Чилл энд релакс

Косячки в их компании крутятся быстрее, чем они говорят друг другу хоть пару слов. Не успевают поздороваться — курят, не успевают попрощаться — суют в карман бумажные рулетики на потом. Трава всегда лежит у Ваньки Дорна в трейлере под раковиной, и каждый знает, где её искать, когда необходимо, но из честности и солидарности перед общиной отсыпать себе даже немного никто не решается, да и не нужно. Всё общее — зачем тогда? Им так нормально, они вместе каждую секунду времени, исключая то, которое не вместе, так что заветная заначка для нирваны всегда под рукой. Но иногда приходится брать про запас, как в случае с Антоном, если заветный пакетик планирует из зоны досягаемости на неопределенное время пропасть –приходится как-то выкручиваться. Но даже так сыпать себе больше одной закрутки кажется воровством. А воровать у родных не просто мерзко, а ещё и глупо. — На магазине сегодня остановимся, на парковке, — сообщает Ваня, хлопая Антона по плечу, и скользит пальцами вниз, на грудь, и ниже. Ему это действие видится привычным и правильным, и ничего неприличного он в нём не видит, в отличие от нахмурившейся женщины, проходящей мимо них к подъезду. Не удивительно, люди их в принципе не стараются даже понять. Они улыбаются друг другу тепло, и Антон, понятливо кивая, прячет в карман потёртых джинсов запасную закрутку, чтобы скурить её позднее, когда его ребят уже рядом не будет. Разлука не планирует затягиваться, но обстоятельства обычно стоят выше них, так что загадывать наперед никто из них не хочет; планирование — это не про них. Оксана, следящая за тем, как Шаст откладывает марихуану в джинсы, тут же вскакивает с места, обзаводясь едва ли не птичьей грацией, и с плохо скрываемой грустью обнимает Антона за шею, дотягиваясь руками кое-как. Она, в теории незаметно, но на деле очень даже ощутимо, сует в другой его карман свой собственный косяк, который всё равно не собирается курить в ближайшее время, и только потом отступает, приземляясь обратно на место возле Вани. В её доброй, полной сопереживания голове явно мелькает мысль, что для испытаний, предстоящих самому большому брату, одного грамма для успокоения будет явно недостаточно, но сам Антон ничего тяжелого в своей встрече с родителями не видит. Однако всё же смотрит на девушку тепло, одними губами шепча «спасибо». Он стоит возле подъезда своего бывшего дома в разукрашенных какой-то едва знакомой девчонкой джинсах, футболке, что заправлена в них одним только краем, и кроссовках, надетых впервые за последние недели две. И как-то сложно вспомнить уже, что раньше весь его вид не напоминал наркомана под окнами. Да и не хочется. Антон вдыхает тёплый воздух, ощущая, как воспоминания былых дней накатывают на него мощным потоком, и улыбается солнцу, что ещё пока светит на лицо, возвышаясь над многоэтажками. В трейлере, задние двери которого открыты настежь, его община, состоящая физически сейчас из пяти человек, но духовно многим больше, провожает его с радостью, грустью и благоговением, и это отдаёт таким же тёплым порывом воздуха на щёки. Вот только воспоминания мелькают другие, и это пробуждает странный диссонанс в голове, от которого и деться никуда нельзя, но всё равно испытывать не хочется. В своём выборе семьи Антон давно уже определился. Он общину вместе не собирал — вошёл, только когда уже все были на месте, но даже так сумел стать очень важной частью: к каждому прикипел и полюбил тоже каждого. И эта вот любовь, простая, не обременённая планами, разумностью, логикой, складывает его теперь в маленький комочек тепла и забирает к себе под вязанное из жёсткой пряжи цветастое одеяло — единственное, которое у них есть на всех пятерых. И в этом чувстве он нежится, как дома, и не кажется нужным никуда уходить, но некогда знакомое даже издалека окно многоэтажки будто намеком зажигается тусклым светом, который Антон не различает — чувствует, и снова становится понятно, что надо. Ира, не высовывающаяся из глубины фургона, складывает на собственные коленки Тошину длиннющую футболку, которую они все шили буквально на днях из старого Оксанкиного платья, разделив на части: кто пояс, кто майку, кто повязку. Именно поэтому её