Чилл энд релакс

Следующим утром Арсений просыпается не от будильника в виде кричащего Шастуна, а по необходимости снова вдохнуть чистый воздух. На диване тесно, потому что даже Ваня не остаётся в кабине водителя, как обычно, а приходит к ним, на совсем крошечный диванчик. Ира, предусмотрительная, как и всегда, ретируется на полуразложенное кресло. Много места её «жертва» им, правда, не освобождает. Всё равно приходится тесниться, неудобно упираться локтями в стенку трейлера и вцепляться в покрывало, чтобы не соскользнуть. Теперь, в полном составе, в и без того не слишком большом фургоне становится тесно и душно. Закрытая дверь не пропускает внутрь ни редкие порывы ветра, ни ночную свежесть — ничего, перекладывает эту задачу на узкие окошки у потолка, но явно совершает большую ошибку. Всю ночь Арсений просыпается и ворочается, даже с учётом того, что с двух сторон кем-то прижат, и если раньше фургон казался ему довольно вместительным, то теперь он чётко видит, что для шестерых человек он невероятно крошечный. Пока кто-то из них, да хотя бы Ваня, сидит за баранкой, с этим ещё можно мириться, но вот так — нет. На протяжении ночи Арсений мучается: становится то жарко, то плохо, то слишком тяжело, голова кружится от недостатка кислорода, он потеет и, если честно, ужасно бесится. Первый раз, наверное, с отъезда из родного города он испытывает эмоции, которые ему привычны. Потому что гнев, пусть и постоянно подавляемый, — его давний, хорошо знакомый друг. Дверь, как и обычно, грохочет при каждом движении, но, к большому удивлению Арса, никто не просыпается или же виду не подаёт. Путь обратно в состояние «закрыто» пугает очередным грохотом, поэтому Арсений оставляет всё так, нараспашку. Он усаживается на торчащую из-под низа подножку фургона и наконец чувствует, как лицо щекочет шелестящий ветер. Улица ранним утром прохладная и пустая, хотя в месте, где они паркуются, народу и в разгар дня немного. Но вот прохлада, не сравнимая с вечерней духотой, приятно гладит сознание. Дышать сильно легче не становится, потому что, несмотря на то, что мир за ночь успевает слегка остыть, потоки ветра до сих пор, какого-то чёрта, остаются тёплыми. Они негорячие, какие бывают ближе к полудню, но и не приносящие ничего, кроме миллисекундного облегчения. Помимо злости, как известно, когда-то хорошо знакомой, внутри клокочет ещё и голод, игнорировать который в разы труднее. Арсений хмурится, чувствуя внутри пустоту и лёгкость, а затем бросает взгляд через плечо, туда, где на одной из трёх тумб стоит одинокая походная конфорка. Конечно, община их не отказывается от еды, как какие-нибудь монахи или сверхразумы, испытывающие так себя и открывающие более глубокие знания. Но готовит у них в основном Оксана, и в основном крупы, которыми единственно завалены ящички импровизированной кухни. Самому встать за плиту Арсу, если что, никто не запрещает, но кроме той же каши готовить нечего, а ещё не факт, что Арсений не спалит всё к чертям или не истратит весь баллон газа задаром. — О чём задумался? Дорн подкрадывается тише мыши, спускаясь с подножки на землю и опираясь на край дверного проёма рядом с Арсением. Ноги у Вани длинные невероятно, и, несмотря на то, что разница в росте у них всего ничего, ему явно удобнее не сгибать их в три погибели в положении сидя. Поэтому он и распрямляется во весь рост сразу, в отличие от Арсения, скукожившегося и ссутуленного. — Если о чём-то личном, то всё норм, чувак, могу пойти прогуляться, — он поднимает руки, подтверждая правдивость своих слов, и подмигивает. Предложение кажется благородным, но о личном Арс не думает. Удивительно. Странно. Ещё несколько дней назад все шестеренки в его мозгу крутились вокруг такого значимого самоанализа. В какой-то момент это отошло на второй план. — Просто голодный и спал плохо, — отвечает Арс. Дорн