Перелётные птицы

Хосок никогда не считал себя особенным человеком. На самом деле, все его познания о самом себе оканчивались довольно примитивными вещами вроде списка любимых блюд или чего-то подобного. Он знал о себе ровно столько, сколько ему позволяли узнать. Вероятно, копайся в собственных дебрях уверенней, ему бы пришло в голову поразмыслить о своей сексуальной ориентации раньше, чем в восемнадцать, это бы позволило избежать некоторых достаточно неприятных и стыдливых ситуаций, через который он бы предпочёл не проходить. И, вероятно, ему бы не пришлось сейчас сталкиваться с тем непонятным, что происходит в голове каждый день. Копаться в себе, узнавать себя — дело, безусловно, полезное, но страшное. Ты ведь человек, тот, который уже не абстрактный, не тот, что оболочка, а в самом широком смысле, в том, где совокупность морали, духовности, интеллекта. Личность. И её нужно изучить, познакомиться, расспросить что да как. А вдруг не понравится, вдруг что-то будет там, в глубине твоих дебрей, что тебя напугает, заставит не спать ночами? У Хосока и без этого ни в одном глазу, потому довольствуется пока теми крупицами, что собрал из вне: от родителей, окружения, тех ребят со двора. Что-то тело подсказало, как во время той самой постыдной истории с Гаёль. Жалко девчушку, она ведь старалась, а он, считай, подвёл, разочаровал. Последнее, правда, если верить родителям, не особенно удивительно. А Хосок такой человек, который привык верить им. Мама с папой ведь врать не станут. Может, и хотелось бы знать себя чуточку лучше, да ресурсов для этих экспедиций совсем нет, у него и без этого иногда как плеснёт, так потом трясётся неделю. И всё же, кое-что не из примитивного Чон о себе знал. Он не особенный и, уже тем более, удивительный, как выразился Юнги буквально минуту назад, заставив бедного парня потеряться в пространстве. На самом деле, Хосок сделал ровным счётом ничего, чтобы его таковым считал человек, встретивший его всего лишь второй раз. Вероятно, у Юнги всё плохо с людьми в окружении, раз для него достаточно пары фраз, которые Чон уже даже не вспомнит, не придав им особенного значения, чтобы считать кого-то удивительным. Удивлён ли Хосок неожиданной встрече в стенах института? Кажется, сильнее, чем должен. Наверное, мыслями он всё ещё в своих страхах, которыми давился той ночью, пока Чимин тихо сопел куда-то в голое плечо. Она была, всё же, куда лучше, чем можно было бы желать и мечтать. Неожиданные мягкие поцелуи, объятья нежные, ласковые, почти убаюкивающие, Хосок бы наверняка впал в дремоту, не упирайся в его бедро чужой половой орган, требующий разрядки. Наперекор устоявшейся традиции секс стал приятным, ему даже не пришлось выдавливать из себя стоны. Те сами наружу рвались, пусть тихо и как-то робко. Это помогло забыться. Но забывать опасно, потому что рано или поздно наступает момент, когда всё равно придётся всё вспомнить. У Хосока он наступил бессердечно быстро. Лёжа в разогретой постели, смотря в блестящий натяжной потолок чиминовой квартиры, его объяло то самое чувство, от которого так хотелось убежать. Оно неприятное, склизкое. А воспоминание о парне с вечеринки его будто бы раззадоривало, раскармливало и придавало сил. Хосок раз за разом вспоминал, как оборачивался к дому, как сталкивался взглядом с Юнги, как в чужих глазах мелькнул странный отблеск чего-то совсем незнакомого и непривычного, чего-то, что видеть не положено было. И теперь, стоять вот так рядом, ловя адресованную ему одному улыбку, казалось неправильным, неуместным. Чувствует себя загнанным, застигнутым врасплох, но Мин будто и это чувствует, перебирает пальцами весь спектр эмоций, задавленных страхом. Для него это будто игра, где он — единственный, кто знает правила. — Я лишь самую малость удивлён, — подаёт голос, — Что ты учишься на журфаке, думал с психологии или философии, на крайний случай с лингвистического. — Я плохо знаю биологию, лингвистика, как наука, не привлекательна, а о философии даже говорить нечего. — Чем тебе не угодили философы? — Я считаю, что философия является главной причиной