Хелависия

      Уронила кадушку. Глухой стук, шелест, гром сердца. Схватилась за дверной косяк и дышишь, часто и шумно, так часто и шумно, что напоминаешь самой себе набег морских волн в бурю, которых никогда не видела, и почти забываешь холодное прикосновение тонкой полупрозрачной чешуйчатой плоти к голой ступне. Белая змейка появилась неожиданно, ты заметила её только тогда, когда уже накрыла коварную ногой, отскочила, вжалась в косяк, но не закрыла чёрных глаз - больших, испуганных. Крохотная змеиная головка блеснула каратами, задержала на тебе взгляд, таинственно притягательный, и скрылась в траве. Губы дрожат. - Майюлин? Ты?       Из-за угла появляется молодой человек в рубахе с красным запахом, той самой, что ты шила. Для него... Вернее сначала в распаренном и расплавленном палящим солнцем мире, в котором травинки сливаются друг с другом, а небо вмешивается в лес, появились его серые глаза. А потом фигура, статная и твёрдая. Устойчивости привнёс он в мир, и травинки больше не смешивались, колыхаясь одна от другой отдельно, и небо заимело яркий контур, выделенный для верности чёрным. Поэтому просто смотри на него. Его глаза спокойно встречают и накрывают твои странным стальным свечением, которое снова напоминает тебе морскую волну, чуть кривоватый мощный нос бликует на солнце, губы не выражают абсолютно ничего - примостились аккуратно и плотно сложенной стопочкой над шрамом, которого не было. Внезапно травинки заколыхались в унисон друг с другом, его отросшими белёсыми волосами, выцветшими ресницами под выровнявшийся ритм твоего сердца. Ты смаргиваешь страх и щипаешь себя за мочку, превращаясь в обычную, привычную. Но тут же краснеешь, снова чувствуя рёбрами очертания сердца, бьющегося о кости, не жалея сил. Он рядом, он близко, он смотрит... - Ты что-то говорила, кажется?.. Что-то случилось? - Скажи, какой сегодня день? Он удивляется, губы были готовы к усмешке, которую сдержали. - Двадцатое мая... Девушка вздрогнула. Юноша натренированными всё подмечать глазами схватил это движение и взял в плен, размышлять. - Майюлин?.. - Плохо... - бледные губы почти не двигаются, шепча. Чёрные глаза упали в пустоту и потерялись. Выпутались только разбуженные знакомым грубоватым голосом. - Держи. Это для Бервель?       Девушка кивнула, принимая кадушку с собранными эхинацеей и боярышником. Серые глаза скользнули по чёрной макушке вслед за пробежавшими лучами солнца. Не догнали, остановились на зачине косы и замерли. - Ты опять босая... - А... ты опять... поранился...       "Поранился"... Звучит так просто, так наивно, совсем не так, как ты получал свои шрамы, но единственно правильным образом. Это становится понятно, как только твои глаза обдаёт очаровательной ночью её омутов. Абсолютно чёрные, полные. Сколько раз тебе казалось, что вот-вот чернила выльются и запачкают худые бледные щёки, почти фарфоровые, но теплее. Она внимательно рассматривает. То ли шрам, то ли лицо. Нет, всё-таки душу. А иначе почему сердце стучится так сильно, сильнее, чем в пору недавнего набега, пытаясь добиться ответа, чтобы броситься к ней? Фарфор розовеет и губы двигаются. - Вы задержались... - Да. - Можно будет... обработать твои раны? - Да. - Птицы улетели, слышишь?       Юноша внимательно смотрит на девушку. Рука в руке, палец беспомощно цепляется за палец, белоснежный подол юбки слегка дрожит. - Как... как Ойген?.. - она опускает голову и хватается зубами за губу, как утопающий за спасательный круг. Который ты никогда не видел. - В норме. Сейчас у конунга. - Не нужно было мне ходить босиком... Двадцатое мая... Всегда было трудно понять эту девушку. Ты делаешь шаг на встречу. Такая пылкость совсем тебе не свойственна. - Я сумею защитить тебя! По белёсым губам зарницей пробежала горькая усмешка. Не нравится. Даже злит. Она поднимает голову и делает что-то волшебное, совершенно необыкновенное. Улыбается, смотря прямо в глаза. И вот два чёрных омута превращаются в звёзды, а губы затмевают солнце, сердце окончательно теряет рассудок, крича так, что вибрируют все внутренности, дыхание спирает. Достойна ли воина такая реакция? "Я сумею защитить тебя...". "От него не сумеешь...". "Ох, снял бы ты эту рубаху...". - Ты долго! - Прости. - Не прощу!       Первое, что видится в мутной деревянности избы, - вздёрнутый носик, на котором развернули невидимый транспарант с протестом. Майюлин легко улыбнулась, мягко закрывая дверь, стараясь держать кадушку ровно. - У тебя тут скучно! Умереть просто можно! И темно! И пахнет! - Прости, Бервель, прости... Все вернулись... - девушка поставила тару на стол у окошка, из которого торчит солома. Окошко вливает в горницу голубую воду неба, разбавленную солнечными струями, высвечивающими горы книг и засушенных листочков и разбивающимися на искры о склянки и бутыльки. Недовольная девушка тут же подняла голову, обрамлённую пышными красными волосами, и опалила Майюлин горящими радостью голубыми глазами. - Наконец-то! Значит и она вернулась! Давай же скорее, Майечка!       Черноволосая девушка собрала сетку морщин на лбу, сосредоточилась, скатила руки в тазу с водой, капельки отзвенели солнечным светом и скрылись в небытии избушки. В деревянном блюде тонкие пальцы собрали сок ягод боярышника, растёрли цветы эхинацеи, потом осторожно потянулись за голубоватой колбочкой и вылили прозрачное содержимое в кашицу. - Собрала?.. Собрала?!       