прикрытые цветастой юбкой ноги Антон видит только издалека. И ему кажется ужасно милым факт, что она бережно откладывает вещи, которые он носил, на хранение, вместо того, чтобы прощаться. Видимо, точно знает, что самый высокий их братишка вернётся назад. — Когда тропа? — задаёт Антон вопрос, больше всего его волнующий, и перекидывает одну лямка рюкзака за плечо. На фоне радио становится чуть тише благодаря Макару, который мягко крутит шаттл указательным пальцем, и это понимание, прячущееся в простом жесте, кроет Антона по второму кругу, потому что так и надо. Так, когда семья. — Завтра покатим, — у Дорна выражение лица какое-то вопросительное, будто он не уверен в назначенной им же дате, и после следующих слов, несущих крайне трогательный смысл, Антон, почти не думая, чувствует, как слезятся глаза, — мы можем подождать. Улыбка расползается шире, хотя, казалось бы, шире уже нельзя, и Антон отпускает свой рюкзак висеть на одной лямке и тянется с объятиями к брату, чтобы как можно крепче сжать. — Та не, езжайте, — говорит, когда снова становится прямо, — постараюсь успеть, но, если что, дождусь Катьку с Димой. Они до ближайшей нашей кафешки подкинут, там и встретимся. Сказанное, кажется, всех успокаивает, и Ира, до этого упорно прячущаяся в глубине, несмело высовывает голову, скидывая футболку с коленей. — Мы без тебя дальше не двинемся, ждать будем, — говорит она уверенно и упирается ладонями в широкие плечи Макара, чтобы к Антону как можно ближе перекинуться и не упасть. В её глазах решимость всего мира, и у Антона сердце трепетно сжимается и кровь стучит в ушах. Он мягко гладит Иру по распущенным волосам и замечает, как все остальные согласно кивают на её утверждение. Уходить не хочется. Хочется запрыгнуть внутрь, оставляя задние двери фургончика болтаться до тех пор, пока скорость будет это позволять, сесть на мягкий ковер, облокотиться об Оксанку, которая зароется в волосы обеими руками, и слушать, как Макар и Ира будут петь под обклеенную журнальными вырезками гитару, пока Дорн с водительского места из-за ужасной слышимости будет невпопад подпевать им иногда. — Ещё увидимся, — всё-таки прощается Антон, на всякий случай вкладывая во фразу какой-то очень печальный смысл, — на закате. Скрепя сердце, педали и сбившееся с волны радио, фургончик выезжает через несколько минут со дворов, и Антон, дождавшись, пока он совсем скроется из виду, заходит внутрь подъезда, вспоминая, на какой этаж ему нужно вообще. Родители его совсем не ждут. Антон уверен, конечно, что они обрадуются возвращению блудного сына, но точно не будут этого ожидать. И это не ранит, а просто отдает чем-то неприятным в груди. Он сам виноват, конечно. Идея навестить их перед большим путешествием приходит неожиданно в тот же момент, когда Дорн сообщает, что поедут они через Воронеж, и до места назначения не покидает ни на миг. Гештальт, до сих пор не закрытый, призывно тянет в прошлую жизнь, и Антон справедливо рассуждает, что новому, свободному ему это совсем не нужно. Он чётко помнит свою жизнь, когда ещё, совсем недавно, жил здесь. Но ещё лучше помнит другое — как уезжал. Как бросил всё, разбил прекрасной маме сердце, отчиму — надежды, а сестре — планы, чтобы всего лишь стать свободным, чтоб стать счастливым с самим собой. И помнит, как не оглянулся даже, не попрощался, не сказал им ничего вообще. Пропал, как будто бы и не было его. И ни одной открытки не отправил, потому что некогда ему: у него — жизнь. С тех пор проходит пара лет, кажется, едва ли больше. Антон давно уходит от ребят, с которыми только вставал на путь познания, закидываясь психоделом больше по приколу, чем для настоящего поиска «души», давно уже меняет отношение к жизни, взрослеет тоже… Его семья, другая, не та, что где-то этажами выше, а та, что собирается уехать завтра на тропу, гораздо глубже, чем любые люди в этом доме, гораздо ближе тех, к кому Антон настойчиво пытается попасть, но несмотря на это ему ужасно хочется сказать хоть что-то тем, с кем он провел почти всю жизнь. Хоть что-то. Даже просто «здравствуй». И это осознание отпугивает страх, копившийся годами и все сомнения по поводу и без, когда он громко и уверенно стучит в нужную дверь.