понимающе кивает. — Я бы тоже чего-нибудь перекусила, если честно, — звучит тихий голос Оксаны из глубины. На диване освобождается всё больше места, и гора из дремлющих тел распадается, раскатываясь в более удобные позы. Арсу стыдно теперь, что всех перебудил, поэтому он смущённо опускает голову, не смотря на подходящую Оксану, но спустя пару секунд копошения понимает, что остальные всё-таки продолжили спать. Вопреки ожиданиям, шкафчики с крупами никто не открывает, звука зажигающейся плиты или замены газового баллона тоже не слышно, и Оксана готовить явно не планирует, выбираясь из фургона на просторную улицу. Маленькие ручки её взметаются вверх, и она растягивает спину, прогоняя остатки сна, и чуть разминается. Когда она быстренько хрустит пальчиками, Арсений чувствует, что ему тоже такая зарядка не помешала бы, потому что после ночи затекает у него всё, но он не двигается с места и гонит эти мысли прочь. И так нормально. — Я тут столовую видел недалеко от площади, — бодро сообщает Ваня, бросая на Арса вопросительный взгляд. Оксана улыбается, тут же разворачиваясь на пятках, и, не дожидаясь парней, идёт вперёд, в направлении того места, где они все вчера горланили песни невпопад. Арсений не думает, просто идёт следом, но в голове у него сомнений целый вагон, и он чувствует себя ничего не понимающим ребенком, который в силу своего особенного, розово-малинового, мировоззрения, никак не может понять, что и к чему. Они шагают по ранним пустым улицам, встречая редких прохожих, в полной тишине, которая для Оксаны и Вани, кажется, очень приятна. Арсений их понимает: на рассвете, когда по коже ещё бегают мурашки от прохладных порывов ветра, говорить совсем не хочется — только мечтать и думать, о чём-то своём, о чём-то личном. Но проходит минута, две, десять, и Арсений в своём непонимании закапывается полностью. Пусть ему до сих пор неловко, но он все же решается спросить: — А как мы… заплатим? Он помнит прекрасно, что вчера им кинули от силы пару десяток, и этой «добычи» точно не хватит на то, чтобы нормально поесть. А ещё в фургоне остались спать Антон, Илья и Ира, которые не заслужили того, чтобы их… друзья(?) оставили их без завтрака, ещё и потратив на это все заработанные деньги. Арсения же совесть съест раньше, чем он возьмет вилку в руки. Арс тушуется, заранее окрестив себя плохим человеком, и неосознанно замедляет шаг. — Придумаем что-нибудь, — легко отзывается Ваня, не оборачиваясь. — Или вернёмся, — добавляет Оксана. Простоте и легкомысленности этих умозаключений Арсений поражается до глубины души. У него не укладывается никак идея того, что в жизни не всегда нужен план, не всегда нужна подушка безопасности, но как-то не стыдно ему при этом идти в какую-то неизвестную столовую без рубля в кармане и верить в лучшее. Странно. Из столовой они выходят такими же голодными, какими зашли. Не сказать, что был скандал, но женщина на раздаче еды довольно гневно, сквозь сжатые зубы, направила их к двери, услужливо подкинув нарицательное «наркоманы» в спины удаляющихся ребят. Арсений оскорбляется, потому что хоть он действительно смахивает на представителя этой низменной касты из-за отсутствия душа, расчёски (которую никак не решится попросить у Иры) и оставшейся чистой одежды, внутри у него душа интеллигентного и ранимого человека. Чёрт бы её побрал. — Жаль, что здесь нет общины, — хмуро заключает Оксана, разворачиваясь в другую сторону от нужного им, то есть обратного, пути, — можем ещё что-нибудь поискать. Настрой у неё немного сбитый тотальной неудачей, но все равно позитивный, и Арс в который раз поражается этому. Сам бы он так не смог. «Не получилось — пробуй снова» — очень сомнительный девиз назойливых людей. Наверное, это вытравили из него где-то на втором курсе университета, когда он окончательно похоронил надежду поступить в театральное. «А