Чилл энд релакс

Они проводят на одном месте почти четыре дня, в последний из которых им приходится столкнуться с суровой хозяйкой цветочного магазина, чью парковку они занимают с самого приезда. Совсем худенькая, низкая, с подвязанными серо-фиолетовым платком волосами, она фурией выскакивает из-за тяжёлой металлической двери и несётся им навстречу, явно намереваясь скандалить. Солнце уже почти скрывается за спинами, поэтому в стелющихся сумерках разглядеть женское лицо издалека Арсению не удаётся. Но ему и не приходится, потому что весь удар на себя принимает Макар, смело выступающий вперёд. Однако удара не следует, потому что женщина останавливается в паре метров от их фургона и сурово выдыхает, исподлобья кидая свой взгляд на всех парней поочередно. Оксаны и Иры среди них нет, потому что они ещё днем уходят куда-то в центр и до сих пор не возвращаются. — Молодые люди, — сквозь зубы говорит она, и уже по тону её обращения всем становится понятно, что ничего хорошего ждать не стоит, — вам следует найти себе другое пристанище. Наша скромная обитель, признайте, уже достаточно вам послужила. Она смотрит прямо на Макара, который со стороны выглядит в сравнении с ней как Гулливер, и глаза её щурятся уверенностью, усталостью и негодованием одновременно. Арсений эту женщину понимает той своей «прошлой» версией, которую так же раздражает всё, что не вписывается в ежедневный, выверенный годами уклад. А их пёстрая компашка в уклад хозяйки цветочного явно не вписывается. Шумные, яркие, далеко не незаметные, они надоедают своей беззаботностью, которую простой рабочий народ называл бы «безалаберностью» и «невоспитанностью». Арсений её понимает и мысленно уже соглашается переехать на другое место, даже больше того — убедить в этом остальных. Но вставить своё слово он не успевает, потому что его мысль перебивает Антон. — Нет. Звучит грубовато и бескомпромиссно. — Извините, — тут же исправляется он, и Арсений почему-то выдыхает, как если бы они избежали драки с уголовниками, в которой точно бы потерпели крах, — мы уедем сразу, как сможем, но нам нужно дождаться всех наших друзей. Потерпите нас ещё совсем немного. Женщина не смягчается, даже наоборот, хмурится сильнее. — Вы меня не поняли, это не предложение, если не уедете до вечера, я сдам вас органам, чтоб разбирались с такими, как вы. Кажется, Илья, Антон и Ваня вспыхивают одновременно, но высказывает недовольство только Антон, всё ещё возбуждённый и решительный. В его реакции отчётливее всего видна неожиданная агрессия, которую раньше он проявлял разве что в отношении чайного пакетика с оторванной веревочкой. А теперь огонь в его глазах может спалить целый лес. — С какими это? Его вопрос остаётся без ответа, поэтому он повторяет громче, делая два устрашающих шага в сторону хозяйки магазина. И теперь, в сравнении с ним, Макар уже не кажется Гулливером. У Антона зрачки расширяются за пару секунд, он весь дышит негодованием и идёт вперёд так быстро, что такими темпами вполне может добраться до самой Австралии всего за пару дней. И пока длинный Шастун шагает длинными ногами к представителю другой стороны их небольшого конфликта, у Арсения испуганной птичкой дёргается сердце в груди. Ему страшно, потому что он только теперь осознаёт, насколько мало знает о своих попутчиках, о людях, которых почти привыкает называть в голове «семьёй». У Антона вид даже не преступника — маньяка, как будто он в любой момент сорвётся в драку и ненароком кого-нибудь в ней без сожалений убьёт. И что вообще Арсений про них знает? Не могут же они все — случайно собравшиеся по миру незнакомцы — быть по натуре белыми пушистыми зайчатами с заначкой марихуаны под раковиной. Он только сейчас задумывается о том, что все они тут оказались не от хорошей жизни же, и это пугает до усрачки, потому что ни Илья, ни Ваня Антона не останавливают, а сам он слетает с тормозов всё яснее. С каких пор Попов такой доверчивый и глупый? Когда это его критерии отбора людей полетели на небо за звездой? Арсению страшно не только за себя, ему сейчас вообще за всё страшно: за женщину, ни в чём не виноватую, за их будущее, грозящее разрушиться сильнее, чем уже есть, и за Антона. За него, почему-то, сильнее всего. Но Арс собирает волю в кулак, вспоминает кое-что из своих разговоров с ребятами и, прикладывая максимальное усилие воли, оббегает Антона так, чтобы стать препятствием между ним и не отступающей ни на