***

Арсений выскакивает на лестничную клетку так резко и стремительно, словно его окатило кипятком. Он дышит загнанно, приваливаясь спиной к двери, и всей душой надеется на то, что Алёна следом не пойдёт. Но ручка, вопреки всем ожиданиям, легонько дёргается, и Арсений снова срывается с места, сбегая четыре пролета вниз. На большее сил не хватает, и он прислоняется лбом к оконной раме, которая если и собирает на себе грязь, то искусно этот факт скрывает, а потом выпускает носом воздух, впервые, наверное, за целый день. В какой момент жизнь идёт по одному не самому приятному месту, Арсений уследить не успевает, но теперь, оглядываясь назад, видит полнейший крах: вот он стоит в грязном подъезде в довольно дорогих, пусть и не выглаженных, брюках, хотя в квартире все остальные вещи из категории «спасибо, что хоть не с помойки»; работает практически целый день, что услужливо подтверждает стремящееся к горизонту солнце; и не может даже вернуться к себе домой, потому что там сплошные ссоры, проблемы и недопонимание, а на это уже не остается ни моральных, ни физических сил. Всё как-то неправильно ощущается внутри, становится слишком тяжело бороться, и Арсений, подавляя в себе желание разреветься, как мальчишка, только оттягивает тремя пальцами галстук, чтобы не задыхаться хотя бы из-за него. От его глубокого дыхания стекло периодически то запотевает, то снова показывает в своей прозрачности улицу, и это тоже бесит настолько, что выбить хочется это дурацкое окно. И даже голыми руками. — Пис, сосед, — доносится из-за спины чей-то незнакомый раньше звонкий голос, и Арсений оборачивается машинально, как выясняется, только для того, чтобы увидеть, как кто-то приземляется прямиком на пыльный бетон. Этот пока что неизвестный кто-то смотрит на упирающегося в окно Арсения бесяче свысока не только из-за собственного роста, но ещё и потому, что, сидя на верхней ступеньке, в то время, как сам Арсений мнётся на лестничкой площадке внизу, он просто выше. Незнакомец, подсвечивая замершей на губах нежной улыбкой не ждёт ответа на приветствие. Он достаёт совершенно беспардонно маленькую свёрнутую бумажку из кармана и, зажав её в зубах, чиркает непозволительно громко спичкой о спичечный коробок. Только когда полупрозрачный дым врывается в помещение, Арсений понимает, что к чему, но на удивление ничего не говорит. Сил возмущаться будто не остаётся, как, впрочем, и любых других сил, и он только беспечно отворачивается обратно к окну, игнорируя присутствие нового человека. В висках пульсирует, закатные лучи бьют прямо в глаза, но измученный Арсений только тихо дышит и жмурится, не собираясь никуда отсюда уходить с такой железобетонной упрямостью, что даже апокалипсис, наверное, не может её пошатнуть. Только через пару нещадно долгих минут до него вдруг доходит, что не собирается он никуда, потому что и некуда. — Чел, ты в норме? — спрашивает парень из-за спины, как будто по Арсению не видно всей его разбитости. Хотя поэтому и спрашивает же. Голос его, невероятно низкий из-за дыма, стоящего в горле, звучит как-то уж неестественно и жутко. Но Арсений, будто его это совсем не трогает, даже плечом не ведёт, продолжая упираться лбом в нагретую солнцем поверхность. — Эй, бро, — звучит ещё одна попытка, и в этот раз звук уже не такой рычащий, как был. Арсений разворачивается медленно, несколько раз выдыхая, чтобы успокоиться. Одному побыть не удастся, судя по всему. Домой возвращаться совсем не хочется, потому что слишком рано, а на улице, он точно знает, уже через десять минут начнут облеплять комары. Лето всё-таки. И как же можно докатиться до того, что тебе просто некуда податься? Может, в этом и есть тот самый камень преткновения, из-за которого вся жизнь идёт решительно, но не туда? Проблемы, может быть, в отсутствии выбора как такового. Они ведь ссорятся с Алёной даже слишком часто, но не расходятся лишь потому, что некуда обоим больше идти. Смеются потом, забывая обиды, нейтрализуют желчь внутри себя и снова тупо