Перелётные птицы

Хосок хочет умереть. Хочет умереть, исчезнуть, закрыть глаза и никогда не открывать их снова. Его трясёт до такой степени, что ноги еле удерживают, опирается о столешницу и пытается восстановить дыхание, смаргивая подкатывающие слёзы. Давно разговор с родителями не доводил его до такого состояния. Нельзя сказать, что у них плохие отношения. Иногда парень сам с радостью им звонит, рассказывает всякие истории из студенческих будней, справляется о их здоровье, шутит вместе с ними и, подчеркните это, даже смеётся. И всё же, которых в его жизни последнее время пугающе много: то Юнги, то Чимин, то Тэхён с Чонгуком, то ещё что-нибудь, о чём думать не хочется. И всё же. Бывают у них разговоры вроде этого: когда сначала кажется, будто всё хорошо, а под конец Хосок с трудом сдерживает свой скулёж, будто побитый хозяином, злым директором мясного магазина, дикими школьниками и жизнью щенок. Его мать имеет удивительную способность — доводит его до слёз даже будучи на расстоянии в двести шестьдесят восемь километров. Всего несколько фраз, один единственный вопрос и пара папиных слов умудрились подвести его к тому, с чем он сейчас пытается совладать, взять себя в руки и вдохнуть, чёрт возьми, полной грудью без щемящей меж рёбер боли. Той самой, которая лучше бы убила, а она мучает. «Мы не понимаем, чего ты хочешь от жизни» — будто сам понимает. Он на третьем курсе журфака, на который поступил для галочки: проходил по баллам, неплохо справился с творческим заданием и, собственно, всё. Произойди такая ситуация с любым другим факультетом, Хосок не задумываясь пошёл бы туда. Но вот он здесь, живёт еле-еле, путает дни недели и целые даты, что стремительной стрелой проносятся мимо, сливаясь в непонятное месиво, и правда не знает, чего хочет от жизни. Ничего не хочет, если честно. Ему бы поспать, чтобы ничего не делать, и тут вопрос даже не лени, а страха, усталости и абсолютной бессмысленности всего вокруг. Поспать звучит хорошо, у него на это даже есть силы. Засыпалось бы ещё. И желательно без страха, желательно легко, без разглядывания потолка по несколько часов кряду. Как хорошо, что набрался смелости от родителей съехать, и не просто в другую квартиру, а в другой город, потому что когда на тебя смотрят, слёзы сдерживать гораздо сложнее. У него раньше получалось, а сейчас как-то не очень. Опять же — сил нет. На пугающе большое количество вещей их нет. Стакан неприятно бьётся о зубы, хотя руки почти не дрожат. Зато сердце бьётся так, будто на грани находится, будто еле за жизнь цепляется. Хочется иногда уметь с ним разговаривать, чтобы успокоить и дать понять, что это вовсе не нужно, оно может выдохнуть и остановится совсем, Хосок не расстроится — наоборот. В такие моменты почти всегда накатывают воспоминания, будто добить хотят, сделать из Хосока новомученика, его уже сейчас смело можно заносить в список. Это странно, наверное, человек, который не верит в себя — верит в кого-то другого, чьё существование только на шаткой вере и держится. Жизнь полна противоречий, да? Какой-то нелепой иронией переполнена: спортсмены садятся в инвалидные кресла; верные начинают изменять; лжецы сами оказываются обмануты; ребёнок, которому говорили, как он был желанен в семье, оказывается нелюбимым. Как обычно это происходит? Он всегда и всюду слышал истории, как младших детей в семье любят куда больше, чем старших, как много внимания им уделяют, но никак не мог поверить в правдивость. В их семье всё было наоборот. По рассказам родителей, они действительно очень ждали рождения Хосока, пусть врачи и предвещали тяжёлую беременность из-за возраста матери, болезненные роды и ещё кучу других ужасов. И всё же, восемнадцатого февраля, Хосока вытащили акушерки, правда