В городе, где погасли фонари

      И в тот день, когда Найджел покинул свой дом родной, он больше не называл его таковым. Когда Найджелу было одиноко, его никто не поддерживал: родные люди таковыми словно не казались, для друзей своих он был подобно клоуну, который только и мог, что днями улыбаться и веселиться, поднимая настроение каждому из окружения; но ведь парень это делал от чистого сердца, думая, что хоть так мог бы развеять темноту в жизни своих друзей. Когда ему было плохо, и слёзы текли тогда ручьём, да так, что не мог успокоить себя он подолгу, никто не помогал ему. Он был самым счастливым человеком на свете, но при этом с душой он попал в ту самую пропасть, от которой уже нет спасения. Ему хотелось убить себя, когда отец, на чьих коленках он сидел в детстве, с интересом разглядывая те книги, которые мужчина читал, посмотрел на него с омерзением; Найджел всегда, стоило ему прикрыть глаза и оказаться в полной темноте, вспоминал выражение его лица, как на губах искосилась улыбка, а по взгляду читалась лишь лютая ненависть; отверг его, как сына. В тот день Найджел для отца стал никем, в тот день, когда парень впервые купил себе туфли на высоком и чуть тонком каблуке. Он… не видел в этом ничего плохого.       — Ты ведь любишь меня? — Найджел сидел на стуле, чья поверхность была достаточно мягкой для него. Всё же не зря он подложил подушку.       Готье отвлёкся от готовки: он совсем не умел делать это. Когда они были не знакомы, мужчина редко готовил себе что-либо, мог лишь кашу на утро заварить, хотя в такое время он предпочитал горькое кофе без сливок и сахара, на работу он делал себе сэндвичи, а по вечерам предпочитал перекусывать чем-то лёгким, что-то вроде фруктов — у него не было нужды много есть, хотя при таком питании при своём возрасте и росте он весил, как среднестатистический человек. Найджел был в ужасном шоке, съехавшись вместе, он взял на себя такую ответственность, и хоть Готье не привык каждый день видеть на столе гору еды, он что-то, да с каким-то успехом, ел, постепенно и по-малому.       — Да. — Готье отвечает так же коротко, как и обычно. Время меняется, он меняется, но манера его речи остаётся всё такой же прежней.       Найджелу нравилось смотреть, как тот старался поменяться. Он видел многих людей, которые, казалось бы, сделают всё ради тебя, а на самом деле несут лишь эту тяжесть на себе какое-то короткое время, чтобы, когда ты расслабился, порвать всё в мелкие клочья, как твоё сердце и разум божий, так, чтобы больше не хотелось верить ни в дружбу, ни в любовь. У юноши было точь-в-точь, но он не угасал и не переставал верить в одну простую вещь — надежду. В конце концов, она привела его в это укромное место, где он мог придаться своим мечтам, где Найджел больше не боялся проявлять себя. Он понимал, что мужчина сам по себе мало эмоционален, что он слишком прямолинеен, но это куда лучше, — так считал он, — потому что Готье не станет играть чувствами.       — Я хочу… прогуляться.       Он любил озвучивать свои мысли вслух, даже если почти нереальные.       — Мы можем сходить чуть позже, когда я закончу, — предложил Готье.       — Сейчас день. Может, лучше вечером? — Было слышно через голос, как тот занервничал.       — Хорошо.       Найджел больше не тот открытый мальчик. Он стесняется своего исхудавшего тела, дело не в том, что Готье плохо готовил, проблема в явной потере аппетита. Бесконечные химиотерапии и горстки таблеток на завтрак, обед и ужин — всё это заставляло организм отторгать нормальную пищу. Он комплексовал по поводу своих волос: их совсем не осталось. Он боялся, что может упасть во время прогулки и разбить себе коленки, а всё потому, что ему вновь хотелось оказаться посреди оживлённого центра города, прямо в своей новенькой обуви; парень почти разучился ходить на высоком каблуке, ведь он перестал выходить на улицу.       Но каждый раз Готье говорил обратное. По ночам Найджел подолгу не мог заснуть. И мужчина шептал о многом, несмотря на то, что находился на грани. Он не привык засыпать так поздно, учитывая, что просыпался он по привычке рано, — выспавшимся ему было легче, потому что его ждала нелёгкая работа. Но он пожертвовал хотя бы этим, лишь бы успокоить Найджела.       