улыбаются, чтобы не разодрать друг друга в слишком маленьком пространстве. А больше ведь и делать нечего. Остаётся только глотать через силу жрущее раздражение и делать вид, что им бывает хорошо. — Будешь? — чужой голос снова выбивает из самокопания, и Арсений пялится тупым взглядом на протянутый ему тлеющий косяк. Он вдыхает равномерно разлетающийся по лестнице дым, но тут же приходит в себя, агрессивно качая головой. — Я не наркоман, спасибо. Звучит довольно резко, но незнакомца это, кажется, не обижает совсем, потому что тот улыбается ещё шире, словно точно распознает иронию, которой там в помине нет, затягивается в очередной раз и на выдохе отвечает: — Я тоже. В зелёных глазах пляшут смешинки, и в какой-то момент Арсений даже забывает о том, почему так категоричен в отношении этого парня на ступеньках. Но вспоминает, когда у того через ноздри вырывается белеющий дым. В последний раз Арсений курил ещё в юности, в школе. Его часто тогда звали с собой в туалет на третьем этаже, оккупированный под курилку, и он, ведомый постоянной потребностью быть в центре внимания, поддавался медленно захватывающей вредной привычке. В такие моменты он чувствовал себя даже слишком легко. Неправильно. А потом отец настоял на том, что нужно поступать. И не куда-нибудь, конечно, а на экономический факультет. И курить Арсений бросил. Как бросил театральный кружок, старых друзей и искренне улыбаться. Ему казалось, что так он ставит точку в своём детском безрассудстве, взрослеет, становится серьёзнее. Это, как предохранитель, защищало и напоминало о том, что он не может позволить себе свернуть с намеченного пути. Жаль, конечно, что намеченного не им самим, но всё же. Его звали в курилку и в институте, но там он всегда упрямо качал головой в отказе. Сорваться значило вернуться, хоть и на несколько счастливых мгновений, в тело того взбалмошного и безумного паренька, горящего глупыми мечтами и надеждами. А делать это Арсений боялся до дрожи. Знал, что если вспомнит, каково это, то не захочет обратно в свою серьёзную жизнь. Не захочет натянуто улыбаться на работе и смеяться над глупыми шутками коллег, не захочет возвращаться к Алёне, которая на ужин готовит ему рыбу, не захочет жить идеальной жизнью, в которой вредным привычкам места нет. Не сможет просто, если только даст себе шанс забыться на секунду и не контролировать ничего. И со своими же запретами Арсений справляется на удивление хорошо, и он не курит сигареты годами, не увольняется, не открывает пылящуюся на полке шестилетнюю бутылку коньяка. Сжимает зубы только и следует правилам. И нет вокруг него ни одного знакомого, который мог бы вдруг воззвать к безумствам. Есть только незнакомый паренек на лестнице. Но нет вдруг больше смысла терпеть. Его опять зовут в «курилку». И перспектива окунуться в прошлое заманчивее, чем самокопание в сто раз. Но Арсений продолжает держаться за принципы, что почти ускользают через пальцы от него, и не сдается. — Да брось, братишка, позволь себе расслабиться, — по блаженному выражению лица понятно, что парня разморило, — я же вижу, что тебя что-то гнетёт. Поможет. — Я в норме, «братишка», — в обращение Арсений честно старается вложить презрение, но его как-то не хватает, и выходит то самое укореняющееся постепенно всё сильней тупое раздражение, никчёмное такое, жалкое. — Я Антон, если тебе так будет проще поделиться. Настойчивости этого Антона хочется позавидовать, а ещё она будит вдруг какое-то смутно знакомое, забытое чувство — будто кому-то ещё есть дело до кого-то, кроме себя. Но у Арсения выдержка многолетняя, и он всё ещё не ведётся на открытый взгляд зелёных глаз, только качает головой, отгоняя наваждение. — Не будет. Он всё ещё старается быть грозным, злым и неприступным, но что-то в нём надламывается, предлагая всё же отпустить ситуацию и рассказать. Кому ещё вываливать проблемы, если не наркоману из подъезда, которому на них, по сути, глубоко насрать? Но Антон выглядит таким заинтересованным, что, блин, невольно думается: «К