экзистенциального кризиса, депрессии и зависимостей. Все философы либо пили, либо курили, либо проводили вечера в борделях и, конечно, неустанно страдали. — пожимает плечами и закрывает тетрадь, судя по тому, что Юнги никуда уходить не торопится, повторить конспект ему не особенно удастся. — Серьёзно? Прямо все? — Ладно, хорошо, — сдаётся Хосок, — Только умные философы. — почему-то над этим смеются, хотя он уверен, что не сказал ничего смешного. Юнги приятно громкий, его приятно много и… Он просто сам по себе кажется очень приятным, но непривычным. Тэхён тоже приятный, просто иначе. Тэхён мягче, тише, спокойнее, даже когда смеётся и шутки свои ужасные, совсем не смешные рассказывает. Юнги ярче, звонче, пронзительней. Хосок отвык от таких людей или не успел к ним привыкнуть — пока не особенно ясно. В любом случае, Мин Юнги с социологии — человек, который одним своим существованием заставляет выйти Хосока из зоны комфорта, а он такого не любит. Зона комфорта на то и зона комфорта, чтобы в ней было хорошо, пока как вне — нет. И всё же. И всё же. Хосок продолжает стоять рядом, потому что, пусть признавать и не хочется, но почему-то магнитит. Потому что несмотря на все перечисленные минусы, где разрушение стен его зоны, которые он так бережно возводил, самый большой из, Юнги остаётся приятным. Да и разрушает, чёрт бы его побрал, как-то бережно, почти с любовью и лаской. — Возможно ты прав, но тогда мои следующие слова не покажутся комплиментом, как я думал изначально, — хмыкает Юнги, облокачиваясь бедром о подоконник, — Потому что ты чертовски похож на философа. Да это на него не похоже даже если убрать слова Хосока. Кого вообще может прельстить нечто подобное? У него нет никаких потаённых обид на представителей данного, если можно так выразиться, ремесла. В детстве его не зажимала толпа детишек-платонистов или что-то вроде. Просто они пытаются объять необъятное, мусолят одно и тоже, противоречат сами себе, спорят чего-то, ругаются. Познать мир, тот самый, который, опять же, в самом широком своём понимании, невозможно, человек ни себя, ни ближнего своего познать не может до конца, куда ему до такого величия. И осознать, что познать не удасться — не может тоже. Тут уже эго людское с пеной у рта трясётся. И почему, спрашивается? Потому что корону надели на себя сами, не понимая, что дали её так, поиграть, пусть дитё порезвится, пока может. Ещё немного и её заберут, Хосок искренне не хочет застать на своём веку этот момент. Это всё, безусловно, пугает, но главной причиной является не это. Философия заставляет не только в мире копаться, но и в себе самом, потому что ты — составляющая этого мира и то, что у тебя внутри, начинка твоя — драгоценность, которую почему-то все сами обесценили. А Хосок, мы ведь помним, мальчик запуганный сам собой, он не хочет в себе копаться. Мальчик запуганный, но не глупый ведь, знает, что «сокровище» не понраву может прийтись, а разочаровываться и разочаровывать снова как-то не хочется, и без этого всё мерзко, отвратно, хоть плачь, хоть в петлю лезь, запивая вспышку эгоистичного страха дешёвой выпивкой из круглосуточного. «Человек — единственное животное, которое причиняет другим боль, не имея при этом никакой другой цели.» — так говорил Шопенгауэр, Хосок согласен с ним. От себя только добавит, что человек — также единственное животное, которое причиняет боль себе, имея при этом целое множество целей в своей голове. И это заставляет его задуматься на ту опасную секунду. Хосок много курит, больше, чем следует и для здоровья, и для кошелька. По борделям, конечно, не ходит, пьёт умеренно, зато страдает так, как положено — неустанно, без отпусков, больничных, выходных и перерывов на обед. Так, как полагается всем философам. Гадство. Юнги же думает в эту секунду о том, что в своей жизни встречал много людей. И соврёт, если скажет, что никогда не встречал похожих на Хосока. Он уже видел таких — молодых людей с уставшим лицом и пачкой сигарет в заднем кармане. Общаться с ним чаще всего тяжело. Они себе на уме, закрытые и влажно-холодные. Но этот