Готье всегда говорил об одном и том же, но парня это успокаивало: что лечение ему поможет, что скоро химиотерапия подойдёт к концу; хотя он уже предполагал, к своему сожалению, что уже не поможет его мальчику; что они смогут купить ещё какой-нибудь обуви на высоком каблуке, ведь Найджел обязательно отгуляет те утерянные деньки, он будет гулять весь день, взявшись с Готье за руки, чтобы все знали — у них сильная любовь, непрерывная, та, что сложно разломать чем-либо, каждый из них был однолюбом, а де Дюбуа уж тем более; он шептал о том, что они будут целоваться у всех на виду, чтобы все остальные смотрели на них с завистью; они облетят весь мир в поисках приключений, будут пробовать самые экзотические блюда, Найджел сможет вновь набрать вес и придёт в норму. Готье понимал, что подавал ему пустые надежды, что, если продолжит, то не будет похож сам на себя, но, увы, иначе он не мог. Найджел изменил его жизнь, он открыл свою душу, которая в кое-то веки привлекла мужчину, ведь парень был из числа исключительных людей, которые не считали такого человека, как Готье де Дюбуа, странным кретином, который не умеет любить и ценить ближних своих.       Каждый раз, когда Найджел плакал, мужчина терялся. Он не знал, куда себя деть. Он привык видеть плачущих людей, относясь всю свою жизнь к этому безразлично, но ему всегда сложно смотреть, как его мальчик горько плачет, да так, что, казалось бы, сердце уходит в пятки: Готье ранее не понимал значение этих слов, но с тех пор, как он впервые увидел плачущего Найджела, до него всё дошло. Мужчина мог просто обнять его, долго поглаживать по спине и что-то тихо говорить.       — Я выгляжу так ужасно. Я так уродлив. Мне просто хочется покончить со всем этим. — Найджел говорил так медленно. У него сильно болела голова после тихой истерики. Кожа неприятно засохла из-за слёз.       — Неправда. — Готье покачал головой. — Ты очень красивый, Найджел, я рад, что ты такой у меня единственный.       — Просто убей меня. Пожалуйста. — Парень буквально проскулил это, скорчившись от боли. Обезболивающие перестали помогать ему. — Готье. Пожалуйста. Я так больше не могу.       Когда Готье проходил тест на оценивание его психического состояния, — это было давным-давно, он ещё тогда только подавал документы, — на вопрос: «Сможете ли вы убить человека?» — Готье ответил «нет». Потому что не понял, в каком именно смысле. Необязательно причинять человеку физический вред, чтобы убить его. Хватало лишь надавить на слабые места, довести до точки невозврата, чтобы заставить человека ненавидеть себя так сильно, чтобы тому захотелось покончить с собой. Можно убить человека таким образом. Готье не мог физически, но мог психологически. Он способен на это. Но Найджел и без того настрадался, очень много, ему тяжело смотреть на его состояние, но убить его таким образом окончательно — он не мог, он не так ловок и решителен в такой ситуации.       — Нет. — Мужчина покачал головой. — Я не могу убить тебя.       — Я тебя так люблю… Ох, Готье, так люблю… Моя голова. — Найджел едва ли успокоился, как глаза его заболели неистово, он защурился так, будто бы в комнате был включён свет. Помещение освещало несколько зажжённых свечек. — Она так болит.       Если бы у Найджела были силы, он бы громко и истерично рассмеялся. Болезнь уже морально сводит его с ума. Она ежесекундно заставляет его мозг отвергать реальность, парень едва ли различал её от тех галлюцинаций, которых видел. Готье уже научился ловить этот момент.       — Она снова здесь? — спросил он невзначай, пускай и без того прекрасно знал ответ.       — Элеонора здесь. Моя девочка здесь. Она обещала, что никогда не покинет меня. Она держит своё слово… — Его слова казались настоящим бредом; нет, они являлись таковыми.       Найджел плакал. Он так скучал по своей сестре. Когда ему не исполнилось и двенадцати лет, ему так хотелось умереть, лишь бы вновь оказаться рядом с ней.       — Она всё такая же красивая, Готье. Ты ведь слушаешь меня?       — Конечно. — Готье кивнул. Он всегда слушал Найджела, даже такое, ему нравилось слышать его голос, он понимал, что ему недолго осталось, что другое лечение уже вряд ли бы ему пригодилось.       — Я помню, я всё помню тот день, как она умерла… Как её хрупкое тело лежало там, в гробу, в том деревянном ящике. — Голос Найджела с каждым словом становился всё тише и тише. Мужчине пришлось напрячься, чтобы услышать его. — А потом… Я хотел умереть, так хотел, мне хотелось снова увидеть её. Но Элеонора опередила меня. Она пришла ко мне со словами, что больше не бросит меня. Представляешь, Готье? Я был так рад, когда увидел её.       