чёрту». Нужно ещё минуты три, чтобы увидеть, как вспыхнувший иррациональный интерес к чужим проблемам не спадает ни на градус, чтобы сломаться под давлением вконец. Арсений поднимается по лестнице, проходя мимо до сих пор как-то нежно улыбающегося Антона, и, когда в голове конвульсией трепыхается напоследок ленивая мысль о том, чтобы подняться-таки домой, к Алёне, даже выпить с ней на пару горький чай, Арсений садится на холодный бетон рядом с незнакомым парнем. Он молчит, тяжело сглатывая, и пялится во всё то же окно теперь издалека. Антон тоже никак не комментирует, давая привыкнуть, и только спокойно докуривает косяк, выбрасывая бычок куда-то вниз, в дырку между лестницами. Тишина убаюкивает, как и никуда почему-то не исчезающий дым, и Арсений трёт ладонями лицо, постфактум жалея, что так и не согласился на затяжку. — Ты в курсе, что всё это необязательно? — спустя долгое, очень долгое время, за которое солнце почти полностью успевает скрыться за горизонт, спрашивает Антон. Смысл фразы ускользает от Арсения с ловкостью уличной кошки, и он только вопросительно выгибает бровь. Антон мягко смеется. — Необязательно терпеть дерьмо, которое с тобой случается, — поясняет он, и в его взгляде нет никакого совершенно сочувствия, только добродушие и расслабленность, как у мудреца, который давно познал все мировые тайны, — в конечном итоге, никто не погладит тебя по голове за принесенные жертвы, и ты просто, как и все, умрёшь с мыслью о том, что свободным так и не стал. Удивление Арсения никуда не девается, потому что он, наверное, слишком трезв, чтобы правильно или вообще хоть как-то воспринять эти слова, но зависть, рождающаяся в груди от одного только взгляда в спокойное, не обремененное тревогами лицо снова заставляет злиться. — Конечно, послать всех к чертям и забить на морали и правила в пятьсот раз веселей! В негодовании он даже делает парочку эксцентричных взмахов руками и уже сильно сомневается, что остаться на лестнице было верным решением. Но Антон, всё ещё никак не реагирующий на его эмоции, только просто отвечает на фразу, которая ответа не ждёт: — Да. Он пожимает плечами, бесяче ухмыляясь, и Арсению хочется познакомить его со своим кулаком, потому что Антон слишком счастливый. Несправедливо. Несправедливо, что он не думает о людях, о долге, что ничего он не… боится? — И что, по-твоему, это нормально? — выплёвывает Арс, борясь с желанием подскочить с места и сбежать как можно дальше от расползающейся в мыслях потребности сорваться в старую простую жизнь, от которой так долго отгораживался. Но в ответ на его почти истерику, Антон только спокойно, честно отвечает: — Раньше думал, что нет. — А потом стал нариком? — А потом стал счастливым… Арсений замолкает резко, будто давится воздухом, и просто глупо моргает, опуская руки на сведённые вместе колени. Он и сам видит, что у Антона бед вообще нет, но сказанная вслух эта фраза больно бьёт по ребрам, и без того жутко саднящим из-за метафоричной верёвки, которой их перевязывает Арс, чтобы уж точно контролировать свои вдохи. — Наркотики дают лишь видимость счастья, ты обманываешь сам себя, и в этом нет ничего хорошего, — он опускает голову, чувствуя всю бесполезность сказанных слов, как если бы убеждал ученого, что земля плоская, и снова трёт глаза руками уже более жёстко, чем в прошлый раз. Старается отогнать наваждение. — Это не наркотики, — мягко начинает Антон, — это простая марихуана, она лечебная даже вроде бы. Но дело и не в ней. Дело в свободе, которую ты отчаянно от себя отодвигаешь, откладываешь, ограничиваешь сам себя. Поверь, я знаю. Арсений поднимает тяжёлый взгляд, и впервые за все время знакомства Антон выглядит не расслабленным пофигистом, а обычным, немного грустным человеком со своим опытом и своей дорогой. Он несколько секунд молчит, будто бы спрашивая, нужен ли его рассказ кому-то, и когда Арс едва заметно кивает, сцепляя руки в замок, продолжает чуть громче: — Я ведь планировал учиться, чтобы маму не расстраивать, планировал работать