парень, кажется, стоит на вершине, возглавляя всех этих старцев в юных телах. Смотришь на Хосока и неволей думаешь о том, что тот вот-вот рассыплется пеплом. Тот что-то держит в себе из последних сил будто, но смотришь в эти глаза и понимаешь, что это «из последних сил» длится, в лучшем случае, больше месяца. В худшем — всю жизнь. Он точно не записывает себя в психологи, не берётся анализировать чужое состояние и делать какие-то чёткие выводы. Просто Юнги человек простой и, как выяснилось, наблюдательный. Возможно даже более, чем самому бы хотелось. Он встречает человека, что умудряется понравится ему за каких-то жалких пару минут, находит его вновь и, понимая, что что-то неладно, хочет помочь — как максимум и понять, в чём суть — как минимум. А с Хосоком, Юнги уже знает, минимума достаточно не будет, потому что эгоистично хочется большего, насколько только возможно и даже наличие парня не останавливает. Чимин, насколько была возможность узнать, парень более чем нормальный, отчасти даже хороший, и, если честно, уводить у него Хосока, во всяком случае в прямом смысле этого понятия, он точно не собирается. Но сблизиться с ним, узнать лучше, проникнуться взаимным доверием и, в конце концов, если уж не помочь, то поддержать — никто не мешает. Если только не сам Чон, который не похож на человека, любящего нырять в новые знакомства с головой. Возможно, виной тому то самое неладное, а может характер такой — это ещё неизвестно, но всё, что тайно перестаёт быть таковым рано или поздно. Юнги лишь надеется, что ему хватит терпения и усердия, чтобы это не затянулось. И сил, он надеется, хватит. Потому что историю с подобной завязкой он уже знает.

_______________

Тэхён не привык плохо думать о людях. Он вообще не привык думать о них без прямой на то надобности. Хосок, конечно, в этот список не входит, всё-таки друг, о нём, даже если постараться, не думать просто не выйдет. Оказывается, не думать о Чонгуке не выйдет тоже. Вообще, сложно не думать о ком-то, кто сидит рядом с тобой и уже минут двадцать не сводит с тебя своего взгляда. Тэхён честно пытается абстрагироваться, вникнуть в суть читаемой книги, но когда одна единственная строчка не складывается в его голове, заставляя возвращаться к себе снова и снова, парень просто сдаётся, тяжело выдыхая. Он не понимает Чонгука, возможно плохо пытался, но это не тот человек, ради которого хочется, поэтому Тэхён раз за разом отпускает всю эту ситуацию до нового столкновения там, где не ждал. Как вот сейчас. Почти уверен, что айтишник не является частым гостем библиотеке, в секции исторической литературы. Он без предрассудков, просто знает, где Чон чаще своё время проводит. — Тебе разве не нужно заниматься своими делами? Готовиться к лекциям? — интересуется Тэхён, подпирая щёку как-то обречённо. Оставлять его в компании книг явно не планируют, а, как уже стало понятно, игнорировать чужое присутствие не выходит совсем, если раньше и с другими выходило, то с Чонгуком не получается. Тот умеет даже молча, одним своим взглядом спутать все мысли и заполнить голову чем-то ненужным и отвлечённым, и почему-то всегда именно тогда, когда Киму нужно сосредоточиться, будто специально время подбирает. — Надо, но я правильно расставляю приоритеты, — пожимает плечами и улыбается, обнажая передние зубы, — Сходим выпить кофе? Должен же я отплатить тебе за помощь. — Мне бы хватило и простого «спасибо». — вздыхает абсолютно устало, уже множество раз пожалев о своём порыве, за который теперь расплачивается слишком уж большим вниманием к своей персоне. Естественно, Чонгук не плохой человек, но слишком напористый, его слишком много, а Тэхён не привык к такому типу людей так близко к себе. Не привык и не уверен, что хочет привыкать. У него всё расписано до малейшей секунды — ему нужно везде и всё успеть, и сам этот разговор уже отнял у него слишком много времени, которое планировалось потратить на подготовку к семинару в этот четверг. Но чем он занимается вместо этого? Ничем полезным. Чонгук смотрит на Тэхёна очень пристально, от этого взгляда почти некомфортно, и парень