шаг, безрассудной, сумасшедшей женщиной. — Миледи, — обольстительно улыбается он, как делал это последний раз, кажется, в прошлой жизни. Он такие выражения использовал ещё в школе, когда строил себе образ самовлюбленного, уверенного в себе шутника и охотника за дамскими сердцами. Сейчас кажется, что именно это было искренним и образом стал как раз тот хмурый, замкнутый и вкрай запутавшийся в жизни Попов, который ещё недавно спал на диване отдельно от жены, с которой у них всё никак не проходил этап «стерпится». — Давайте все успокоимся, — сдержанно продолжает он, в то время как на самом деле ему хочется только расплакаться от висящего в воздухе напряжения. У Арсения плана нет от слова совсем, но он точно решает, что они обойдутся без жертв сегодня (и вообще всегда), поэтому обращается напрямую к хозяйке, определяя её состояние самым трезвым для адекватного выбора, — мы сегодня уедем, не переживайте. — Собирайтесь сейчас же, — строго говорит она и ждёт ответного зашоренного кивка. На женском лице мелькает гримаса недоверия, но, тем не менее, она удаляется обратно в свой магазин. Всё ещё злая и неудовлетворённая. Арсений выдыхает облегчённо, чувствуя в душе мнимое временное спокойствие, и с улыбкой оборачивается к Шасту. Но то, что он не видит на чужом лице такой же радости, из удовлетворения буквально выдёргивает, как окатившая холодная вода из проруби в Крещение. Антон злой, яростный и чуть не рычащий, сжимает руки в кулаки и трясётся от, наверное, глупости или, наоборот, противоконфликтности Арса. И эта картина отпечатывается у Арсения в голове как самая страшная в его жизни. Он не понимает, искренне, что он сделал не так, и поэтому хмуро вертит головой, в попытке найти у Вани или Ильи объяснения. Только-только разрушенные стены недоверия и страха внутри себя Арсений заставляет собраться снова. Огораживает себя, чтобы не быть избитым жизнью снова. Как может отреагировать Шастун? И почему он так реагирует? Всё лицо у Арсения красное, и он поднимает руки перед собой, готовится отражать атаку. Но Антон, раскрасневшийся и накалённый, вдруг затухает, как спичка, так же стремительно, и грустнеет невозможно сильно. От резкой смены настроения у Арса мышцы в груди щемит, колотит качелями от страха до растерянности. Он всё ещё не понимает ничего, но теперь, в мнимой безопасности, ему не хочется больше винить себя в глупости. Хочется узнать, в чём заключается проблема. Градус напряжения спадает до минус одного, и Антон, как будто накрытая колпачком спиртовка, несчастный и притихший, идёт прочь, подальше от фургона. Секунду Арсений не улавливает значения этого движения, две — и он чувствует себя виноватым, три — спешит за Антоном, чтобы успеть перехватить, пока тот не скрылся, и разобраться. — Эй, — он ловит его за руку, пугаясь своего же движения. На парковке, с которой они не успевают уйти всего на пару шагов, жарко и шумно, людей много, пространства между машинами мало, и Арсений отводит их к тротуару, не решаясь убрать с чужого запястья ладонь. Приятно. — Мы же просто переберёмся немного дальше в город, никто не заставляет нас уезжать, если ты не хочешь, — начинает он мягко и тут же натыкается на блестящие грустные зелёные глаза. Ничего общего с разозлённым и готовым рвать и метать Антоном не остаётся, и Арс с уверенностью списывает его поведение на что-то глубоко личное, эмоциональное, пока непонятное случайному незнакомцу. Страх пропадает так же быстро, как появляется, а судорожно возвращаемые стены картонками распадаются так же, как было «до». — Дело не в этом, — объясняет Антон, даже не стараясь играть в «угадайку», сразу раскрывает все карты, всё, что бушует в нём, всю свою «потаённую» эмоциональность, которую Арсений планировал месяцами от него ждать, — я должен встретить друга, и он не сможет найти меня, если мы сдвинемся с места. Первый раз с момента, как Арс узнаёт о Диме, он не загорается интересом, когда слышит о ком-то близком для Антона, напротив — у него режет в груди. Будь он помладше, опознал бы это чувство как… ревность. Но не может же такого быть, ведь для ревности нужна любовь, а для любви беспечность, а это же не про Арсения совсем. Было, по крайней мере. — Но мы ведь не уезжаем из города, вы же как-то договорились о встрече, он найдёт, если… — Это не так работает. Понять эту странную идею встречи Арсению трудно, поэтому он даже не пытается — просто ждёт, когда ему всё объяснят. И