потом, чтобы помогать семье, планировал жениться на какой-нибудь милой девушке, чтобы обзавестись детьми, которые потом сделали бы то же самое, чтобы не разочаровать меня. Арсений задерживает дыхание, как сам он думает, чтобы больше не вдыхать наркотические пары, но на деле — чтобы не сбить Антона с мысли. — А потом я поехал с другом на машине куда-то в поле, — Антон мечтательно прикрывает глаза и усмехается, — мы разложили плед в багажнике и всю ночь просто пялились на небо. У нас было всего три сигареты на ночь и никаких наркотиков с собой. И я клянусь, что никогда до этого не видел звёзд настолько ярких. Взгляд синих глаз на автомате мечется к окну, за которым вид становится уже совсем тёмным, и Арс невесело сжимает губы, потому что здесь, в городе, звёзд иногда бывает не видно вовсе. — Я мучился потом ещё целый год, отказывался от себя, от счастья, от свободы. Сидел, учился, улыбался через силу, а потом просто сел и уехал на всё той же почти разваливающейся машине куда глаза глядят. У меня даже запасных штанов с собой не было, в кармане валялась мятая сотка, а в багажнике плед. И всё. Веришь? Обычный парень без какой-то чёткой цели, с разбитым в понимании каждого человека вокруг будущим и машиной, заправленной на четверть бака. Но ты даже не представляешь, каким я был счастливым, когда дышал через открытое в машине окно. Каким свободным я был. Антон сияет, когда рассказывает о себе, и, глядя на него, не возникает никаких сомнений. Слова, такие идеализированные, сахарные, простые, манят своей идеей замученное сердце Арса всё ближе и ближе к себе, но здравый смысл продолжает биться где-то на подкорке. Он раздражает, если честно, тем, что, противно, не даёт себя отпустить. Хотя бы на несколько минут. Пожалуйста. Но разговорчивому Антону он, видимо, сказать об этом забывает. — Сними ботинки, — неожиданно просит Антон, видя чужую задумчивость, и эта просьба выбивает Арсения из колеи. Он, сильно хмурясь, растеряно качается в сторону, надеясь отгородиться, но почему-то не уходит. И вот тогда Антон совсем уж беззаботно, лёгким движением сам нагибается к нему, дергая оба шнурка сразу, и ноги, спустя минуту освобожденные от лишней ноши, обдаёт подъездной прохладой. Слышится судорожный вдох, и, кажется, Арсений начинает понимать аллегорию. — Чувствуешь? — Антон трогает его щиколотку, проводит пальцами по голой коже и точно видит, как там легонько перекатываются напрягшиеся мышцы. — Да… — на выдохе отвечает Арсений, прикрывая глаза. Атмосфера вокруг меняется слишком резко. Как будто кто-то уменьшает давление, которое до этого всё время лежит на уставших ноющих плечах, и Арсений уверенно списывает на это чувство облегчения свою внезапную головную боль и головокружение, как от игристого шампанского. Они сидят в снова образовавшемся молчании ещё какое-то время, и, когда становится уже совсем легко, Антон ныряет в свой карман, вытягивая заботливо оставленную Оксаной вторую самокрутку. Он так же безмолвно приставляет к чужим губам краешек импровизированной сигаретки, и в этот раз Арсений не сопротивляется, обхватывая её плотно, тянет в себя, чувствуя прокатывающуся горечь и тепло. Он кашляет от непривычки, тут же подносит кулак ко рту, но ощущения, далёкие, призрачные почти, по памяти находят отклик где-то внутри, в сердце, и что-то ностальгическое рвётся напомнить о себе, как можно громче крича. Кашель не пугает, лишь раззадоривает. — Не так, — качает головой Антон. Он делает сам большую, полную затяжку и, наклоняясь к враз побагровевшему и удивленному Арсению, который буквально замирает в ожидании, выдыхает дым тому в лицо. Не полностью, так, чтобы на следующих его словах он продолжал порциями вырываться на мужчину в нескольких миллиметрах перед ним. — Вдыхай носом. Арсений послушно кивает, втягивая кажущийся теперь сладковатым запах, чувствует, как что-то едва разборчиво бьёт по голове, а потом видит покачнувшуюся фигуру Антона и как в бреду просит: — Ещё… Крышу срывает. Долго уговаривать не приходится. Антон