ёжится, чувствуя, будто маленькие червячки под кожей елозят. Сам Чонгук выглядит до неприличия расслабленным и раскрепощённым, будто перед ним старый друг, коим Ким, естественно, не является даже с большой натяжкой. Случайный знакомый — более чёткое описание. Но даже так, поза парня так и кричит об открытости, хоть бери и самые страшные секреты выпрашивай, тебе их на блюдечке поднесут и яркими подробностями приправят. А Тэхён закрыт, руки скрещивает, сидит по струночке, как шаблон прилежного ученика, и от этой картины кому угодно зубы сведёт — молодой парень сидит в библиотеке в своей выглаженной рубашке, на которой ни единой складочки, у Чонгука руки чешутся её помять во всех возможных местах, растрепать уложенные волосы и увидеть на лице что-то кроме нахмуренных бровей и сжатых в тонкую линию губ. Такие губы нельзя вытягивать, прятать. У них есть предназначения куда лучше — открываться в широкой улыбке, изгибаясь то-ли квадратом, то-ли в абсолютно неверной с анатомической точки зрения форме сердца. Чонгук так редко её видел, что запомнить не смог таких мелочей, зато помнит хорошо и отчётливо, что от неё даже в тёмном коридоре общаги стало светлее. Ему не хочется Тэхёна испортить, опустить до уровня простых смертных, что еле живут от сессии до сессии, вовсе нет. Но он выглядит таким зажатым, что хочется схватить за плечи и растрясти, показать хочется, что за стенами института и библиотеки, за корками книг и тоннами конспектов тоже есть жизнь — она разная абсолютна, широкая и необъятная, раскинувшая свои просторы во все стороны. И пусть Тэхён умный, Чонгук это знает, у него по этому поводу ни малейших сомнений нет, но что-то подсказывает, что стоит его выпустить из клетки, в которой тот засел, то он растеряется, как маленький ребёнок в большом продуктовом, отпустивший руку мамы, будет хлопать большими глазами и мотать головой в разные стороны. На это очень хочется посмотреть и стать тем человеком, который не даст ребёнку от страха расплакаться, который научит и покажет — бояться ведь нечего. Вот полки, ты уже мимо них проходил как-то, а вот стенды с твоими любимыми хлопьями, а чуть дальше большой аквариум с рыбами, прислонившись к стеклу носом, ты привлечёшь одну и она подплывёт к тебе, разглядывая с не меньшим любопытством. Он не расскажет, что рыбу потом достанут и заставят задохнуться в раковине квартиры, маленький ещё, сам поймёт позже, когда начнёт ходить в магазин сам, пока пусть думает о чём-то своём, строит добрые теории о причине их проживания здесь, не обращая внимания на тушки в крошке льда на соседнем прилавке. Но проблема в том, что Тэхён похож на ребёнка, которого в этом магазине забыли и который давно знает об участи рыб из аквариума, который, возможно, даже видел, как отец отрубает одной такой голову, а потом просто выкидывает в ведро под раковиной. Как ребёнок, которого давно посылают со списком одного, который знает, где находится каждый отдел, но никогда не бывал в том, где лежат конфеты в пёстрых обёртках. И это, кажется, единственное, что немного пугает в нём — то, что он будто и не был ребёнком. Будто эта тошнотворная белая рубашка к нему приросла, а волосы даже после сна не торчат в разные стороны и не пушатся одуванчиком. Собранность, серьёзность и аккуратность — вещи полезные, нужные и важные, никто ведь с этим не спорит. Но когда они в меру, а у Тэхёна их через край, они ими владеют и пожирают, как паразиты какие, это не дело, это уже болезнь. — Или чай? Что тебе больше нравится? — Чонгук сдаваться не любит и не собирается, не в деле, которое касается одного конкретного студента с факультета журналистики. Он не может сказать, что Тэхён особенный, но. А в этом самом «но» так много всего, что голова взорваться желает, не способная удержать целую вереницу возможных слов после этого союза. Ким вздыхает, снова, с этим парнем не вздыхать просто не получается, даже пытаться бесполезно. — Кофе вполне подойдёт. — сдаётся, даже голову чуть опускает, признавая своё поражение. Наивно надеется, что это займёт меньше времени, чем его попытки сопротивляться.