по Антону видно, что ему тоже непросто. Он молчит с таким лицом, словно собирается учить шестилетку высшей математике, которую тот априори не поймёт, если не одарённый, и заранее готовится к провалу. — Дима — это друг из прошлой жизни, — начинает Шастун, и Арсений вслушивается в каждое слово, потому что он и есть шестилетка, очень жаждущая понять высшую математику, пусть и не одарённая, — мы дружили с ним ещё в старших классах, вместе делали домашку, перелазили через заборы, помогали друг другу пережить расставания и всё остальное, что принято делать друзьям. Когда я… Когда я собирался уехать, я нормально, честно поговорил только с ним и только благодаря ему всё же решился. История милая, трогательная даже, и Арсений плавно спускается пальцами с чужого запястья прямиком в ладонь, сжимая и чувствуя, как Антон потеет. То, что они всё это время держатся за руки, — факт на грани чего-то настоящего, и Арс об этом старается не думать. Делает, как чувствуется, и продолжает слушать. — Мы тогда договорились, что обязательно ещё увидимся, и я, потому что скучал и потому что боялся обрывать все старые ниточки, постоянно писал ему письма. Почти каждый день писал, рассказывал всякие мелочи о городах, о людях — обо всём. Но это как письмо Деду Морозу на Новый год, потому что ответ тебе никогда не приходит, и ты просто надеешься, что его прочитали, улыбнулись и приняли. Но ответа не присылают. Зато раз в полгода присылают подарок, потому что я отправляю ему свой ближайший проложенный маршрут и жду, что он на несколько важных для него дней отставит свою работу, сядет в машину и приедет повидаться со мной. Я уже говорил, что такая жизнь, как у нас, не поддаётся логике и планам, потому что мы идём за сердцем и меняем направление в зависимости от течения реки или по мановению ветров, но нам всем нужно хоть что-то, за что мы можем цепляться на земле, иначе в любую секунду тебя унесёт настолько, что вместо свободного человека ты станешь никчёмным наркоманом, утонувшим в болоте под пустырем. А это совсем не спасение, к которому мы стремимся. Неожиданное открытие даётся Арсению тяжело, потому что он снова возводит всё в абсолют, ничего ни у кого не спрашивая, и решает, что так оно и должно быть. Идеальный вариант для сектантов, и почему никто не пытался его вербовать? И как же это сложно — сложить в голове чей-то жизненный устой, узнать все вводные, послушать чужие рассказы, вникнуть и по-настоящему понять. Довольствоваться не просто красивой картинкой, на которой слоган вроде «Дружба. Свобода. Простота» пестрит цветными буквами, а действительно всё обдумать. Арс столько открытий за всю жизнь не делает, сколько за месяц с кучкой хиппарей, у которых, оказывается, не просто «ветер в голове и принципы на нолике», а целый ворох своих идей, проблем и укладов. Почему Попов решает, что ехать с ними — значит замкнуть себя в новые, пусть более красивые, но рамки? Оказывается, что смысл здесь совсем в другом и слабости тоже есть у каждого. У них нет проблем по типу «Как не стать кусочком серой массы», но инструкции к свободной жизни никто не даёт, приходится прорываться через болотную трясину практически вслепую. — Это последний город, и я писал ему, что мы будем именно здесь, — голос Антона звучит теперь, как в тумане, и Арсению тяжелее соображать, когда в голове в очередной раз перестройка — разрыв шаблонов, чтоб его. — Как? — заторможенно спрашивает он и так же, за пеленой, слышит добродушный, но тихий смех Шастуна. — Пф, путеводитель украл на стоянке, там была обозначена эта гостиница, я её и обвел, — указал он на большую, выцветшую вывеску за их спинами, прямо над знакомым цветочным. Теперь Арсений не готов был так легко отступать. Душевный подъем взбунтовался в нём настолько, что он готов был под колеса лечь, но ни один фургон со спрятанной под раковиной травкой с парковки не выпустить. Антону Дима нужен, который может и не приехать вовсе, но в этом ещё убедиться надо, и Арс сам в драку попрёт, если их кто-нибудь посмеет выгонять. — Тогда мы остаёмся тут ждать. Попов звучит уверенно. А ещё так же уверенно сжимает потную ладонь в своей и кивает для убедительности. Антон на это только улыбается снисходительно-гордо, как будто его не очень одарённая шестилетка хоть и не понял суть математического анализа, но всё равно щёлкает функции лучше всех восьмиклассников вокруг. Шестилетка этим довольна и тоже гордится собой.

