В городе, где погасли фонари

I love Paris in the springtime

I love Paris in the fall

I love Paris in the winter

When it drizzles

I love Paris in the summer

When it sizzles

I love Paris every moment

Every moment of the year

I love Paris

Why

Oh why do I love Paris?

Because my love is near

      Хриплый голос Найджела прекрасно звучал для этой песни. Он хотел спеть что-то на французском языке, чтобы порадовать мужчину. Но ведь он не знал никакого другого языка, кроме британского английского и немного украинского. Всё же его бабушка была уроженкой Украины, её дочь, мать Найджела, ещё в шестнадцать лет вышла замуж за иностранца и переехала с ним в Англию. Через три года у них родился малыш Светик, прошло ещё два года прежде, чем у них родилась девочка по имени Элеонора. Такая разница в именах была неспроста, поскольку имя для мальчика выбирала его родная бабушка, а для девочки уже сама семейная пара.       Он пел так неумело, так неуверенно. Его глаза почти закрыты, а Готье сидел рядом, держал его за руку, слушал всё это. Последние три дня он слушал его прекрасно хриплый голос, как у подростка, что только начал ломаться.       Готье понимал. Осталось совсем немного. Он всё же мог признать тот факт, что впервые не хотел, чтобы человек так потерялся из-за такой… болезни. Рак лёгких, который не даёт Найджелу прохода последние полгода, быстро сожрал юношу в клочья за такое короткое время. Нет, мужчина не плакал, он лишь в кое-то веки наслаждался последними моментами, потому что понимал, что бессмысленно плакать по тому, кто ещё был жив, хоть и ненадолго.       В больнице было тихо. Найджел попал сюда ещё в тот день, когда они прогуливались по парку, его лечащий врач дал понять, что тому осталось совсем мало. В палате не было никого, кроме Готье де Дюбуа и некоторых медсестёр, которые время от времени проверяли состояние парня. Они не трогали мужчину, у них даже не появлялось такой мысли, слишком он казался пугающим со стороны, хотя он просто хотел в последний раз увидеть слабую улыбку юноши. Он провёл в больнице несколько суток, почти не покидая палату ни на минуту, ведь санузел находился прямо здесь, и не было особой нужды уходить отсюда. Он толком не ел, пил только воду, когда во рту совсем пересыхало; спал на твёрдом и маленьком диване, теперь не боясь помять свой уже неидеальный костюм. Он уходил всего раз, чтобы, вернувшись в квартиру, забрать оттуда некоторые книги и любимые каблуки Найджела. Если он не мог теперь их носить, то пусть они всё равно будут рядом, наверное, — посчитал так Готье, — это немного помогло бы ему. Он так подумал, почему-то, надеясь впервые, что не просчитался. Впрочем, парень был рад всему, что происходило с ним сейчас. Совсем скоро он уйдёт к Элеоноре, которая перестала посещать его уже несколько дней, а до этого она произнесла лишь: «Мы скоро увидимся, братец». Он был рад тому, что, даже если из его близких родственников никто не пришёл, рядом с ним находился любимый Готье. Ему хватало лишь этого. Хватало лишь его приятных черт лица, его редкой улыбки, этой давно полюбившийся заботы и его мягких рук.

Je ne peux plus me passer de toi

Je te vois partout nulle part à la fois

Mon corps se tord quand je pense à toi

Tu sais, vois-tu le mal que tu me fais?