если не пройдёшь? Бред, доучивайся уже, принеси диплом, работай, в конце концов. Что за навязчивая идея избежать стабильной и правильной жизни?» — говорил отец. Быть может, тогда стоило ответить ему что-то в этом самом духе свободы: «Не получится — пойду ещё раз», и кто знает, возможно, сейчас Арсений бы купался в славе и внимании, окружал бы себя контрактами и выступлениями и был бы самим собой. Может, тогда ему не было бы стыдно надевать варёные джинсы точно по размеру бёдер и цветные носки. Не то чтобы он хотел этого, но однажды перед зеркалом такое сочетание ему очень даже понравилось. Но мечты должны оставаться мечтами, иначе жизнь станет пресной от их достижения. И Арсений верил в это, как в то, что два на два — это один, потому что деление вместо банальной таблицы, потому что «пригодится тебе нестандартное мышление, Арсень», вот только где именно, если серому безликому существу в вельветовых пиджаках думать в принципе не надо? — …в паре часов езды. Арсений не замечает, как отключается от разговора ребят, неспешно шагающих в метре спереди, но выловленная фраза о том, что в ближайшее время им куда-то предстоит ехать, его радует. Движение — первое непрерывное и осознанное за много лет — будто дарит ему второе дыхание, и легче становится от осознания, что он действительно едет — вперёд, без остановок в их метафорическом смысле (может, разве что, спотыкаясь иногда на неизвестных поворотах). И это правда ценно. — Мы собираемся уезжать уже? — более радостно, чем хотелось бы показать, переспрашивает Арсений, и Оксана непонимающе оглядывается на него. — До приезда Димы не собираемся, поэтому пока поголодаем вместо того, чтобы беспардонно завалиться на стоянку общины, — поясняет Ваня и подмигивает Арсу, остановившемуся посреди тротуара. — Кто такой Дима? Про стоянку и еду Арсению слышать почему-то совсем не интересно. Люди привлекают, как раньше, когда ещё приходилось взаимодействовать с ними без выверенных алгоритмов. Поэтому каждый новый потенциальный «друг» вызывает иррациональный трепет. Сложно судить, насколько это правильно, но Арс чувствует себя щенком, виляющим хвостом перед каждым человеком, чтобы подарить что-то безусловное, ласковое, искреннее. Старая больная овчарка внутри него протестующе воет, не желая передавать бразды правления несмышленышу, но сам Арсений уже так устал от собственного снобизма, от всего этого «опыта», от убеждений, навязанных ему, поэтому он безжалостно заносит руку со шприцом, чтобы усыпить своё фальшивое, взращённое дрессировкой «я», но решиться на такой шаг всё равно пока не может. Зато он позволяет себе не пугаться, и поэтому щенок внутри него виляет хвостиком ещё активнее. — Друг Антона, — отвечает Окс, и на девичьем лице светится счастливая улыбка. Кажется, что друг, который должен приехать, связан в их компании не только с Антоном, но никаких выводов о нём сделать не получается — информации мало. И кто он вообще? Бывший член семьи? Парень из другой компании? Ещё более странный и безбашенный хиппи? В голове версии, теории, подсказки, а на деле лёгкое замешательство и неукротимый интерес. — А когда он должен приехать? — решается спросить Арсений, чувствуя внутри внезапный прилив сил, как если бы в него вставили совсем новую батарейку, взамен окислившейся на солнце старой. — Кто знает? — так же беззаботно, как и обычно, пожимает плечами Окс. Арсений представляет себе Диму сразу же. Складывая в голове портрет из той скудной информации об образе жизни, что ему так великодушно предоставляют. В фантазиях тот, почему-то, ещё более высокий (хотя возможно ли такое вообще), чем Антон, Илья и Ваня, с собранными в хвост длинными волосами (потому что так ветер на коже чувствуется лучше и мир становится ярче), похожий на цыганенка, развязный, летающий… такой же, как Антон, наверняка, если не хуже, лёгкий на подъём