в начале подумали, что тот родился мёртвым — малыш не издавал никаких звуков, совсем. Видимо уже тогда Хосок всё об этой жизни понял. Он не помнит совсем уж раннее детство, но помнит, что отца видел редко, тот уходил на работу, когда его сын ещё спал, а возвращался, когда уже спал. Мама пусть и чаще бывала дома, но тоже не особо проводила с ним время, а старшего брата помнит только кричащим из-за всего подряд. Потом к крикам брата прибавились мамины, а ещё чуть позже — отца. Хосок помнит, как его обвиняли в том, что мама плохо следила за старшим сыном, когда младший только родился и даже не всегда знала поел ли тот. Он был виновен в том, что им не хватало денег, в ссорах родителей, сломанном холодильнике, в собственной простуде и не важно, что это брат забыл забрать его из школы, и маленький Хосок простоял на морозе добрых три с половиной часа, забыв в классе шарф и боявшись зайти в тёплое здание, будто этим он признается в том, что о нём действительно забыли. А это больно, больно и страшно. Потому что тогда вопрос «почему мама меня родила» будет проникать в детскую голову ещё чаще. Хосок никогда не говорил, что у него плохая семья. И лишь недавно смог признаться хотя бы себе, что как родители мать с отцом полностью провалились, потому что лишь сейчас понял, что, вероятно, запугивать своего сына психиатрической больницей — немного неправильно, говорить ему, чтобы он засунул куда подальше свои переживания — неправильно, обнулять его достижения и успехи, не обращать внимание на его состояние: физическое и эмоцианально — тоже. Себя жалко и одновременно с этим мерзко. Его не таким вырастили, его другому учили — терпеть, держать всё внутри, что жалость — самое отвратительное, это для слабаков, для ничтожества, а Хосок не такой, он очень не хочет таким быть. Потому что пусть и привык к отношению как к главному жизненному разочарованию всего их фамильного рода: он недостаточно талантлив, недостаточно умён, средне учился, не является кем-то выдающимся; но верить в лучшее хочется. Поэтому, наверное, его и не любили — не заслужил быть любимым. Ни родителями, ни братом, ни друзьями, ни парнем, ни самим собой. Пусть и смирился уже, а на душе тоскливо и одиноко. И даже Тэхён, такой родной сердцу человек, не сильно спасает. Не потому что делает недостаточно, вовсе нет, он делает сверх, так много, что Хосок этого не заслуживает. Мы ведь помним, какие люди заслуживают, верно? И помним, что он совсем не такой. Ему очень хочется быть не собой, а Тэхёном. Тот такой весь почти идеальный. Такой, каким каждый бы хотел быть — гордостью для себя и семьи. Он всё успевает, всем помогает, сильный такой, умный, талантливый, он как напишет чего, так до глубины души пробирает, до самого мёртвого сердца дойдёт, самую зачествершую голову заставит задуматься. А Хосок так не может, он в голове двух слов связать не может, а выразить их во что-то приемлимое — совсем тёмный лес. Хосок ни разу не видел, чтобы Тэхён был уставшим или недовольным, не слышал его жалоб, пока сам выливает свои на него почти круглосуточно. Откуда в нём столько сил, столько рвения, столько уверенности в себе и своём деле? Хотелось бы найти этот источник и хоть капельку себе зачерпнуть, Хосок уверен, что друг бы обязательно поделился, а ему нужно, очень-очень. Завидует, иногда даже со злобой, потому что сам приблизиться к этому идеалу не может. Тэхён чем-то напоминает старшего брата, которого Хосоку ставили в пример и сравнивали, кажется, всю его жизнь. Ещё одно недостижимое совершенство. Возможно поэтому он иногда на друга срывается? Потому что собственная никчёмность слишком колит глаза рядом с ним. Потому что он друг отличный, на пять с плюсом, а вот Хосок друг не очень, даже на тройку не тянет.