снова затягивается, почти так же глубоко, но теперь не торопится выдыхать сразу, со слегка раздутыми щеками смотря прямо в глаза Арсению. Он видит, как дёргается у того кадык, как дрожат ресницы и как в глазах начинает появляться пелена, утягивающая в наслаждение. А ещё видит, что эти синие глаза несмотря на всё это начинают едва заметно блестеть впервые, наверное, за долгое время. Ему не тянутся навстречу, но Антон подаётся вперед сам, трогая чужие губы кончиком языка, и даже не целует — делится дымом через рот, слишком просто, слишком обыденно. Арсений и теперь закашливается, но, очевидно, прикладывает усилие, чтобы не отодвинуться и не потерять… Что именно он боится потерять — покой или незнакомые ещё полчаса назад губы — не ясно, но это кажется милым, поэтому Антон не считает нужным разбираться. — Поехали на тропу, — предлагает он так же внезапно, как делает, наверное, всё, и совершенно спокойно в третий раз затягивается уже самостоятельно, — мне кажется, тебе это нужно. Подъездная темнота выделяет клубы дыма сиянием закатного солнца, и Арсений не сразу решается спросить что-то ещё, перед тем, как совершенно сумасшедше начать раздумывать согласиться. — Куда? Антон улыбается блаженно, прикрывает глаза и откидывается на скрипящие перила. Для него эта история — сказка, и рассказывать её нуждающимся — считай, помогать им находить смысл. Поэтому он спускает ступни на ступеньку ниже, чтобы сгибать колени стало не так тяжело, и ловит глазами беззвездное небо. — Тропа — это дорога, по которой мы едем всю нашу жизнь, — начинает он, — знаешь, в мире нет ничего важнее, чем свобода, а всё, что нужно для неё — это иметь возможность куда-то идти. Арсений дёргается несмело в сторону Антона, как мотылёк дёргается на зажжённый свет, но быстро успокаивается, в нерешительности опуская голову. Без внимания это, конечно, не остается. — Ты можешь просто скитаться, искать себя, искать людей, искать какой-нибудь дурацкий смысл… Бродить по узким улицам, ругать небо за дождь, носить невероятно тесные серые костюмы, ботинки, которые ужасно жмут… Он делает паузу и заглядывает Арсению прямо в глаза. Там звёзд сейчас побольше, чем на небе. — А можешь просто сесть и ехать. Обвешанные кольцами пальцы рисуют перед собой какой-то незамысловатый узор, обозначая метафоричную свободу, и Антон смотрит в голубые глаза так, будто знает, что именно этим глазам нужно, чтобы оставаться прекрасными. — Мы едем за солнцем, по тропе. Вперёд и вперёд, живя моментом, не оглядываясь. Тропа — это свобода, это выход, это все мы. Это то, что лично мне так нужно, чтобы чувствовать себя на своём месте. Голос Антона плавно растекается по лестнице, как тающее масло, и Арсений заслушивается им настолько, что даже не разбирает уже слов, что ему говорят. Туман, который прячет где-то за собой тяготящие мысли, не дает просочиться и всем остальным, поэтому снова различать фразы, сливающиеся постепенно в одну, Арсений начинает только тогда, когда его руки касаются чужие длинные пальцы. — Я поэтому пришел к родителям сегодня. Чтобы сказать им «прощай». Чтобы не оглядываться, чтобы следовать за собственным сердцем. Сладковатый запах жжёной травы делает и без того паточные речи ещё более паточными, и Арсений кивает неосознанно, двигаясь ближе и приваливаясь головой к чужой груди. Уже не страшно. В таком положении он слышит размеренный стук чужого сердца. Арсений делает свою первую осознанную затяжку, снова из рук Антона, и, ощущая, как приятная нега лениво расползается по конечностям, чувствует, что начинает падать в дрёму. Безопасность и спокойствие, неожиданно более оформленные и чёткие, чем в собственном доме, дают уверенность в том, что заснуть сейчас — совсем не неправильно, что так можно. — Поехали, — на грани слышимости и сознания соглашается Арсений, и чувствует, как в его волосы ныряет чужая ладонь. Успокаивающие поглаживания размывают сознание ещё больше, и перед тем, как отключиться, он добавляет напоследок: — Меня, кстати, Арсений зовут.