Найджел всегда скрывал эту тайну. И лишь когда ему стало хуже, когда его исхудавшее тело перестало нормально функционировать, юноша начал рассказывать об этом. Его рассказ повторялся из раза в раз, но он никогда не изменял его, что значило лишь одно: Найджел вполне себе говорил правду, раз верил в это, раз история не имела другого конца или иного происхождения.       — Я говорил об этом папе. Он мне не поверил. Потом я рассказал это маме, она так расстроилась. — По его щеке покатилась одинокая слезинка. Найджелу становилось всё тяжелее говорить, он словно пережёвывал слова, но продолжал упорно сидеть и говорить об этом, как будто бы Готье не слышал этого ранее. — Отец избил меня, чтобы я больше не заставлял маму плакать. Элеонора обвинила меня в том, что я едва не лишился её. Тогда я и перестал рассказывать кому-либо о её возвращении. Об этом знали лишь мы, теперь и ты тоже.       Были и те дни, когда Найджел мог найти в себе силы. Как, например, сегодня. Готье помог ему одеться, тот предпочитал нынче мешковатую одежду для его и без того худого тела, чтобы никто не понял, что с ним происходит. Ему нравилось носить бархатные рубашки, брюки, высокие каблуки, а поверх накидывать пальто; сейчас же он предпочитал штаны да толстовку с капюшоном, чтобы скрыть безобразие на голове. Но юноша всё равно не отказался от туфель на каблуке — он надел именно те, что подарил ему мужчина. Де Дюбуа оставался при своём стиле одежды. Его классический и идеально поглаженный костюм подошёл бы для тихого или интимного вечера, но он одевался так всегда, классика шла к его лицу, а она ему просто нравилась. Сейчас они выглядели совершенно неподходяще друг для друга, но им было наплевать на чужое мнение. Найджелу с недавних пор, Готье — всегда.       На улице было темно. Лицо Найджела едва виднелось за капюшоном, казалось, что Готье когда-то похитил парня, периодами избивал его, да и в такие редкие вечера выпускал его прогуляться под пристальным взглядом. Лишь бы вновь никто так не подумал, а то у некоторых случайных людей возникали такие мысли. Они, прежде чем подумать, вызывали полицию, а уже после пытались повалить Готье на землю, чтобы «обезопасить» Найджела, но тот всегда кричал, так, как будто бы резали и причиняли боль именно ему, что: «Не трогайте его! Не трогайте Готье! Он — мой!» А когда полиция приезжала, то приходилось де Дюбуа каждый раз объяснять, что их вызвали по ошибке, но явно не по его вине; он брал Найджела за руку, тот едва ли не светился от счастья, и уходил. Это повторилось ещё два раза. Те полицейские всегда извинялись перед мужчиной и позволяли им уходить. Они без слов поняли, что происходит с Найджелом, стоило им однажды увидеть его почти лысую голову.       Найджел этого не замечал и радовался, что Готье проявлял такое внимание перед чужими глазами. В такие моменты он чувствовал себя особенным. Они держались за руки, мужчина был наготове, если вдруг юноше станет плохо. Тот мог упасть, споткнувшись обо что-то, или отвлечься от дороги и не заметить, как Готье остановится перед светофором, который горит красным.       Они гуляли совсем недолго. Им почти удалось установить рекорд прежде, чем Найджелу стало плохо. Его колени покосились и он не смог устоять на ногах, Готье пришлось поднять его на руки, чтобы посадить на ближайшую скамейку. Благо, что они предпочитали гулять по парку, находящийся неподалёку от квартиры де Дюбуа.       — У тебя кровь из носа. — Готье выглядел очень обеспокоенно.       Найджел, заметив это, вновь улыбнулся. Он всегда радуется, когда видит на лице мужчины хоть какие-нибудь эмоции, помимо серого безразличия. Он влюбился в этот образ мужчины, в эту серую массу, парень не мог объяснить свою страсть… Но при этом ему не хотелось видеть в этом прекрасном образе своего отца.       — Потерпи немного, Найджел. Я вызову скорую.       — Я люблю тебя. — Найджел всегда говорил это, когда чувствовал такую жуткую усталость, а кровь хлестала из носа. Юноша произносил это, потому что боялся умереть так резко. Ему не хотелось, чтобы его последние слова звучали как-то иначе.       Готье ценил это и никогда не продолжал диалог.