_______________

Тэхён разминает шею и сильно жмурит колющие болью глаза. В комнате тихо, Минги ушёл на тренировку и перед этим заставил своего соседа поклясться, что тот обязательно съест специально для него оставленный суп и салат. С той клятвы прошло уже три часа, парень смотрит на холодильник, к дверце которого приклеен ярко-жёлтый стикер с забавной, кривовато нарисованной, злой рожицей и напоминанием о еде. Переводит взгляд на свои записи, раздумывает всего пару секунд и вновь возвращается к заданию. Ему нужно сосредоточиться на учёбе, он не смог получить высший балл на прошлом тестировании, нужно нагнать всё упущенное. Тэхён с раннего детства знает, как быстро идёт время и как его, на самом-то деле, мало. Его было мало в школе, во время уроков; дома, когда он занимался уборкой; делал домашнюю работу на завтрашний день и готовился к трём репетиторам; в музыкальной школе на занятиях сольфеджио; в художественной школе во время объяснения композиции. Его всегда было так мало и иногда казалось, что его ограниченное количество лишь у него, ведь другие дети всё успевают, а он — нет. Они играют в мяч во дворе, гуляют с родителями в парках, бегают на переменах и тянут руки в классе. И дома, наверное, успевали переделать множество дел, их мамы ими очень гордятся. У мамы Тэхёна гордиться своим сыном возможностей было мало. Именно поэтому единственным его желанием всегда был дополнительный час в сутках, хотя бы один час. Чтобы успеть чуточку больше. Единственное место, где время давало ему отдышаться, милостиво замедляя свой ход, — дом бабушки. Там даже дышалось легче, будто воздух другой. Каждый раз, когда он приезжал в её дом, то становилось спокойно. Ему не нужно было куда-то бежать, торопиться до колющей боли под рёбрами. Можно было спать до десяти утра, а на завтрак его всегда ждали тёплые блинчики, и как бабушка всегда угадывала, в какой момент проснется её внук? В этом доме, старенькой пятиэтажке, окружённой деревьями, было тихо — пусть во дворе и носились дети, а под самыми окнами старушки собирались небольшой компанией и, разлив по кружечкам чай из термоса, ели печенья, которым обязательно угощали проходящего мимо Тэхёна. Он до сих пор помнит этот сладковатый вкус песочного теста и ягодного варенья. И от всех этих воспоминаний его окутывает такое тепло, что хочется в него укутаться посильнее, как в огромное пуховое одеяло, которым бабушка заботливо укрывала его, после того, как приносила кружку молока с мёдом и целовала в лоб. То чувство любви и покоя он никогда не ощущал больше. Ведь кому он такой недостаточный нужен, верно? Только Хосоку, который всегда рядом, у которого на душе так паршиво всегда, даже если он об этом не говорит — Тэхён и без слов знает, по глазам видит. Хочется поддержать, помочь, успокоить, прижать к своей груди и мягко поглаживать по голове, чтобы заверить: всё хорошо, я рядом и всегда буду, выпусти это всё, не держи в себе, не позволяй этому себя убивать, живи, а я буду жить рядом с тобой, будем жить в этом безумии вместе, рука об руку, так мы обязательно справимся. Хосок часто плачет, но в попыхах утирает все слёзы, из-за чего лицо его становится болезненно красным — не хочет, чтобы друг волновался. Он мало спит, почти не ест, а в его квартире затхло и грязно, но Тэхён не винит, не осуждает, понимает прекрасно — ему тяжело. Но тот всё равно умудряется спрашивать о состоянии Кима, только парень молчит. Потому что не ему говорить о тягостях жизни — ему недостаточно трудно, недостаточно больно, он недостаточно страдает, чтобы говорить об этом. Да и на что ему жаловаться? На недостаток старания — это уже даже не смешно. Во всём виноват он сам и никто больше. А напоминать себе об этом в очередной раз не хочется, ему и без этого мать напоминает ежедневно, будто будильник поставила, не иначе. Телефон тихо вибрирует на столе, и Тэхён берёт его в руки, увидев имя «Чонгук» на экране и три новых сообщения. Может быть, он нужен кому-то и кроме Хосока, только в голове это никак не укладывается. Как и то, что Чонгук этот оказался совсем не таким, как о нём думалось. Теперь думается совсем иначе. И это пугает. Тэхён не может сосредоточиться на задании, потому что всё думает о чужих сообщениях, о