и особо ни о чём не думающий. Он такой весь из себя яркий и одновременно незаметный совсем, потому что ему оно не надо — выделяться из толпы, его там и так видно. В груди приятно клокочет предвкушение от намечающейся встречи, о которой ещё секунду назад Арс и не знал, и это ощущение для него какое-то очень незнакомое. Раньше так интересно не бывало. Загадочный Дима, который друг только Антона, по словам Окс, становится объектом мысли Арсения на весь оставшийся день, и он искренне впервые в жизни не хочет с этим разбираться. Хочет просто жить, плыть по течению и ждать. — Ну, ждём тогда, чего мы? — восклицает он, нагоняя своих спутников, и укладывает руки им на плечи, прижимая к себе в неполных объятиях. Нереализованное раньше желание выражать радость через прямые касания наконец реализуется. И от этого даже не хорошо — отлично. К тому моменту, как они возвращаются, в фургоне никого не остаётся. Даже Макар, которого Арсений ожидал застать как обычно долго спящим, куда-то исчезает. И Антона нет. Что особенно грустно. Время катится к полудню так же быстро, как в их шкафчике исчезает гречневая крупа, и Арсений не знает, чем ему занять руки. Он сидит в закрытом фургоне, спасаясь от жары тенью. Солнце не печёт, но духота никуда не девается, и гитара, неровно лежащая на примятом кресле, с каждой минутой привлекает всё сильнее. Виртуозом Арсения назвать язык не повернётся, но в универе он довольно неплохо играл четыре базовых аккорда. Покорял девчонок, знаете ли. Борясь с собой ещё несколько минут, он хватает в руки гитару, задевая ею подлокотник, и удобнее усаживается на диване, который без кучи тел на нём кажется даже огромным. Гриф ощущается непривычно, и Арсений никак не может найти положение, в котором его ладонь удобно могла бы его обхватить. Первый звук выходит ужасным, и Попов морщится, глуша его рукой. Уверенность в себе и собственных силах покидает так же стремительно, как возникло желание вспомнить былое, но Арсений на самом деле упёртый, как баран, когда его не заставляют «засунуть своё упрямство подальше». Поэтому он бьёт по струнам снова, высвобождая ещё более громкий и нестройный аккорд, а затем ещё и ещё, пытаясь нащупать верное звучание. Концерт прерывается привычным скрипом отъезжающей двери и хмурым лицом Вани, который кажется абсолютно недовольным тем, что инструмент насилуют неумелыми пальцами. — Развлекаешься? — он старается говорить как можно мягче, но что-то внутри, читающееся в складках кожи на лбу и блеске радужки, всё равно выдаёт недовольство. Былой разгоревшийся пожар стремления утихает мгновенно. Арсений откладывает гитару обратно на кресло и складывает руки на бедра, чтобы не испортить ещё чего-нибудь. — Да ладно тебе, — теперь уже совсем добродушно, в секунду меняя настроение, хихикает Дорн и садится рядом, — если кайфуешь — бренчи сколько хочется. Арсений смущается сильнее. — Но если чо, могу научить приёмчикам покруче, — он кладёт руку на чужое горячее плечо и кивает в сторону гитары. Чужая улыбка выглядит так по-доброму, что Арс впервые за всё время в этой компании чувствует, что Ваня ему как будто не просто временный попутчик, а даже… друг. И это оказывается приятно настолько, что он кивает ещё до того, как успевает это понять. Уже через секунду в руки ему укладывают гитару, и Дорн усаживается на диване рядом, чтобы удобнее было объяснять. Ученик из Арсения хороший, старательный. Они сидят пару часов точно, ни на что совсем не отвлекаясь, и к концу этого времени Арс уверенно может перебором сыграть ту самую песню, которую ребята пели на площади вчера. Её простой мотив из четырех аккордов на припеве и посыл, звучащий гимном новой жизни, нравятся Арсению даже в те моменты, когда он беспощадно промахивается мимо струн. — Красавчик, — широко улыбается Ваня, показывая большой палец, и Арсения гордость переполняет