Et je me fous de ce qu'on dit de moi

Si je suis la reine je te veux pour roi

Mon âme sœur je te tends les bras

C'est vrai malgré le mal que tu me fais

      Готье ведь не умел петь, по крайней мере, он так считал. Но для Найджела голос его тихий был подобно мёду для ушей, его идеальный французский казался непостижимым, всё хотелось выучить его, но, увы, времени совсем не хватало. Мужчина почти шептал эту мелодию, которую парень по случайности услышал однажды.       «Я буду судьей, арбитром твоей судьбы».       Врачи посчитали мужчину бессердечным. Выражение его лица не изменилось даже когда аппарат, показывающий состояние Найджела, перестал выводить данные, взамен он начал лишь так громко пищать, что голова у де Дюбуа сильно разболелась. Последние слова юноша произнёс бесшумно: «Я всегда буду любить тебя». Они не замечали тех мелких деталей, как Готье внимательно смотрел лишь на спокойное лицо Найджела, как он не переставал сжимать его руку с такой нежностью, словно всё ещё боялся причинить ему боль, как зрачки его сузились, он чуть вздрогнул, когда услышал тот злосчастный писк, говорящий об одном: это конец. Они этого не заметили, поэтому в мыслях назвали его бессердечным. Готье никак не изменился в лице, даже когда встал со стула, ни с кем не прощаясь, ушёл, покинул больницу, но не спешил вернуться в квартиру. Слишком много воспоминаний там, где Найджел провёл меньше всего времени.       Для него всё было кончено, так ли это на самом деле? Готье не чувствовал себя самим собой. Он понимал и знал, что рано или поздно этот день настанет, у него было в планах настроить себя для такой ситуации… Впервые он не смог осилить это. Он не мог тогда представить, что совсем скоро Найджела не станет, хоть понимание такого у него было, безусловно, но всё это, во всяком случае, вводило его в ступор. Готье в первый раз ощущал себя таким… Живым, настоящим с теми людьми, которые окружают его.       Не плачь, чёрт возьми, не плачь. Перестань. Это так глупо. Что случится, если ты заплачешь? Ты должен… Нет! Даже не вздумай. Твои красные глаза выдадут тебя. Они все… Эти все люди смотрят на тебя! Неужели они знают? Откуда они могут знать Найджела, откуда… Это что, Найджел пробежал через дорогу?..       Эти мысли сводили с ума. Они продолжали течь целым потоком, отчего Готье спустя каких-то полчаса чувствовал себя почти мертвецом. Аура живучести и смерти смешалась воедино, де Дюбуа не смог бы описать свои ощущения, то, каким он себя сейчас воспринимает — по-настоящему живучим или уже мёртвым изнутри.       — Я люблю тебя, Готье.       Он уже не оглядывается назад. Он просто идёт по дорожке в парке, идёт, не останавливаясь. Хотелось ещё немного погулять, прежде чем стемнеет, придётся лишь тогда вернуться в квартиру. Фонари постепенно погасали, но непременно освещали путь его дальнейший.       — Ты говорил, что я важен тебе… Но ты теперь не смотришь на меня.       Его голос не кажется теперь таким хриплым. Но Готье продолжал настойчиво стоять на своём. Температура на улице падает, становится невыносимо холодно, мужчина чувствует себя грязным: мятый костюм явно говорил о том, что Готье пережил нелёгкий момент в своей жизни ровно так же, как и его волосы — в последний раз Найджел запустил пятерню в них, и сейчас мужчина не хотел терять то чувство прикосновения чужих, но таких родных рук. Погас фонарь другой.       Готье скоро добирается до квартиры. Его руки в самом деле дрожали, и он не мог унять это; наплевав на дрожь, он вытащил ключи из кармана пальто. Едва открыв двери, он неуклюже переходит порог, громко хлопнув дверью. Небрежно бросает ключи на небольшую тумбу, кажется, закрывает двери, — впрочем, сейчас ему уже было плевать. Он не снимает обувь и пальто, во взгляде его так ничего и не изменилось. Голова необъяснимо разболелась, и он вспомнил слова Найджела о том, как тому хотелось вернуться к Элеоноре. Вновь погас ещё один фонарь.       — И здесь она. Но всего лишь с нежеланием показывать себя.       Голос, казалось бы, доносился из спальной комнаты. Готье ещё долгое время не мог решиться и войти внутрь, он простоял перед дверью некоторое время. Он не знал, сколько прошло минут или часов, может быть, дней, голова его по-прежнему гудела, ноги сильно затекли, но взгляд его оставался всё таким же сфокусированным на деревянной поверхности двери.       Найджел говорил о том, что у Готье был неприятный взгляд, но одновременно с этим он ему нравился. Мужчина всегда смотрел непрерывно, не отвлекался и был полностью внимателен к собеседнику.       — Помнишь наш странный вальс? Я едва ли мог танцевать, я чувствовал себя неловко рядом с тобою, ведь ты… Ведь ты тот, кто умеет танцевать вальс получше всех людей на свете, ты способен на многое, но ты продолжаешь ухаживать и быть со мною рядом. Я ценю тебя в этом. И я люблю тебя за всё, что никто в тебя ранее не повидал.       Готье прекрасно помнит этот неловкий танец. Он терпеливо помогал Найджелу справиться с его резкими движениями, иногда улыбался и заглядывал тому в глаза, убеждаясь вновь и вновь, что парень этот был действительно влюблён. Был подобно кролику он, который привязался к хозяину случайно совершенно, к тому, что покормил его редиской в столь трудные времена, связанные с безумным голодом. Готье был первым и единственным, кто подарил Найджелу надежду. Найджел был удивительным, он оказался несравненно прекрасным, подарив мужчине настоящую любовь и радость, что мог одарить ею лишь он.       — Я скучаю.       Готье тоже скучает. Он уже скучает. С тех самых пор, как Найджел ушёл. Наконец-таки, сорвав тот плод кровавый и недоступный никому, наконец, решившись побороться со своими чувствами, мужчина поднимает руку, что, казалось бы, совсем онемела, хватается неумело за ручку двери и проворачивает её, чуть толкнув. Дверь открывается, а из помещения разится яркий солнечный свет. Удивительная красота. Готье ослепляет это, но он узнаёт эту энергию, эту красоту Солнца. Он входит, уже не беспокоясь ни о чём, переступает порог, зная, кто ждёт его внутри.       — Я ждал тебя. — Он улыбается.       Готье подходит всё ближе и ближе, преодолевая короткое расстояние. Он совсем незаметно улыбается, скорее протягивая руку, словно с надеждой, что однажды был он ею одарён, чтобы коснуться наконец-таки его. И коснулся он чужой, но родной руки, и не смог сдержать улыбку он в тот миг, что озарилась на всё лицо впервые за жизнь его. Готье притягивает к себе и всё улыбается, прямо как улыбался тот ему.       — Maintenant, je suis là, — тихо прошептал Готье, как когда-то, наклонившись, он почувствовал по новой то желанное горячее дыхание.