том, что и сам хотел побывать в том кафе и как вообще об этом догадались. Неужели и правда слушали? И ведь слушали. Слушали о коллекции фигурок с динозаврами, любимом писателе и работе в журнале. О ненавистном сырном супе с тушеной рыбой, которым кормили в младшей школе, о любимом мультфильме, где сова рассказывала о картинах разных художников — единственный, который ему разрешали смотреть. Слушали его истории о городе, о памятниках и улицах, даже над шутками его смеялись, хотя Тэхён знает, что они совсем не смешные. И теперь, вместо того, чтобы думать о способах измерения эффективности коммуникаций, он думает о Чонгуке и не может запомнить ничего из записанного минутой назад конспекта, сколько бы не перечитывал, в голове лишь чужие рассказы о первом месте на городском этапе по плаванию, походах в горы и тайной любви к фильму «Блондинка в законе», который парень смотрит каждый раз, когда перестаёт верить в себя. Наверное поэтому опять винит Чонгука, а не отсутствие даже пяти часов сна за последние три дня, вынужденную голодовку и жуткую слабость. Нет, дело вовсе не в этом, к этому Тэхён привык, он так живёт с раннего детства и всё было хорошо настолько, насколько такой жалкий человек, как он, был способен. Нужно не думать о лишнем, нельзя отвлекаться, он сдал позиции, он старается недостаточно, чтобы позволять себе отвлекаться. — Одним из важнейших критериев эффективности коммуникаций является полнота информации… Телефон вибрирует вновь, Чонгук прислал фотографию из какого-то кафе с грилем, он и Тэхёна звал пойти. Только у того вечно времени нет. Становится так мерзко, так противно, так… завидно. Не отвлекаться — повторяет про себя десять раз, прикрыв колющие глаза. — Полной информацию можно назвать только в том случае, если… Если она… Только в том… — мысли путаются сами собой, а Чонгук всё пишет и пишет, желает удачи в подготовке и извиняется, если отвлёк, а Тэхён никак не наберётся сил, чтобы выйти из диалога или ответить, и чтобы вспомнить элементароное определение, записанное им же двадцать минут назад — тоже. Полнота информации — единственное, что должно занимать его голову, но сейчас там белый шум, мерзкое трещание и рябь, от которой начинают пульсировать виски. Он пытается зациклить мысль в своей голове, но от этого становится только хуже. Буквы, записанные ровным почерком в тетради наваливаются в одну кучу, меняясь местами и путая Тэхёна окончательно. Чувствует себя беспомощным и бессильным, слабым и жалким, ни на что не способным. Ударить бы эту пустую голову об стол хорошенько, чтобы работала, как надо. Вот только не поможет — уже знает, пробовал множество раз, оставляя синяки на лбу, которые скрывает под чёлкой. Как и те, что на бёдрах — под плотной тканью брюк, как полосы шрамов — под рукавами рубашек и кашемировых свитеров, как за улыбкой скрывает боль, когда ткань задевает ушибы на рёбрах, как под медицинской маской искуссанные в кровь и лопнувшие губы, как красные от слёз глаза под фразой «не выспался». Он может и слабый, самый слабый человек на Земле, а может и в целой вселенной, только другим знать об этом вовсе не обязательно, верно? Он ведь сам виноват, что не в силах перекроить себя ещё больше. Но у него нет времени жалеть себя. На эту глупую, абсолютно ненужную истерику, что накрывает его волнами — тем более. Он видит, как первая капля размачивает лист, как расплываются чернила, превращаясь в грязное пятно, как все его труды медленно мокнут. Видит, как дрожащие руки в суматохе рвут тетрадь с остервенением и старанием, которого так не хватает во всём остальном. Видит, как бумага разлетается клочьями, слышит вибрацию телефона. Имя «Чонгук» и короткое сообщение с простым вопросом выбивают весь воздух. Минги возвращается только вечером, спрашивает, почему у Тэхёна хрипит голос, но тот указывает на окно и обмотанный вокруг горла шарф, прячась под одеялом в своей постели. В холодильнике нетронутый суп, а на столе обклеенная скотчем тетрадь.

_______________

Сноски And I find it kind of funny, find it kind of sad — строчка из песни Mad world — Gary Jules. Ничто не описывает эту главу лучше, чем эта строчка. Ничто не описывает этот фанфик лучше, чем эта песня, под которую я плакал в 15 лет.