***

Оксана с Ирой возвращаются только через несколько часов, натыкаясь на разместившегося на складном стуле Макара в панаме. Арсений валяется рядом, прямо на горячей дороге, соорудив веер из старой завалявшейся у них в ящике газеты, как настоящий дачник, закрывший сезон. Девушки кивают им, проходя мимо, и после недолгих копошений Иры в фургоне снова уходят. Арсений следит за их фигурами до тех пор, пока они не завораживают за угол, в один из проулков, выводящих с окружённой по квадрату зданиями парковки. И, что более примечательно, Арсу даже на секунду не захотелось спросить, куда они идут. Странное чувство, когда ты не контролируешь людей в своём окружении, когда не узнаёшь, где они работают, чем живут, когда планируют детей. Когда ты не задаёшь им вопросы по списку только затем, чтобы выглядеть «правильно», чтобы они не бросили тебя однажды, когда нужна будет помощь, или просто не ушли, оставив тебя одного. Арсению не очень интересно, и поэтому он не спрашивает ничего у Оксаны и Иры и у Макара насчёт них. И это тоже странное чувство: знать, что, если ты отпускаешь, к тебе вернутся всё равно. И пусть дело сейчас не в самом Арсении, и вернутся не конкретно к нему, но чувства внутри всё равно такие же, как когда ты открываешь дикому животному дверь, чтобы он ушёл на привычную волю, а оно остаётся тереться о твои ноги. А потом, со временем, оно, скучающее по лесу, всё же уходит туда на долгие дни, чтобы всё равно в итоге вернуться. Потому что и тебя, и лес любит теперь одинаково. И никаких цепей, замков, никаких обязательств, контрактов, обещаний. Только свобода выбора и сам выбор, которым можно вертеть, как хочется именно тебе. — Антон сказал, что у каждого должен быть… якорь, который не даст превратить свободу в фанатичный губящий бред, — тихо произносит Арсений, совсем не ожидая ответа на свой даже не вопрос. Но расслабленный и разморённый зенитным солнцем Макар всё же ему отвечает: — Да, но иногда мы сами себе являемся якорем. Неспешно поворачивая голову, Попов вглядывается в заросшее густой бородой лицо Ильи и завидует его эмоциональной непробиваемости. Его панамка отбрасывает тень на закрытые глаза, а рыжина волос сияет под лучами. — Но так ведь тяжелее, а разве оно и без того легко? Макар глаз не открывает и в этой своей меланхолии выглядит как тибетский монах, слова которого стоит не задумываясь принимать за негласную истину. — Кому как. Ирка вот в полной свободе теряется, ей нужно, чтобы кто-то стоял в пример, у Дорна вообще его якорь — его же мотивация, так что каждый сам для себя решает. Я вот все канаты порубил и пока не потерялся, — он всё же открывает глаза, поворачивая голову к закрытой двери фургона, и на лице его очень много любви и тепла, что в сочетании с суровым лицом превращается в непередаваемую смесь нежности, — хотя возможно, что всё дело в вас. И что-то распускается внутри оттого, что Макар и Арсения вписывает в это семейное объединение, служащее путеводителем, становится настолько хорошо, что и Арсу якорь уже не нужен. Он его, видимо, уже нашёл. В них. — Здорово, писюны! — слышится бодрый голос со стороны забитого машинами участка парковки. Оттуда в серой футболке и квадратных очках выходит не очень высокий, почти лысый мужчина под руку с красивой девушкой в странном, будто случайно разодранном книзу платье. Человек незнакомый, но Арсений чувствует, что точно знает его. Заочно. — Хэллоу, Диман, — встаёт с насиженного места Макар, вытягивая вперед руку для дружеского рукопожатия. Всё представление о Диме как о высоком длинноволосом хиппаре с косяком за ухом и музыкой в душе, рушится, как карточный домик. Но так даже лучше. Действительно ничего общего с их укладом, а связь между Антоном и Димой всё же есть. Настоящий друг, настоящий якорь. — Привет, Кать, — мило здоровается Илья с девушкой и своей широкой большой ладонью стучит по их двери, привлекая спрятавшихся в фургоне, — Шаст! Непроницаемость Диминого лица со стороны выглядит даже пугающе — такой строгий коллега, с какими Арс ходил пить дорогой виски по субботам в ближайший кабак. Но стоит только Антону выскочить наружу, являя себя миру, как незнакомое, неизученное ещё лицо приобретает совершенно другое выражение. — Шаст, я не понял, где усы? Обещал отрастить же! — спрашивает он какими-то очень странными, саркастичными интонациями, и Антон ржёт так громко, что хозяйка цветочного, до которой этот смех точно добирается через открытое окно, уже, наверное, начинает точить виллы. — Братан, так рад тебя видеть, — Шаст обнимает его своими длинными руками, сгребая в охапку, и долго стоит так с глупой улыбкой на лице. И это удивительно, что такой серьёзный и вполне себе «правильный» человек, с выверенной жизнью, с женой, полностью подходящий реалиям общества, с Антоном на одной волне. Без осуждения, без неприязни, с одной только непоколебимой верой в него как в человека. Приехал бы кто-нибудь к Арсению вот так? Не имея никаких гарантий и уверенности примчаться по координатам одной только обведённой в путеводителе точке? Пожертвовал ли кто-нибудь своей серьёзностью ради пары дней такого обыкновенного «повидаться»? При взгляде на Макара, Антона и выглянувшего из фургона Ваню кажется, что теперь да. Кто-то бы смог.