за самого себя. Чувство всеобъемлющее, приятное и очень необычное. Последний раз поводом для гордости у него была свадьба. И гордился он совсем ужасной вещью: тем, что удовлетворил чужую жажду, принимая удары на себя, как великомученица. Сейчас жертва кажется сомнительной и, очевидно, влечёт за собой не одну сломанную жизнь. Желание извиниться перед всеми, кого когда-либо обманул, возрастает в геометрической прогрессии, и Арс глушит в себе стремление перехватить руль фургона, чтобы вернуться домой. Ему хочется объясниться в первую очередь перед Алёной, но из двух зол — сорваться или продолжить жить — он выбирает второе (удивительно, что в угоду себе) и решает написать ей письмо. А ещё ему невероятно непривычно слышать чью-то похвалу без глобального повода, не за «сохранение связей», «следование стратегии» и прочее, а… за просто так. Он привык к выражению «тяжело в учении — легко в бою», и теперь, когда никакой тяжести от него не требуют, он немного растерян. Два часа в маленьком, тёмном фургоне он проводит с невероятным удовольствием с постоянной поддержкой от своего нового друга, и одна из его вечных установок рушится под натиском этих коротких, но искренних «молодец» и «хорошо». — Хочешь ещё раз? Я подпою, — предлагает Дорн, и Арсений не может ему отказать. Да и не хочет. Он зажимает первый аккорд, уже не чувствуя такого напряжения в пальцах, как в самом начале, и, успев выучить первый куплет, начинает петь сам. В ноты, конечно, не попадает, из-за чего сразу же стыдливо опускает взгляд, силясь спрятаться под простынёй за свой косяк, но Ваня не упрекает его никак. Он только улыбается широко, подхватывая песню, и уже на следующем аккорде они некрасиво, потому что «невпопад», поют дуэтом. Арсений такую лёгкость испытывает, что судьба посылает подарок в награду за борьбу с собой. Чудесные бабочки в животе, но не те, которые кусают желудок, когда ты влюблен, а те, которые вырываются наружу из-за распирающего вдохновения, выделывают кульбиты, поздравляя Арсения с очередной маленькой победой, и испаряются так же легко и быстро, как возникают. На припеве они повышают громкость, и Арсений, уже ничего не стесняясь, бьёт по струнам посильней. Как раз на этом моменте дверь фургона с грохотом отъезжает в сторону, и Арс запинается немного, скованный иррациональным страхом, но Ваня успокаивающе кладёт ладонь ему на плечо, и они продолжают. Внутрь заваливаются улыбающиеся до ушей Антон с Оксаной, и, как только Арсений замечает, кто именно вошёл, весь его запал пропадает моментально. И бабочки в животе начинают кусать, неистово крича, подавая предупредительные сигналы. Давать этому чувству очевидное название Арсений отказывается и в выборе замолчать и неловко отвести взгляд, приковывая к себе внимание, или притвориться нормальным, невлюблённым — выбирает второе. Но от внимания избавиться не выходит, потому что вошедший Антон сразу приклеивается взглядом только к Арсению, как будто никого другого тут и нет, и начинает тихо подпевать, щурясь и ухмыляясь. И во взгляде у него только зелень и свобода, и от этого хочется втянуться косячком, чтобы видение (такое реальное) или усилить, или прогнать с концами. В рвущемся через открытую дверь свете заката Антон красивый до невозможности. И пусть поёт он лишь немногим лучше самого Арса, из всего перелива голосов Попов слышит только его. Как будто всё остальное просто меркнет и на пути из-под земли вырастает что-то очень нужное, очень важное, что хочется забрать с собой. И никогда ещё Арсению не было так хорошо и плохо одновременно, но он отчего-то радуется этому новому чувству, как малое дитя, и просто не прекращает улыбаться. Открывается второе дыхание, и он голосит песню ещё громче, совершенно не стесняясь больше своего неумения. Арсений чувствует себя собой, пока медленно признаёт, что чувствует что-то большее.