прижимает Реджину к стене, крепко целуя её. С падением проклятия всё должно было быть по-другому, но это не так. Это всё ещё они, пойманные вместе и безнадёжно запутанные, и сердце Эммы всё ещё бьётся в такт с сердцем Реджины.       Реджина выдыхает ей в губы хриплый маленький смешок, который заставляет желудок Эммы сжаться.        — Ты действительно любишь меня, да? — она произносит это как насмешку, как насмешливое «ага», которое когда-то слишком сильно раздражало Эмму. — Как унизительно.       Её губы касаются ушной раковины Эммы, затем подбородка, и Эмма говорит:        — Ты тоже. Тебе не стыдно?        — Фу, — тяжело вздыхает Реджина. Эмма целует ее в висок. — Не напоминай мне, — Её губы встречаются с губами Эммы, задерживая их на мгновение, пока они обе не начинают нуждаться в кислороде, и ни одна из них не может сказать больше. Всё так, как и должно быть: в объятиях Реджины в фойе, без забот о магии, проклятиях или чувствах, и Эмма светится от радости.       — Да, — говорит она, прижимаясь ещё одним поцелуем к губам Реджины. — Мне тоже.