Красноволосая завороженно следила за действиями подруги, не смея больше водружать знамёна на курносый нос. Значит Майя тринадцатого ночью собрала её - целебную росу!.. Она удивительна...       Майюлин тем временем подняла блюдо к солнечному лучу, что-то прошептала, улыбнувшись, и повернулась к подопечной. - Давай...       Бервель послушно подобралась, посерьёзнела, прислонилась спиной к брёвнам и вытянула ноги, поднимая бурый подол. Сейчас Майя будет творить чудеса. Она аккуратно возьмёт кашку подушечками пальцев - маленькими, холодными, жёсткими, - перенесёт, кажется, не дыша, осторожно и мягко вотрёт в воспалённую, терзаемую непонятным недугом плоть ноги и снова что-то прошепчет. Её боятся за чёрные глаза и волосы, за бледную кожу, за босые ноги, за склянки, книги, травы. Но особенно за шёпот. Но шепчет она о помощи, просит цветы, ягоды и росу о волшбе, о том, чтобы больше ноги не подгибались, не дрожали от боли, не хрустели коленками. Она ворожит, грешит, но от большого своего доверия к миру, взаимного притом. Сколько раз напоминала она тебе белый цветок на чёрной ветке, тонкой и грациозной, кривой и сухой.       Небо обнимает плечи девушек, пробирающихся вперёд через тонкие станы травинок, горделиво задирающих головками платье. А солнце схватило кого-то за рыжую макушку и потащило навстречу. Порезалось солнце о стальные ножны на кожаном поясе, латные круглые бляхи на грудях, но не ослабило хватку, толкает вперёд и вперёд. - Майя! Бервель! - Паулика!       Смех разбежался по травяному пространству, заставляя дрожать каждый колосок, то ли от ветра, то ли от звука. Объятия дурманили спонтанностью и искренним чувством. От рыжеволосой подруги несло войной, чужими травами и чужой кровью. Но она так и не расскажет, что видела и что делала. В своём первом походе с Ночными Стражами. Майюлин закопала нос в пушистые лисьи волосы, вздохнула глубоко, закрыв глаза. Подбородок упёрся в ключицу, лоснящуюся потом, выжаренным солнцем. Кость задрожала, как струны в фортепиано, которое Майюлин никогда не видела, когда Паулика запрокинула голову со словами сквозь смех: - Ну хватит, Бервель, задушишь!       Руки аловолосой послушно спустились на талию девушки, слишком тонкую, чтобы стать талией обычной матери, слишком твёрдую, чтобы быть талией обычной девочки. Стержень, не грифельный, но железный, проходил через всё её существо. Но то ли от счастья, то ли от жары, кончик стержня, упирающийся в блестящий вздёрнутый носик, подплавился, и в глазах заблестели влажные искорки внутреннего пожара. Они снова вместе - как все эти почти что двадцать лет. Повалиться на траву, сплестись волосами, путая и мешая чёрный с рыжим, рыжий с красным. Расцепить кольца кожаных ножен, освободить розовую влажную кожу с синими пятнами от поножей, отбросить костяные и железные накладки и побежать, побежать, подпрыгнуть и захохотать, пропуская ветряные стрелы сквозь ткань юбки и рукавов... Наконец-то... - Стой, Паулика!.. Нельзя!       Глаза отвернулись от солнца, закрылись, погрузились в красную нереальность, вынырнули, открылись. Черноволосая бежала навстречу, но больше не улыбалась, неся скинутые башмаки. Бледные щёки заалели. Запыхалась. - Нельзя, Паулика! Надень! Двадцатого мая... сегодня крылатые и ползучие невест по ногам выбирают...       Рыжие волосы вздрогнули и задрожали от звонкого смеха. "Ох, Майя!.. Хорошо, хорошо...". И снова смех. Вскрик. - Бервель!       Красноволосая девушка в ужасе смотрела куда-то в траву под ногами, застыв нелепо, углом и ребром. Майюлин и Паулика тут же бросились к подруге, но вросли в землю от громового грохота и вспышки молнии, говорящих по-человечески и очень грозно: - Она!..       Небо скрючилось в свинцовую воронку, земля заколыхалась, как грудь плачущей женщины, крик пронзил пространство насквозь. Что-то чёрное, длинное, блестящее, растущее и растущее вытянулось, обвивая ползучим концом икру девушки, висящую вниз головой и отчаянно размахивающую руками и волосами. Всё плыло и казалось нереальным. Паулика бросилась за мечом, судорожно вдохнув воздух и чуть не захлебнувшись им. Майюлин кусала руку. Чёрное и длинное обрело форму, окончательно поднялось, расправив блестящие кожистые крылья, похожие на паруса. Бервель не переставала кричать, но всё более напоминала муравья на ветке дуба. Чешуйчатое чёрное тело перекатилось радугой под очередную молнию, стянулось, растянулось, вытянулось, поднимаясь всё выше и выше. Паулика щурила глаза, до посинения пальцев сжимая меч. Неужели... - Дракон!.. - прошептала Майюлин искусанными губами, падая на колени и пустыми круглыми глазами вбирая серую бесконечность неба. Рука дрожала, прижатая к груди. Ещё один громовой раскат и чернильница переворачивается, - слёзы сплошным потоком льются в траву. Возвращают целебную росу, взятую тринадцатого...       Небо бьётся в стихии - в истерике. Ветры рвут пространство в лохмотья, бьют по щекам. Ещё два взмаха ресницами - и чудовище с девушкой окончательно исчезли в ледяном свинце облаков... *** - Господин, там пришлые. Назвались Вольгой и Клёске. Конунга требуют...