_______________

Тэхён был занят. Как бы странно и удивительно, но занят Чонгуком. Хосоку очень интересно, как так вообще вышло, что парень согласился пойти с ним выпить пусть и всего лишь кофе. Хотя, все мы уже взрослые люди, когда последний раз кого-то звали просто выпить кофе? Хосок вот, как ни старался, не может вспомнить ни одного случая, где его бы позвали на кофе или чай, а за этим или после этого не прятался секс. Если Чонгук позвал Тэхёна именно за этим, то сегодня ему предстоит крупно разочароваться. В любом случае, как бы он ни хотел, но сейчас ему нужно заботиться о другом. Об уверенно приближающемся Чимине, например. Стоило ему подумать о сексе и вот, пожалуйста. А у Хосока голова болит, она у него болит уже несколько лет к ряду и проходить, кажется, не собирается совсем. А ещё он устал, постоянно устал, у него нет настроения, которое, если честно, неизвестно, когда вообще в последний раз было. И как бы ему не хотелось, парень прекрасно знает, зачем Чимин к нему подходит, знает, что скажет и что предложит, что скрывается за этим предложением. И никаким сном, покоем, чаем и парой таблеток обезболивающего там не пахнет. — Не хочешь остаться у меня сегодня? — предсказуемо, банально, знакомо до неприятного зуда под рёбрами. Хосок не хочет оставаться у Чимина, не хочет оставаться в своей квартирке, на которую каждый раз в конце месяца тратит почти все деньги, даже в живых с каждым днём оставаться хочет всё меньше. — Прости, не получится, — отмазки перебираются в голове с завидной скоростью, чтобы не повторяться в тысячный раз, — Устал сегодня. Чимин хмурится так, будто не верит, может действительно так, а может недоволен, что его планы на секс обрывают. Хосок уже давно не горит желанием разбираться во всём этом. — Ты последнее время сам не свой, — очень хочется как-нибудь саркастично хмыкнуть, кинуть пару колкостей, но вместо этого лишь пожимает плечами. Чимин не верит, что Хосок устал. А Хосок не верит, что Чимин действительно что-то заметил, — Всё хорошо? Этот вопрос, довольно обыденный и, скорее к сожалению, чем к счастью, не несущий за собой искренней заинтересованности, почему-то выбивает из колеи сильнее, чем хотелось бы. Скажи ему, что подобный вопрос от Чимина так на него повлияет, заставит замереть и, кажется, даже перестать дышать на несколько долгих секунд, то не поверил бы. Слышит, как в ушах отдаёт стуком сердца, разглядывает чужие кроссовки и усиленно думает, потому что совсем не знает, что на это нужно ответить. Всё ли у него хорошо? Хосок не уверен, что сам у себя это спрашивал, что уж говорить про других, про Чимина особенно. Когда мы сталкиваемся с чем-то новым, то неизбежно пугаемся: иногда так сильно, что дрожат колени, в горле ком, заставляющий задыхаться, и чувство такое, будто ты вот-вот умрёшь; а иногда он такой незаметный и маленький, что мы не можем его вычленить из спектра других чувств. Но мы боимся всегда, и Хосоку сейчас страшно, потому что непонятно совсем, потому что не было такого, потому что, чёрт возьми, задумался на ту самую секунду. Будь проклято время, честное слово, будь прокляты мысли и секунды, за которые ты успеваешь сделать слишком уж много для такого крохотного себя. Сталкиваясь с неизвестным мы всегда ведём себя по-разному: кто-то рвётся в бой, выставляя грудь колесом; кто-то за такими людьми прячется, зажмуривая болезненно глаза; а кто-то, совсем как Хосок сейчас, думает, что поступает умно, всех и вся пытается обыграть. — Да, — поднимает голову, улыбается, а улыбка страшная, кривая, уродливая и будто отравленная чем-то изнутри, и прямо в глаза смотрит, — Всё хорошо. Некоторые, пытаясь всех обыграть, в проигравших оставляют только себя.

_______________

Сноски Тонущая собака — картина Франсиско Гойя, на которой изображена собака, которая, как бы ни старалась, не сможет спастись, её удел — смерть. Платонизм — философское учение Платона и его последователей, в котором продвигали убеждения о бессмертии души и превосходство чувств над разумом. Платонизм подразделяется на три направления: ранний, промежуточный и неоплатонизм. Про каждый из них вы можете прочесть более подробно самостоятельно, если вам интересно. Артур Шопенгауэр — немецкий философ, мизантроп. Не самая приятная личность (на мой взгляд). Чтение его книг не принесло мне ничего кроме головной боли (и это не комплимент), но я его процитировал, так что будет честным и правильным признать, что некоторые его мысли во мне откликаются.